Из наших тел боги делают тетиву

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес… Марина Цветаева

      Влажное полотенце, которым он утирал пот, свернулось жгутом. Он видел ясно, как при пожаре, что рухнул в пропасть спиной вперёд и разобрал в полёте лишь уменьшающиеся образы тех, кто остался стоять на крутом выступе. От Эрика и Мари, улыбающихся друг другу по-доброму, но и с хитринкой, с подвохом, будто они берегли общую тайну, его не снедал уже ни гнев, ни досада; ему — проще простого — было плохо до того, что он готовился вырвать измотанное сердце. Плохо, потому что причина не ревность, а ложь. Потому что обман и, говоря по-русски, погань. Какую миссию исполняло цирковое представление с травлей единственного злого зрителя? Об одном молил он, об одном страдал, когда Эрик отвечал Мари на журчащую речь: «Не улыбайся, не смейся с ней! Не смейся ни с кем! Не живи, не дыши, пока не смотришь на меня! Или… не завлекай по крайней мере надеждой!..» — вопило и билось в Рудольфе неназванное и редкое по силе чувство, достающееся отнюдь не всем людям, — оно принадлежало не телу, а духу. Эрик проявлял тактичность по отношению Мари, как к человеку, которого опасно и нежелательно обижать, а вот с Рудольфом становился настоящим: иногда мягким, иногда требовательным и суровым, иногда просто его, Рудольфа, человеком; из тех, что пойдут до конца, закроют грудью, спасут великой ценой собственной жизни. В следующую минуту Эрик замыкался, погружался в раздумья, и тогда на его светлом, прекрасном лице закреплялась озабоченность, а в начала переносицы образовывалась маленькая, но глубокая складочка, которую хотелось разгладить большим пальцем. Рудольф не понимал до поры переменчивости в нём, и только знал, что, когда их с Эриком взгляды встречались, напускное спокойствие и приличествовавшая доброжелательность покидала последнего. Улыбка увядала, и на дне глаз гладкой сталью что-то переливалось — то ли требовательность, то ли сожаление, то ли просьба, то ли мистическое заклятие… взаимности.       Осознав своё счастье, Рудольф передумал падать со скалы; он отважился идти долгий путь до земли обетованной, но только вместе с Эриком, с ним одним на всём белом свете. Он находил повадки эмоции-близнеца в Эрике — это доставляло ему величайшую радость и величайшее горе. Эрик не подпускал его. Эрик говорил одним своим ласковым выражением: «Мальчик… милый мальчик, ну зачем тебе это?» — словно лет ему столько, сколько не живут, словно он мефистофельское создание, покушающееся на несмышленое дитя. Даже тоску Эрик перебарывал в своём духе, не делясь ей, — молчаливо и строго, как монах. Мари, случайный гость чужой мистерии, тоже фальшиво играла в триумф и улыбалась жалким подобием улыбки: она знала или догадывалась за счёт интуиции о подводных течениях. Несколько раз во время коротких пребываний наедине Рудольф приоткрыл было рот, чтобы спросить Эрика, правильно ли он всё это время считывал значение всего, что между ними было и могло бы быть. Однако ему не давали вымолвить ни слова: Мари ухватывалась за его — или Эрика — ладонь и бормотала что-то на манер «мои хорошие, мои славные…». Рудольфа затыкали формальными разговорами, чья задача — отвлечь, сбить с толку, запутать. С удивлением Рудольф обнаружил, что больше не ненавидел Мари, потому что на неё (и теперь Рудольф наблюдал это достоверней, чем прежде) Эрик никогда не глядел так, как на него. Это был взгляд со значением: «Наконец-то нашёлся». Проще выражаясь, Мари вызывала у Рудольфа сочувствие и лёгкое раздражение победителя перед побеждённым. Он, пожалуй, рискнул бы и метафорически предложить ей руку, чтобы она поднялась с земли и крепко встала на свои тонкие сильные ножки. Он понимал, что его взяла, но одно обстоятельство удерживало Рудольфа от празднования.       Он соперничал теперь не с ней, выбывшей на скачках лошадкой, а с Эриком. С ним самим за него же. Что за невидаль? Им остался последний шаг — проиграть друг другу намеренно. Ко всем собачьим чертям интрижки. Если Эрик не будет хотеть этого так же, как он, всё потеряет смысл.       Спасение или смерть, всё или ничего. Таков его принцип, и он спасёт — не себя — но его ради него же самого. Он вырвет правду, чего бы это ни стоило. Не сложится, он окажется омерзителен, противен ему, — он утешит себя тем, что попытался.       В конце репетиции Рудольф собрал всю храбрость, какой располагал, и подошёл к Эрику. Мари была тут как тут — вертелась голодной лисицей. Рудольф притворился, что не заметил её.       — Руди?.. — в выжидании произнёс Эрик своим участливым, милостивым тоном, обещающем прощение при любом возможном исходе. Мари, почувствовав натяжение в воздухе, тревожно хлопала ресницами и смотрела поочерёдно то на одного, то на другого. — Всё в порядке?       Как перед нырянием в холодную воду.       Раз…       Два…       Три!..       — Надо поговорить. — Хамская отделка. Чтоб не отвертелся.       Незамысловатые слова ничего не значат для того, кто не умеет прислушиваться к интонациям. Эрик — умеет. Слишком. Норвежская голубизна блеснула. Лёд не таял, а горел. Происходило невозможное. «Уверен?» — спросил в невербальной манере. «Уверен».       — Что ж, раз надо… — улыбнулся Эрик, окончательно и бесповоротно присоединяясь к их заговору.       — Давно надо.       — Давно, — согласился Эрик.       Впоследствии, прокручивая эти воспоминания в памяти, Рудольф сожалел, что поспешил: они не шифровались, и Мари — в малосодержательном обмене фразами — узрела именно то, что и должна была. Подсунутое под нос откровение привело её кратчайшей дорогой к истерике. Рудольф мог только вообразить, как нелепо и глупо они смотрелись, бегая друг за другом этакой цепочкой по гулким просторным коридорам. Мари кричала, плакала и просила «оставить её, оставить, ради бога!». Возвышенному мелодраматизму сопутствовали и сорвавшиеся у неё с языка крепкие выражения в адрес их двоих — невольных зачинщиков. Зрителей, выглянувших из репетиционных залов, набралось прилично. Улучив мгновение, Эрик поймал Мари, обхватил её за талию со спины (совсем как на некоторых репетициях) и, хотя она брыкалась и яростно сопротивлялась, прижал к себе отрезвляюще и крепко, словно собирался чуть-чуть задушить её — не до потери сознания; голова Мари упала, тело размякло, плечи поникли, и она разрыдалась по-настоящему.       Бережно, полагаясь на помощь Рудольфа, подоспевшего с другой стороны, Эрик опустил Мари на пол. Ноги её подкашивались, поэтому они усадили её на лавку. «С-сами виновата… сама…» — шептала она бледными губами, а Эрик гладил её по руке. Пребывая растрёпанными чувствами и мыслями в каком-то дымчатом состоянии, Рудольф принёс Мари воды. Она пила, шумно глотая.       Рудольф заметил, сколько любопытных глаз на них устремлено, и прикрикнул: «Ну что? На что устав… уставились, а, любезные?» Как ни странно, это повлияло на зевак. Многие скрылись.       Пока Мари приходила в себя, Эрик и Рудольф сидели рядом с ней на корточках, как нашкодившие дети перед несчастной матерью. Эфемерная вина за несуществующее преступление давила на них недолго. Когда Рудольф от нервозности случайно задел пальцами ладонь Эрика, тот быстро, но с жаром пожал его руку, как будто говоря: «Нормально. Это нормально, Руди».       Через добрые несколько часов Рудольф и Эрик стояли у входа и дышали свежим воздухом, который был им необходим после случившегося; накрапывал дождь.       — Дальше-то что? — глядя перед собой, буркнул Рудольф. Он не до конца отделался от робости.       — Дальше… — эхом отозвался Эрик. — Выпить пива хочу с тобой, горе моё. Тут в двух кварталах. А там посмотрим.       Рудольф подошёл к Эрику так, чтобы их верхняя одежда соприкасалась, и просяще заглянул в его глаза.       — Без шуток?       Лёд горел…       — Какие уж тут шутки, Руди.