Белый этюд: Ночи для синих птиц
30 мая 2022 г., 01:17
Что одинаковость нам может дать? Лишь ощущенье замкнутого круга. Марина Цветаева
Французские ночи отличались девственной прелестью и нежностью сиренево-синих мазков, но Эрик не сумел по достоинству оценить её, для него она означала череду прогулок, похожих на сон после мучительных репетиций, и бессонниц. Мазутные провалы очей, иногда злых, иногда устало-раздражённых, иногда восторженных, выели его до пустоты с алчностью, не желая делиться, и разбросали взамен уродливые куколки, из которых со дня на день попросятся, точно из люльки, окрылившиеся и обзаведшиеся усиками химеры из страхов, страстей и сумятицы последних месяцев. Прекрасные мотыльки поражали вирусом безумия всё, чего касались их струнные лапки. Через симптомы, завёрнутые в шаль паллиативов-слов «я не такой», Эрик проклинал себя, заинтригованно определял степень ухудшения собственного состояния с той самоистязательной простотой, с какой пьяница ждёт цирроза печени, а курильщик рака горла, — и был полон решимости то подсобить сразившей его паразитической напасти, то яростно с ней сражаться, то внутренне стенал от огорчения; он редко испытывал гнев, и в настоящий момент, когда это чувство так требовалось ему, чтобы выплеснуть накопившиеся переживания, его заражённый организм отвергал любую злобу, как желудок истощённого отвергает пищу. Сначала следовало выявить причину, а она витала прямо перед ним вместе с образом одичалого, дивного, пугающего и дьявольски одарённого ребёнка с непростым прошлым. Руди ещё дитя, — повторял про себя Эрик. Ещё дитя, хоть он мог сколько угодно подкидывать балетной труппе поводы обсуждать его личную жизнь, мог без смущения пожирать Эрика взглядом, мог провоцировать его на реакцию. Рудольф был нахальным ребёнком-гедонистом, к которому подбирали оправдание — не ведает, что творит. Эрик не раз пытался объяснить Рудольфу, что иногда лучше сбавлять обороты и давать себе отдых от «буйств». Рудольф только поджимал губы, словно ему советовали что-то в высшей степени оскорбительное и непристойное. Непристойное и Рудольф давно ходили под руку. Эрик действовал из добрых побуждений. Эрик заботился о Рудольфе (как наставник, как старший товарищ, убеждал он себя). Он думал о нём постоянно, днём, среди многоцветных европейских улиц, и ночью, в тихом уединении, во время танца, в разгар репетиции и после неё; в стенах номера отеля он оставался один на один с прогрессирующей одержимостью. Он сходил с ума от Рудольфа. Он хотел, чтобы Рудольф принадлежал ему. Он даже был готов отдать себя этому юнцу с вечным штормовым предупреждением вместо выдержанности и терпения, необходимых взрослому человеку. Эрик хотел Рудольфа во всех возможным значениях, и, проговаривая это мысленно на грани реальности и полудрёмы, он в ужасе вздрагивал и осыпал себя отборными упрёками. Мялось влажное одеяло, распахивалось окно. «Это работа, этот график… я просто измотан… Я не… из этих». Бутылка виски манила, но он сдерживался, памятуя о том, как трудно ему останавливаться — всё равно что передумать приземляться во время гранд-жете. Рудольф Нуреев затмил разум Эрика, ослабил его бдительность, и Эрик слишком поздно спохватился, чтобы воспрепятствовать распространению болезни, долго никак не проявлявшейся. Ему нравились женщины, и в этом Эрик не сомневался. Но он также не мог утверждать, что ему были абсолютно безразличны в сексуальном плане мужчины. Когда настырная и непристойная мысль о Рудольфе в таком плане возвращалась бумерангом, Эрик, воображая ситуацию, не чувствовал ни малейшего отвращения. Стыд, однако, оставался, как и недоверие. Можно ли рассчитывать на Рудольфа? Стоит ли оно того? Стоит, — отвечало само его тело при воспоминании о порывистых движениях, о белых зубах, о смуглой коже, обтягивающей каждую мышцу, о подростковой ранимости и взбалмошности, об очаровательной привычке прятать злую слезу в уголке глаз. Руди был… ох, каким он был порой. Таким, каким Эрику никогда не стать при всём старании. — На кой сопротивляться, если так приятно покориться? — выразил Рудольф кредо однажды, когда они вместе прогуливались по мосту. Мари тогда попросила их проводить её. Отчего Рудольф так быстро согласился, Эрик не знал — но смутно догадывался о том, что его личное участие в этом глупом мероприятии имело для Рудольфа значение. «Кем она себя возомнила? Кармен?» — презрительно отозвался как-то о Мари Рудольф. Он её не переносил. И всё же исполнял поручения лже-обожателя. Зачем? Какие планы составлялись в этой татарской голове? — Потому что, — осторожно начал Эрик, глядя на блики бело-розовой воды залива, — всё имеет свою цену. Бунт влечёт за собой серьёзные последствия, Руди. Когда они находились близко, как сейчас, Эрик всё глубже проникался осознанием алогичности своих действий; он должен был бы отстраниться от Рудольфа, дать себе возможность перевести дух, заглушить вспыхнувшую симпатию или жёстко подавить её при помощи увеличения дистанции. Он не сделал ничего и тем самым подписал приговор: канул в бездну имени Рудольфа Нуреева. В эту бездну когда-то наверняка упал и метеор, на которой прибыл этот мальчик-звезда. Периодически Эрик думал о том, чтобы рассказать Рудольфу если не всю правду, то хотя бы необходимую часть. — Эрик, — настойчиво позвал Рудольф. — Эрик!.. Ты… ты здесь? Эрик посмотрел на Рудольфа. — Извини. Я никудышный слушатель. Позор мне. Так что ты говорил? Взгляд Рудольфа был обволакивающим, полным обречённости всеми покинутого человека. Взгляд самоубийцы. — Ага, повторять теперь, — проворчал он. — Ничего я не говорил. Ничего! — Это было важно? — с сожалением предположил Эрик. Он уже досадовал на свою задумчивость. — Я ж сказал — ничего! Ничего я не говорил и повторять не стану! — Прошу тебя, не кипятись, мой друг. Я отвлёкся — только и всего. — Думал о Мари? Многовато ей чести… — «Да он её ненавидит», — догадался Эрик. — Не о ней. О тебе. Эта неожиданная честность обескуражила Рудольфа, потому как её он совсем не ожидал; он приоткрыл рот, но тут же закрыл его, нахмурился и тряхнул головой. — Что, опять я делал что-то не так? Вспоминал мои ошибки? — Я указываю на недочёты, в не на ошибки, Руди. Это путь к совершенству. К огранке алмаза. Ты можешь гнуться сколько угодно, но в глубине души ты знаешь, что я прав. — Прав в чём? — В том, что твоё эго застилает тебе глаза и не даёт увидеть… — Даже если так, то… то… Почему ты так жесток?.. — выпалил Рудольф, и невольная жалобность зазвенела в его восклицании. — Со мной? — «Почему я так жесток?» — повторил вопрос Эрик. Он понимал, что иногда пересекал тонкую грань между твёрдостью и деспотичностью. Но Рудольфу ли учить его морали? — Руди, ты же знаешь, я не хотел… — Знаю. Забудь, — отрезал Рудольф. Такие короткие размолвки между ними не были редкостью, однако всё уходило в прошлое, а в настоящем оставались они — и только они имели значение. Порой Эрик хотел выплеснуть накопившееся и наконец-то объяснить: «Руди, я злю тебя, потому что знаю, что ты поддашься. А ты должен быть сильней. Руди, ты для меня больше, чем ученик. Ты мой пьяный корабль Рембо…» Увлечённые романтической поэзией поняли бы силу этого признания. Рудольф не оперировал красивыми сравнениями. Он не читал стихи наизусть, но ему это и не требовалось. Он рубил с плеча. Он говорил то, что было у него на языке. Однажды Рудольф поделился, что скучает по настоящим белым ночам, и тут же добавил — Эрик восполняет ему их. «Ты похож на бесконечную белую ночь, — заметил с необъяснимой горечью в голосе. Но после он уже усмехался. — Ты моя… как это будет?.. карманная? Карманная белая ночь». Эрик знал, что таких слов ему уже не забыть. И он знал, что этой ночи суждено закончиться, как и другим, а они так и не приблизятся к её разгадке.
