Без границ

Открываю глаза. Темно. Взмах руками, и я объемлю одиночество. «Нельзя объять необъятное!» Козьма, вы были правы, нельзя. Кто-то сказал, что звуки и запахи – это признаки действительности. Я ничего пока не вижу, но слышу тонкий звук, как будто тихий свист и шорох. И запах чувствую. Вдыхаю полными легкими приглушенный аромат розы и корицы, он такой протяжный и упругий, не резкий, а обволакивающий - запах запертого пространства. Запах пыли и тлена. На пастели с египетским сюжетом, что еще может казаться? На постели? Подо мной нет никакой постели, такое ощущение, что я лежу на голом каменном полу. Он холодный, но сухой. Где я, куда попала? Мысли мечутся в черепной коробке, словно шарик в рулетке. Чет, нечет? Первое желание кричать, проходит, появляется более здравое соображение. Нужно перестать метаться, успокоиться и постараться приглядеться. В темноте на уровне примерно человеческого роста слабо виднеется светлое пятно в клеточку. Н-да! Неутешительно, когда понимаешь, что пространство, в котором ты находишься, всего лишь тюремная камера. «Сижу за решеткой в темнице сырой…», Слава Богу, здесь сухо. Но темница, есть темница. Дверь должна быть напротив. Глаза постепенно привыкают к темноте, теперь можно встать и постараться объемлить объемлемое пространство. Начнем с двери, она деревянная, окованная толстыми железными пластинами. Для таких выводов глаз мало, приходиться ощупывать руками. И точно также руками за стены и по периметру, чтобы понять в каком пространстве я нахожусь. И потом, такое занятие не дает сразу же сойти с ума. Вам когда-нибудь приходилось просыпаться в темнице? Если вы легли спать в темнице, то это нормально в ней и проснуться. А вот если вы заснули в своей постели, мягкой удобной, такой привычной…, можно думать, что это всего лишь сон. А если не сон? Нет способа, чтобы знать стопроцентно спишь или не спишь. Я прихожу к выводу после нескольких минут блуждания на ощупь, что темница невелика, восемь на десять шагов, в правом углу от двери лежит куча полуистлевшей соломы. Стены каменные, как и пол, сидеть и лежать не на чем, только на полу. И дверь, разумеется, закрыта намертво с той стороны. Можно сесть и спокойно заняться умственным трудом, по крайней мере, попытаться вспомнить, что было до этого. Как я умудрилась тут оказаться? Западня, каменный мешок, и у меня нет совершенно ничего, ни толстого вязального крючка, ни железной ложки. Я передергиваю плечами, здесь довольно прохладно, а на мне всего лишь шелковая сорочка и такой же халат, отделанный кружевом, хорошо, что и то и другое до самых щиколоток. Но я босиком. Какой-то кошмар, из теплой постели прямо в холодную тюрьму. Чертовщина! Я помню только сладострастие бытия, но нельзя же за это человека бросать в темницу? И потом, это было обоюдное желание. Что-то никакой вины за собой я не чувствую. Только досаду: как пить так за мой счет! А может, в пылу страстей я что-нибудь несусветное попросила и уже расплачиваюсь за свою дерзость? Как будто у меня не было иных обычных способов получить желаемое? В конце концов, можно было продолжать жить, каждый раз вздыхая у зеркала, увидев на лице очередную морщинку. Хотя и седины никакой нет, а все же бес в ребро! Какое ребро, прямо в голову. Спокойствие, только спокойствие, я просто сплю. Жалкое утешение, когда мерзнуть ноги и ужасно хочется пить. «На земле весь род людской…». Так, так… Ну, если все идет по сценарию, то в скором времени герр Брюс должен прийти на свидание и попытаться умыкнуть меня отсюда, взамен на что-то существенное. Поторгуюсь. Я ухмыляюсь в предчувствии словесной, а может, не только словесной перепалки. Подогревать себя подобными мыслями – ощутимое утешение. По-моему, пол стал теплее. В таком случае нужно запастись терпением. Имей терпение? – Имею. Запас моего безграничного терпения иссяк, мне начало казаться, что я проросла корнями в этой темнице, иссохла и зачахла. Меня никто не кормил, ни глотка воды! Здесь даже крысы не водились. Я оглохла от тишины и с тоской вспоминала графа Монте-Кристо и пани Иоанну! Больше никого не могла вспомнить. Обезвоженный организм перестал сопротивляться, и только мозг бредил или бродил, но не в поисках выхода, а просто блуждал без всякой цели. Вспоминалась и грезилась всякая ерунда и глупости. В них вплетались шорох и свист, ставшие как будто отчетливей и ближе. Я прислушалась, потом поползла вдоль стены, прислоняясь ухом к каменной кладке то там, то здесь. Моментами у меня не хватало сил ползти дальше, я старалась не смотреть на свои руки, ставшие сухими как пергамент и тонкими как веточки. Звук шел от той стены, где лежала солома. Я лежала и слушала, пока не сообразила поскрести ногтями по камню. Слишком тихо. Кулаком в стену! Ничего. И я тихо заскулила, плакать слез не было. Дура, нужно было кричать с самого начала! А теперь нет сил, чтобы кричать, только хрипеть: «Я здесь». И темнота. Спасительная темнота. Надеюсь, что проснусь. - Марго, очнись! Кто-то немилосердно меня трясет, мои засохшие мозги могут высыпаться через уши, так как мой рот плотно закрыт – сухие губы словно срослись. - Марго! – в голосе никакой насмешки, только отчаяние. Медленно открываю глаза. Светлое пятно перед глазами постепенно приобретает форму знакомого прямоугольника в клеточку. Опускаю глаза вниз…, о, черт! Я не доставлю тебе такого удовольствия, Брюс, видеть меня мертвой. - Марго, наверное, в соседней камере, Брюс, меня зовут Шенди, запомни. - Шенди, - радостно шепчет он, - ты жива, слава Богу. Он прижимает меня к груди, она пахнет пылью и потом. Роза и корица. Запах запертого пространства. Таращусь обалдело в каменные своды потолка. Знакомая паутина в одном углу. Интересно, чем питается здесь паук? - Пить. Ужасно хочу пить. – Бормочу я и не могу удержаться, чтобы не сказать. – Все-таки, ты переигрываешь, черт. Какого черта мы здесь? Страдания слаще, чем самые изощренные исполненные желания? Мне надоело страдать, хочу быть пресыщенной от удовольствий. Какой же ты черт, Брюс, какой же ты черт! - Тише, потерпи, - говорит он и гладит по спине рукой, - какой, какой, пыльный и грязный. Еще заросший и голодный. - Сделай хоть что-нибудь! - Пытаюсь. Темнота. Открываю глаза, устало оглядываюсь. Это другая темница, она как будто бы больше, в ближней стене виднеется черная дыра размером со средний телевизор. Рядом с ней лежат кучкой несколько камней, по-видимому, раньше они были частью стены. Поворачиваю голову вправо и некоторое время ошеломленно смотрю на картину, представшую моему взору: Брюс висит на стене. В виске тупо стучит одна мысль: «Стоило из-за этого тащить меня сюда!» - Брюс! – шелест губами. - М…, Шенди, очнулась? Он спрыгивает со стены идет ко мне. Пыльный, грязный, заросший, не врал, значит. Черная майка стала темно-серой и в двух местах порвана. Достаточно длинные волосы и борода, тоже пыльные и грязные. Он в черных боксерах, ободранные коленки переходят в волосатые икры, которые заканчиваются черными носками и пыльными черными туфлями, теперь уже не щегольскими, а изрядно потрепанными. Странный вид. - Что ты делаешь? - Что-то пытаюсь, - говорит он, облизывая сухие красные губы, - пытаюсь расшатать решетку, вроде поддается. - И все? – протягиваю я разочарованно. – По-другому не можешь? - Не могу, - он смотрит хмуро, - это твоя тарелка. - Я тоже не могу. – Вздыхаю я и спрашиваю без всякой надежды. – Это не сон? Он ничего не отвечает, возвращается к своему занятию. Ремень и скрученные джинсы перекинуты через решетку, он подтягивается на них и снова повисает на стене почти под потолком. Я всеми силами пытаюсь проснуться. - Почему нас не кормят и не поят? Это уже перегибы, даже в настоящей тюрьме были более жалостливы к заключенным. Я подам жалобу, когда проснусь! Он отвечает не сразу, усиленно пыхтит. - Кому? Здесь больше никого нет, мы здесь одни. – Кричит Брюс, повисая на руках. Решетки в проеме окна нет, как нет и ремня с джинсами. Он спрыгивает на пол, потирая ободранные ладони. - И как мы отсюда выберемся? Я пытаюсь сесть, понимая, что каким-то образом придется забираться на это окно. Это пока единственный реальный выход отсюда. Что там за окном, я еще не знаю, но хочется верить, что как только я там окажусь, мир ляжет у моих ног послушным котенком, даже если я соберусь дать ему пинка. О, как зудит моя правая нога! А что же достанется Брюсу? Поцелуй? Нелепо. Пощечина? Примитивно. Я буду мучить его своей загадочностью, разгадывай, милый. Разгадывай…, не разгадаешь, я и сама не знаю ответа. Брюс проводит по лицу тыльной стороной руки, вытирая пыль и пот. Становится на колени передо мной, убирает волосы с моего лба, такие знакомые движения – пролог перед актом. Я облизываю шершавым языком шершавые губы. - Это обязательно сейчас? – задаю я вопрос, который сразу же кажется лишним. Он не отвечает. Смотрит на меня такими серыми глазами, как грозовое облако, из которого вот-вот хлынет дождь или сверкнет молния. Поцелуй как водка обжигающий горький. Объятия – кандалы, скрепляющие узами два одиночества. И слова, переводящие язык сердца на обычный человеческий, - пища для мозга раз нет никакой другой. - Ты мне нужен, мне кажется, что я уже не смогу без тебя. Мне кажется, что я… - Тише, - никакой иронии в голосе, только нежность, - тише, любимая. Во мне нет жидкости, чтобы плакать от счастья. Я хотела всего лишь, а…, о, Брюс! Я сижу на подоконнике и смотрю из окна на мир. Собственно, это даже и не окно, а так дыра в стене. Картина передо мной и подо мной мало утешительная. Я сижу примерно на высоте пятиэтажного дома, внизу в отвесную стену бьют волны. Море, если это море, слегка штормит. Водное пространство нигде не кончается, до самого горизонта вода. Смотрю на Брюса, он ждет, когда я подам ему руку. - Пожалуй, я столько не проплыву. – Говорю я ему. - Там где-то должна быть лодка. Падай мне руку и постарайся не свалиться. - Лодка? А чем ты ковырял стену, не ногтями же? – я рассматриваю углубления, в которых когда-то были прутья решетки. - Спицей, - он крепко держит меня за руку, - упрись ногами в стену. - Спицей? А где ты ее взял? Пока мы осторожно размещаемся в проеме окна, он молчит. Наконец, мы можем перевести дух. Я стараюсь не смотреть вниз, а представить, что придется туда прыгать, мне вообще страшно. - Здесь до тебя была замурована вязальщица? – спрашиваю я. - Что? – сначала не понимает он. – А! Нет, это твоя спица, они лежали на нижней полке журнального столика. Шенди? Наверное, у меня дурацкий вид, я раздумываю, задавать еще вопросы или стоит воздержаться. - Ну, конечно, после пани Иоанны это самое удобное орудие, чтобы выбраться из темницы. Только вязальные принадлежности: толстые пластмассовые крючки и тефлоновые спицы. Мне кажется, что их должны раздавать каждому заключенному вместе с вязанием, как обязательный атрибут заточения. - Иронизируй, только спица была стальной. – Усмехается он. - Разумеется, - соглашаюсь я, - стальная спица гораздо надежней, чем заклинание. Лучше объясни, как мы должны спуститься, мне страшно сказать прыгать, я даже вниз лишний раз боюсь посмотреть. - Не смотри, крепко меня обними и постарайся мне не мешать, в воде тоже. Просто доверься мне. Хорошо? - Хорошо. Поэтому ты решил …, - я киваю в сторону камеры. - На всякий случай. – Кивает он в ответ. - Вдруг это последний. - Вообще-то, обычно перед смертью смертники ели, - вспоминаю я. - Кому как. – Улыбается он. Мелодия без звука в улыбке и глазах. Разве так бывает? - Гуно? - Нет, - он качает головой, - Глюк. Держись. Я не смотрю и не думаю, куда мы летим, в глубине души надеясь, что у Брюса внезапно вырастут крылья, и он плавно опустит меня на твердую землю. Это же сон, а во сне все можно! Во сне ли? Все мои засохшие внутренности сжались от ужаса, хотя казалось, что сжиматься уже дальше не куда. Удар. Холодная вода смыкается над головой. Я захлебываюсь слезами и водой. Только не разжимать рук. Если я утону, то только вместе с тобой, жалкий ничтожный бес. - Шенди, успокойся, все обошлось. – Брюс гладит меня по мокрым волосам. Мы сидим, прижавшись друг к другу, на небольшом скалистом уступе у самой стены. Меня слегка знобит, это даже странно, после такой холодной ванны нужно было бы трястись и стучать зубами. - Ну, зачем, зачем? – всхлипываю я. – Не понимаю, зачем? Я ужасно выгляжу, у меня нет сил, и вообще, мне плохо! Верни меня к зеркалу, ничего больше не хочу. Не хочу такой ценой. - Какой? Не хочешь посмотреть на меня, чем тебе не зеркало? Поднимаю голову и смотрю. Глаза – зеркало души, не может быть, чтобы у бездушного беса были такие глаза – самой задушевной тональности. Не очень уверенный взгляд, но полный надежды. - Брюс? – я надрывно всхлипываю. – Глюк? - Глюк, - соглашается он. – Эвридика. Он прижимает меня к своей груди и ждет, когда я успокоюсь. Эвридика? Я тень в царстве мертвых или только свое отражение? Зачем меня так мучить? Падение как рождение, во сне не помнишь прошлого, все сразу как настоящее. Там, в реальности мне всегда хотелось казаться сильной, никому не показывать своей слабости, а что же здесь я распускаю нюни? Я поднимаю голову. - Все будет хорошо, - говорит мой мучитель и целует меня в нос. – Имей терпенье. - Знаешь, сколько ты мне должен? Я просто стояла у зеркала, - я слегка начинаю злиться, добавляю, - во сне. Это хуже всякой действительности, там меня никто не сажал в тюрьму. Разве я заслужила это? - Нет. - Тогда чего ты хочешь от меня? - "Что дашь ты, жалкий бес, какие наслажденья? Дух человеческий и гордые стремленья таким как ты, возможно ли понять?" Пытаюсь понять, каких наслаждений ты достойна. - Хм, со времен Гете бесы поумнели? Значит, хочешь понять, а совратить не пытаешься? - Пытаюсь. – В его улыбке привычная ирония. - Что-то не в той последовательности. Вода была, а где же огонь? Мне предстоит еще пережить пожар? - Разве ты его не пережила? - Ты хочешь сказать, что…, - я удивленно смотрю на него, - какие-то странные у тебя представления. - Странные? - Для беса странные. Такая тонкость чувств и изощренный ум. - У меня степень магистра. – Усмехается он. - О! У меня тоже высшее образование. Квиты. И все же даю тебе возможность исправиться. Последнюю возможность, учти. Иначе… - Что? - Честно говоря, я уже так привыкла к тебе, что даже не знаю, что буду без тебя делать. – Теперь усмехаюсь я. - Квиты. Плывем? - Я хочу пить. - Пей. – Он кивает на воду. – Вода пресная, это озеро. - Твои проделки? - Нет. – Смущенная улыбка, а может, снисходительная усмешка. – Не успел. Природа постаралась. - А! Я накланяюсь к воде и зачерпываю воду ладонями. Пью медленно, несколько раз повторяю эту процедуру. Вода холодная, вкусная, никак не могу напиться. Когда мы плыли, я даже не поняла, что вода несоленая. Вообще-то, я не плыла, а всего лишь держалась за спину Брюса. Странный он какой-то, двойственный, не поймешь, что он сделает в каждый момент, поэтому я все время настороже и не теряю бдительности. Нужно хотя бы убеждать себя, что еще стараюсь изо всех сил быть бдительной. Вздыхаю, как все-таки мужчина действует на женщину, она даже соображать перестает. Конечно, не любой мужчина, а тот который…. Ага, Брюс уже, значит, который? Как все-таки быстро я сдалась, стоило пару раз поцеловать, приласкать. А тюрьма? Какие еще планы он вынашивает? Я оглядываюсь на него с подозрением. - Не перестарайся, после долгого воздержания много пить нельзя. - После долгого воздержания я бы почистила зубы и помылась. Слово «воздержание» действует на меня негативно, я смотрю вверх, туда, где были наши темницы. Тюрьма, скорей всего, представляет собой квадратную башню, стены которой местами обрываются прямо в воду, и только в одном месте, там, где мы находимся, есть неширокий уступ. Наверное, где-то рядом есть вход в башню, но нам он уже не нужен. Теперь я знаю, что такое настоящее воздержание – это когда нет никакой возможности что-то сделать. Никакой возможности ни физической, ни умственной. Может быть, со временем, мумифицировавшись заживо, я бы обрела необходимое состояние нирваны, преисполнившись силой духа, но я всего лишь слабая женщина, которая еще не потеряла вкуса к жизни. Я болтаю руками в воде, а потом набираю целую пригоршню и плещу себе в лицо. Освежиться, остудиться? Да хотя бы прийти в себя. Вода стекает за ворот мокрого халата. - На тебе одежда еще не высохла после купания. – Полуулыбка на его губах. – За что я тебя люблю, так это за безграничный запас иронии, другая на твоем месте давно бы уже выдохлась. - Другая!? – наверное, в моем голосе слышится ревность. - Только ты! – быстро восклицает он. – Плывем? Лодка качается в двух шагах, она привязана толстой веревкой к кольцу в стене. На дне лежит пара весел. Я усаживаюсь на носу, без слов даю понять, что ни одного гребка не собираюсь делать, хоть потоп! Брюс размещается на корме. Куда мы плывем, я даже не спрашиваю. Наверное, он знает куда, а мне, честно говоря, после заточения все равно, лишь бы была твердая земля и нормальные жизненные условия. Есть, пить, приличная комната, пусть даже одна на двоих, я не против того, чтобы делить ее с ним, ванна или душ, чистая удобная одежда, желательно по моде, но сойдет и простая. А еще бы в парикмахерскую, маникюр, педикюр, массаж, косметические процедуры, макияж…. И высший пилотаж! Смеюсь. Брюс смотрит на меня, прищурившись. Я подмигиваю ему и кручу пальцем у своего виска. Он не выдерживает и тоже смеется. Как много мне надо! И так мало! Не помню, сколько мы плыли, я начала клевать носом. Потом свернулась калачиком на дне лодки, и забылась глубоким сном.