Без границ

- Шенди, открой! Дверь шкафа трясется, неужели замок не выдержит? - Шенди, пожалуйста! – уже устало, но не менее настойчиво. - Коша, кошенька… Я прижимаю кота к себе, трусь лицом о его усатую морду, потом натягиваю одеяло на голову, чтобы не слышать этой возни в шкафу. «Какая же ты сволочь, Брюс! Хотел сдать меня за здорово живешь, - бормочу я в одеяло, - сгинь, нечистая сила! Отче наш…» Я торопливо шепчу слова молитвы. Я знаю, нужно закрыть глаза, подойти к двери, распахнуть ее без тени страха. Страх плохой помощник даже во сне. Войти по ту сторону и уничтожить все, что я выпустила на волю. Надо только закрыть глаза и вернуться в сон. Прямо туда в темную комнату, где стоит зеркало. Это просто, стоит попробовать раз, другой…, у меня же всегда получалось вернуться. Открываю глаза. В дверь продолжают стучать, не просто стучат, буквально ломятся. «Изыди, сатана», - всхлипываю я и окончательно просыпаюсь. И тут только понимаю, что стук раздается из прихожей. Нервно чертыхаясь, подскакиваю, иду к двери. За порогом разъяренный Брюс в темном костюме типичного клерка с портфелем в руках. - Оглохла! – накидывается он на меня. – Звонка не слышишь? Я отбил все кулаки! Кровать не за сотню миль, могла бы проснуться! Он швыряет портфель на стол, сам бросается в кресло, нервно сплетает пальцы рук. - Сделай, пожалуйста, кофе! Если ты, конечно, не очень замучилась спать! – он яростно сверкает глазами. – Я устал! Безумный день и чертова работа! Марго, кофе! Это не просьба, это приказ. И обвинение, что он устал на своей чертовой работе! Он подтверждает, что работает чертом, хм. Или прокурором? Разве черти устают? Я молча подхожу к шкафу, распахиваю дверцы. Мой шкаф не закрывается на ключ, в нем висит моя одежда… на одной половине, на другой – одежда Брюса. - Марго! – раздается за спиной. Я вздрагиваю. - А где кот? - Какой кот? У нас нет кота, если только ты не успела завести его в мое отсутствие. Терпеть не могу кошек. – Говорит он раздраженно. – Марго, я, кажется, просил кофе. Сажусь на край кровати и горько плачу. Я хочу вернуться домой и не знаю, как это сделать. Сворачиваюсь клубочком на кровати и плачу, безудержно плачу. По комнате разноситься запах валерианы. Брюс поворачивает мою голову так, что я не могу вырваться, к губам прижимается холодный стакан. - Выпей. Между всхлипами торопливо глотаю воду. - Верни меня назад, пожалуйста. – Прошу я, глядя в его безжалостные глаза. – Пожалуйста, Генри. Это был просто сон! Я не выдержу! Он опускает мою голову на подушку, поднимается, медленно ослабляет узел галстука, расстегивает манжеты рубашки. - Смотри поменьше телевизор перед сном и не пей больше снотворного, на ночь глядя. Ты слишком много спишь! – Произносит он устало. – Иногда мне кажется, что ты все время спишь. Он смотрит на меня так, словно видит впервые, не то удивленно, не то с подозрением. Или разочарованно? Так трудно уловить в его взгляде настроение. Внутри меня тишина, я больше не слышу музыки в себе. - Пожалуйста, Генри! Я хочу проснуться! К черту Глюка, к черту Фауста…, у меня было обычное женское желание. Это Фауст был как баба! - Это Гуно. И Гете: «К чему тут баба — непонятно! Свари напиток сам, без лишних слов». – Брюс издает нервный смешок. – Какая ты все-таки никчемная баба, Марго! - Совсем? – всхлипываю я. - Ну…, - протягивает он неопределенно, - иногда. Он уходит на кухню, напевая: «На земле весь род людской…». Я продолжаю лежать на кровати. Надо бы подойти к зеркалу, проверить, есть ли в нем мое отражение. Да, и про тень не забыть. Но я лежу. Доигралась, дофантазировалась. Что делать? «Любит – не любит. Тьфу! Значит, Марго? Прощай, Шенди!» Вытираю слезы, внутри еще противно, но уже спокойнее. Тоскливо оглядываю стены спальни в бежево-розовых тонах. Как-то банально все выглядит. И мебель так себе, пожалуй, мрачновата и старомодна. Только журнальный столик оригинальный, совсем не в тон остальной мебели: металл и стекло. Вообще-то это кофейный столик, весь угловатый и низенький, но на столешнице нет никаких кофейных приборов, только клубок былых акриловых ниток с двумя спицами. Мне казалось, что ад должен быть более экзотичным. Кто я теперь, бездушная тварь, и где? - Кофе хочешь? – доносится из кухни привычный голос Брюса. – Могу принести в постель. Брюс…, жалкий бес. Он же, Генри, черт, нужно привыкать. Это я жалкая, а он…, сто лет изоляции! Это за невменяемость, а за побег из зала суда? Он появляется в спальне, в руках тонкая фарфоровая чашка с фарфоровой ложечкой. Мило! - Чай? – я заглядываю в чашку, ожидая увидеть там приворотное зелье. - Я подумал, что для тебя сейчас будет лучше чай, а не кофе. – Он мило улыбается, но в грозовых глазах так и сквозить привычная ирония. - Я красивая? Ты меня любишь? Сакраментальные вопросы женщины, зашедшей в типик. Но в любом тупике есть место для двоих, в конце концов, можно потесниться, вытянуться в струнку, прижимаясь губами к губам. Я делаю глоток чая, поглядывая через плечо на Б…, черт, Генри. - Мне кажется, что ты хочешь заняться со мной любовью? Интересно, есть ли выход из этого тупика? Зеркало, двери…, бумажный кораблик. - Хочу, - отвечаю я голосом женщины, которая еще ничего не решила. В голове неотвязно вертится: Шенди, Марго…, а кто я на самом деле? Я верчу в руках вязальную спицу и думаю о загадках сознания и подсознания. «Имей терпенье». - Ну? Передумала? Бесовский вопрос в устах совсем не жалкого Генри, а торжествующего черта Брюса. И что я должна ответить во второй раз? - Что ну? Спрашиваешь так, как будто передумал ты… В ответ почти плотоядная ухмылка. Остается глубоко вздохнуть, может, это как-то поможет жить дальше и не слишком сожалеть о том, что случилось. - Хорошее начало – препирательство. Или все-таки прелюдия? «Пи-пи-пи», - едва слышно смычком по струнам, но я улавливаю эту слабую вибрацию. Чашка дрогнула в руке и во рту внезапно пересыхает от волнения. Надежда совсем слабая, надежда…, только на что же мне надеяться? - Гуно? – привычный вопрос. - Глюк… Никогда не могу угадать, какую тональность он выбрал. Короткий вздох. Смирение, отступление или удовлетворение? Эх, женщины, кто нас поймет? «Имей терпенье…». - Что причитается за побег с отягчающими обстоятельствами? - За побег? – Брюс смотрит на меня снисходительно. – Возвращают обратно пожизненно. - Пожизненно и никакой надежды? Сто лет могут дать или двести? - Сто, двести? – брови Брюса в удивлении ползут вверх. – Глюки с пересыпу? - Какой жаргон в устах прокурора! – я криво усмехаюсь. – Ладно, твоя взяла. Пусть Глюк…, пусть сплю - не сплю, пусть ты, Генри… Мне больше никогда не буду сниться сны, которые снились Шенди. А сны Марго, какие они?