Без границ

Я перевела дух на последней ступени. Лестница оказалась незыблемой, как каменная. Я не смотрела по сторонам даже краем глаза, одна мысль о том, что вся конструкция висит в воздухе, у меня уже вызывала тошноту. Лестница кончилась, дальше лежала ровная дорога, упираясь во вращающуюся воронку то ли дыма, то ли тумана. «Когда-нибудь я проснусь?» - спросила я себя тоскливо. Ни какими усилиями воли я не могла проснуться, но и поверить в то, что это – действительность тоже не могла. «Глаз бури» не внушал мне доверия. «А вдруг мне туда не надо?» - засомневалась я. А с другой стороны: сковородки драить меня уже точно не заставят, я усмехнулась и пошла вперед навстречу своей погибели или…, или я проснусь! Я зашагала быстрее. Я стояла с закрытыми глазами и слышала вокруг негромкий непонятный говор, шорох, шуршание. Как прошла воронку, я совершенно не помнила. Приоткрыла один глаз уже по привычке и сразу открыла во всю ширь оба. Не было никакого сомнения, что я нахожусь в суде. Прямо передо мной место судьи: темного дерева кресло и стол, с лежащим на нем молотком. Полированный резной молоток, ударяющий край даже слегка стесался от долгого применения. Но судьи в кресле не было. Я стояла как перст посреди зала, за моей спиной переговаривались. «Не оглядывайся!» - ужасное правило. Скосив глаза, справа замечаю фигуру в черном плаще с капюшоном, и слева тоже кто-то сидит. - Встать! – раздается за моей спиной. – Суд идет! Господи, я и так стою, чего же так орать, у меня едва перепонки не полопались. Судья степенно садится в кресло, он тоже в капюшоне. А я – обвиняемая, стало быть, раз стою? Мои деревянные ноги помнили неверный шаг над пропастью. Подбородок напрягся, я с трудом подавила слезный порыв. Вот еще, не дождетесь! - Обвиняемая Маргарита… - Я - Шенди! – огрызнулась я. – Шенди Эстер! - Самозванство, Ваша Темность! Голос справа ужасно знаком, в нем так и слышится ирония. Слегка поворачиваю голову, вроде как вертеть головой по сторонам не возбраняется, и не знаю, верить ли своим глазам. Брюс собственной персоной! Откинул капюшон, в полном прокурорском одеянии: белое жабо на черной мантии и черные локоны длинного парика. Сволочь! А кто же еще? - Брюс…, - я пытаюсь что-то сказать. - Молчать! – окрик Судьи подобен грому, он сопровождает его ударом молотка. – Обвиняемая Маргарита – лот первый, первоначальная стоимость? – он обращается к Прокурору, то есть Брюсу. Тот встает, водружает на нос пенсне, берет в руки лист и начинает читать такую ахинею про меня, что у меня все слова от удивления пропадают. Суд, совмещенный с аукционом? Кто больше даст или меньше запросит? - Двадцать девять лет, премия «Оскар», особняк в Лагуна-Бич, автомобили марки «Бентли» и «Мерседес Бенц», вечернее платье «Горная лаванда», бриллиантовые серьги и браслет, изумрудное колье, обед в ресторане…, - он перечисляет все, что сам же мне и дарил, то чем я пользовалась, когда была вместе с ним. - Продал, значит, скотина…, - только такими словами я могу выразить свое негодование и презрительность, - так и знала - мелкий бес! - И оскорбления, Ваша Темность! Постоянное принижение, заметьте! - Действительно, - соглашается Судья, - господин Прокурор у нас только по крупным делам. Защитник, ваше слово. Слева подскакивает кто-то мелкий и усатый. Он больше похож на кота, чем на черта, когда он фыркает, усы топорщатся по-кошачьи. - Господин Прокурор сам напрашивается на подобные оскорбления! – начинает он свою защиту. - Ни единым действием! – Брюс возмущен. - Продолжайте, - Судья кивает Защитнику. - Всего лишь каких-то двадцать девять лет – совершенная мелочь, Ваша Темность. И кофе к завтраку сама… - Я даже не попробовал, а в меня халатом…, - снова встревает Брюс. - А не надо было с утра пить! – парирует Защитник. - Что еще вы можете сказать в защиту обвиняемой? – любезно спрашивает Судья, не обращая внимания на словесный поединок между обвинением и защитой. - Она знает высшую математику, классическую литературу! И… этого, как его, Басё…, вот! Эстетический вкус, покладистый характер… - Стервозный у нее характер! – опять влезает зануда Брюс. - … нескончаемое чувство юмора! И поразительное терпение! И потом полное соблюдение правил. Снисхождения, Ваша Темность! «Вот, мерзавцы, судят меня, а за что?» - я еще не могу опомниться от мелкого предательства Брюса. - Соблюдение правил? Это большой минус, почти пятьдесят процентов…, даже со скидкой…, - прикидывает Судья. - Со скидкой, непременно со скидкой! – воодушевляется Защитник. - Никаких скидок, Ваша Темность! – Брюс категоричен. Чем же я ему так насолила? Мне казалось, что он был вполне всем доволен. И даже после того знаменательного броска халатом. - Дайте мне слово! – кричу я. - Обвиняема Маргарита, вам слово! – рявкает Судья и немилосердно бьет молотком по столу. - Ваша Темность, вот этого типа, - я указываю пальцем на Брюса, - я любила. - Ай-ай-ай! – хватается за голову Защитник. – Что же вы губите себя, милейшая? - Вот видите! Сама созналась! – Брюс ухмыляется, и глаза у него радостно блестят. - Да, чистосердечное признание вины. – Разводит руками Судья. – Лесоповал! - Какой такой лесоповал? – я ничего не понимаю. – В Магадан что ли? - Ну, это куда Прокурор решит…, - замечает Защитник. – Эх, а так могло бы выйти… - Суд удаляется для вынесения приговора! – подводит итог Судья. - Да вы, что с ума сошли! – снова кричу я. – За что приговор, я ничего не сделала! Всех перестреляю, кто хоть пальцем меня тронет! Я вам устрою лесоповал! – я сжимаю в руках воображаемый автомат. – Разнесу вас всех в щепки, потому как явилась сюда добровольно, но себя в обиду не дам! – завершаю я свой устрашительный монолог. - Обвиняемая – невменяемая! – орет радостно Защитник. – Ваша Темность. Снисхождения! А может и оправдания? - Буйно-помешанная! – уточняет Брюс. – Требую полной изоляции! Сто лет изоляции, вместо двухсот лесоповала! - Ложись! – реву я, нажимая на воображаемую гашетку пулемета. – Убью! Всех! Судья снова садиться в кресло. - Блефует. – Не сдается Брюс. - Проверим на месте. – Говорит Судья и достает из складок мантии новую колоду карт. Колода профессионально порхает в его руках, даже крупье позавидовал бы. Я замираю, мне не понятны действия и слова Судьи, но мои руки все еще прижимают к груди воображаемый пулемет, на всякий случай. - Обвиняемая Маргарита… - Я не умею играть в карты! – тороплюсь заверить я. - Врет, - спокойно заявляет Брюс. - Это было давно. – Встрепенулся Защитник. – Срок давности, Ваша Темность… - Гадает почти всеми способами! – Брюс сверлит меня прокурорским взглядом. – Даже на кофейной гуще! Женщина, которая может сформулировать теорему Фермá… Мне нечего сказать в свою защиту, я шмыгаю носом. Сто лет изоляции, двести лесоповала! С ума сойти! И за что? За то, что я созналась… - Ненавижу тебя! – я бросаю на Брюса уничтожающий взгляд. - Хоть бы ты провалился куда-нибудь! И вообще, вас всех не существует, а я сплю. Я вдруг успокаиваюсь: чему быть, того не миновать. Может, после вынесения приговора я все-таки смогу проснуться? «Не оглядывайся. Имей терпенье», - слышу громкий шепот Привратника за спиной. В его шепоте слышится уважение, неужели я его теоремой Фермá покорила или хокку Басё? - «Вконец отощавший кот одну ячменную кашу ест… А еще и любовь!» - произношу я сама себе приговор. Кроме этих двух хокку у Басё я больше ничего не знаю, наверное, они остались самыми последними из всего багажа моих знаний. А может из запаса моего терпения. - Обвиняемая Маргарита, вам предоставляется последняя возможность оправдать свою невменяемость. – Произносит Судья. Я смотрю на него и не могу понять смысла того, что он сказал. Зато Защитник азартно потирает волосатыми лапами, а у Брюса туча на лице. Судья откидывает капюшон, я только сейчас замечаю, что он все время был с покрытой головой. Темная ткань падает на спину, а я непроизвольно зажмуриваю глаза. Страх поселяется во всех конечностях сразу. Ноги из деревянных превращаются в ватные. Мой пулемет падает из рук на пол со стуком – металлом по камню! «Беги!» - слышу громкий шепот Привратника. «Куда?» - все, что я могу прошептать в ответ. «Не оглядывайся!» Не оглядываться? Эх, была, не была! Я открываю глаза и несусь мимо Брюса и Судьи в открытую дверь совещательной комнаты. Защитник скидывает мантию и несется следом на четырех лапах обыкновенным серым котом. «Мяу! Спасайся!» - орет он мартовским воплем. Быстрее за дверь, прижать ее и повернуть ключ, который услужливо торчит с той стороны. Кот прыгает ко мне на руки. Еще одна дверь. Поворот ключа. Тихо. Темно. Душно. Едва слышный ритм. Скрипки и ударные. Как стук сердца под льющиеся слезы. - Болеро, Равель, - всхлипываю я в пушистую спину кота. Он мяукает в согласии.