Садись, не стесняйся

Край столешницы больно врезался в кожу. Чонгук со стоном вжимается лбом в обжигающе холодную для раскаленной кожи поверхность — Чимин опять замер, толкнувшись до упора, прижимаясь животом к его ягодицам, заставляя беспомощно хныкать, потому что двинуться и насадиться самому нет ни единой возможности: ноги едва цепляют носками пол. Из опор в пространстве — твёрдая столешница, отдавившая все кости, и член Чимина, на который Чонгук буквально нанизан. Пустая стеклянная бутылочка из-под оливкового масла маячит где-то перед глазами, так опасно близко к краю, но на неё откровенно плевать, пусть хоть вдребезги и по всей только что отмытой до блеска кухне. Пак крепкой хваткой мнет округлые половинки, растягивает, раскрывая большими пальцами до саднящей боли. Скользкое, густо-золотое влажно хлюпает внутри, стекает по пояснице, собираясь в прогибе, льёт по бедрам. Чимин влил в него все остававшиеся полбутылки. Сдернул с него тряпки, загнул на столешницу и прижал за шею. А потом откупорил бутылку зубами, облизнул и вставил стеклянное горлышко по самое фигурное расширение и растягивал его, пока масло заливалось внутрь. А когда стеклянный перешеек сменил толстый член, из переполненной задницы хлынуло брызгами во все стороны, как грёбаный фонтан. Чимин только сдавленно хмыкнул, выдохнул «Приятного мне аппетита», а дальше как сорвало. И в пустой голове Чонгука не осталось ничего, кроме «Чимин», «Ещё» и «Пожалуйста». В плечо вгрызаются зубы, от боли выгибает, но руки удерживают, натягивая назад. Его трясёт крупной дрожью от напряжения, по спине бегут мурашки, когда Пак широким мазком проходится по затылку и следом запускает язык ему в ухо. Стон сорвавшимся в скулеж голосом выходит таким измученным, что Чимина кроет до темноты перед глазами. Он снова кусается, зализывает, не переставая, и снова начинает двигать бёдрами, пальцами сжимает соски, и к этому привыкнуть невозможно так, что Чонгук бессильно стучит ногами и сжимается вокруг члена. Но Чимин больше не останавливается, пока Чон, извиваясь и всхлипывая, не пачкает столешницу снизу. Следом спускает сам, наваливаясь всем весом и, сжимая до боли — на рёбрах и бёдрах точно останутся синяки. Пак сыто потягивается, разминая плечи, и оглядывает проделанную работу. К золотым потёкам на смуглой коже добавились белёсые, плечи и лопатки искусаны, а ягодицы разрумянены докрасна. Великолепно. — У меня на десерт сегодня настоящий синабон. — тонкие губы растягиваются в усмешке, а глаза очень знакомо блестят из-под густых ресниц. У них сегодня точно не было тех нереально вкусных булочек с корицей, густо политых сливочным сыром и карамелью… Чонгук моргает ещё раз, второй, а потом закрывается ладонями, пряча полыхающее лицо. Нет, он никогда к этому не привыкнет. Чимин довольно хмыкает и сгребает его со стола, прижимая к себе. Чон утыкается носом ему в грудь, цепляясь за талию. Стеклянный пузырь, больше чем наполовину заполненный неразвёрнутыми цветными трубочками уже почти год пылится на верхней полке в шкафу.