Садись, не стесняйся

Чонгук тихонько хрипло пищит, уткнувшись в одеяло. Чёрт, что он творит… — Не стесняйся, Гуки, ты восхитителен, — голос Чимина от возбуждения ниже обычного почти на октаву. Он кладет ладони поверх ладоней Чона, растягивающих его ягодицы в стороны и прижимается пульсирующим стояком к мокрой, широко раскрытой дырке. — Чувствуешь? Это из-за тебя, возьми на себя ответственность. — полушутливо журит он, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься от накрывающего с головой вожделения, но сейчас не до шуток. На часах 6:23, Чонгук стоит на коленях, высоко задрав зад и упираясь грудью и щекой в давно влажную от пота постель, стараясь лишь не растечься по скользкой простыне. Недалеко от его головы валяется пара новых развернутых бумажек — он до сих пор не верит, что выпало именно это, — мысли не задерживаются в голове надолго, потому что Чимин с охотой выполняет его желание в лучшем виде: — Ты так раскрыт, — он наклоняется и обводит языком края идеально круглого — чётко под его член, — отверстия, чуть проникает внутрь, заставляя жадно пульсировать, слизывает собственную оставшуюся внутри после предыдущего раза влагу. Это было меньше часа назад, а в паху полыхает так, словно они не виделись неделю. — Растянут для меня. — Почти слово в слово озвучивая недавние мысли Чонгука, Пак прихватывает туго натянутые края губами и языком. Чон с громким стоном вскидывается, и воздух из разом сократившегося прохода выходит с таким пошлым и постыдным звуком, что сам он чуть не сжимается в комок, наплевав на всё, просто чтобы спрятаться от палящего кожу и нутро стыда и желания провалиться сквозь землю, что он, блять, сейчас вытворяет, что теперь думает о нем Чимин? О, его не заставляют томиться в неведении: — Не прячься от меня, не надо, не зажимайся, прошу, позволь мне увидеть и услышать всё. Я хочу тебя, Господи, как я хочу тебя, в любой позе, абсолютно любого: когда ты сонный, когда ты уставший и грязный, отпахавший целый день, когда просто спокойный, когда ты улыбаешься как само грёбаное Солнце, хочу тебя на полу, в ванной, на кухне, в офисе, на твоём заваленном бумажками столе. Когда-нибудь я нагну прямо у стены в прихожей и отымею так, что ты будешь кричать и просить ещё, — Пак честно говорит абсолютно всё, что думает, и Чон всхлипывает — для него этого слишком много, пах ноет от тягучих волн возбуждения, потому что он чувствует что всё это — чистая правда, Чимин не из тех, кто шутит подобным. Пак между словами продолжает вылизывать его, и каждый звук опаляет покрасневшую натёртую кожу дыханием. Но ведь он попросил об этом сам. «Пожалуйста, говори всё, что думаешь, я хочу слышать тебя, что ты видишь, чувствуешь, чего хочешь, когда мы занимаемся этим» «Хочу тебя сзади» Пак не пускает, открытый сейчас чуть ли не сильнее самого Чонгука в его чудовищно уязвимой позе, он крепко держит свои ладони поверх его, и продолжает говорить. — Ты прекрасен. Весь ты: твоё тело, твоя кожа, глаза, волосы, твоя улыбка, твой смех, твой голос, — Чимин срывается на шёпот, потому что это сокровенное: его любовь, восхищение и безмерное обожание к этому человеку слишком сложно передать словами. — Я люблю тебя, Гуки, ты ведь знаешь, как я люблю тебя? — Он выговаривает это, вкладывая в слова все свои чувства, поцелуи касаются чувствительной кожи за ухом, он наваливается на Чонгука, грудью вжимаясь в спину, бедрами притираясь сзади, головка легко проникает в широко раскрытый вход, и под сиплые стоны на каждый толчок он произносит, — Я. Люблю. Тебя. Он обхватывает Чона обеими руками под живот, целует между лопаток и на время замолкает, двигаясь так, как им обоим сейчас необходимо. Чимин движется внутри так свободно, что их обоих волнами накрывают мурашки — это дико горячо. Чонгук почти кончает от всего этого, когда такие желанные движения прекращаются. Он хнычет и пытается снова насадиться сам, но ему не дают. Затем Чимин вбивается в него быстро снова, повторяя так до тех пор, пока он не начинает непрерывно дрожать и извиваться под ним, вскрикивая: — Пожалуйста, Чимин, пожалуйста…пожалуйста! — Он не узнаёт собственный голос — так просяще и с придыханием он скулит. И Пак вжимается в него бедрами до предела и замирает, заполняя собой. Чон тянет зад сильнее, подаваясь навстречу, пытаясь насадиться ещё больше, словно возможно сделать проникновение глубже. — Гуки, — Чимин в бешеном темпе принимается вбиваться в приглашающе выставленную задницу, не выходя больше, чем наполовину, и крепко держа за бёдра, натягивая на себя. Чонгук встречает каждое движение, подаваясь назад, слёзы текут по лицу, простынь и матрас под щекой пропитались слюной, всё тело напряжено так, что мышцы бёдер уже сводит тягучей болью, но он даже не думает останавливаться. Пак накрывает его собой, продолжая короткие сильные толчки, опускается на локоть, другой рукой снова крепко прижимая к себе под живот. Чонгук вжимая в себя, не давая отстраниться ни на миллиметр, и через мгновение кончает, громко выстанывая любимое имя, сжимаясь и пульсируя вокруг чужого члена, выгибаясь до хруста в пояснице. Чимин, мощно толкнувшись вперёд и заставляя Чонгука проехаться грудью по скользкой, влажной ткани, снова спускает внутрь, кусая загривок. На то, чтобы хоть немного оклематься, уходит несколько минут. Чимин кое-как приходит в себя: в ушах звенит, тело ватное, а перед глазами чёрные всполохи. Он осторожно заваливается на бок, утягивая за собой Чонгука и некоторое время они просто лежат не шевелясь, восстанавливая дыхание. — Чимин... — А? — Может хотя бы еду закажем? Я очень рад, что тебе пришлась по душе моя затея, но учитывая, что я, скорее всего, сейчас выгляжу как идеальное олицетворение слова «затраханный» нам нужен перерыв. И нам нужен душ. Из меня течёт. Чимин поражённо пялится в затылок. Охуеть