Пока не зазвонил колокол

Мелкиш трясся в углу избы. Хоть ставни и были закрыты с внешней стороны, да ещё укреплены досками, а дверь изнутри подпирал большой сундук, набитый железным барахлом, страх пробирал торговца изутри до самых поджилок. По всему лесу вокруг деревни раздавался голодный, жуткий, душераздирающий вой. Так выли только ОНИ — днём приличные граждане, хоть и несколько надменные и высоко задирающие нос, а ночью ужасные, дикие, неуправляемые звери. Если на пути такого попадётся хоть что-то живое, оно умрёт. А медленно или быстро — это как повезёт. Колокол уже давно отзвонил положенные десять ударов. И звонарь преспокойно дрых в своей каморке под колоколом, дрыгая пяткой во сне. Спали и дети на сеновале. Спали крестьяне, барахольщики и бродячие музыканты в таверне. Не спал один Мелкиш, трясясь в углу своей добротной хаты. И всюду ему чудились дикие жестокие глаза со стальным отблеском в них. И всюду он представлял себе острые длинные когти, скребущие дерево и разрывающие плоть. И всюду ему виделись клыки, готовые сомкнуться на его горле. Среди всех оборотней ОНА — самая страшная, необузданная и непредсказуемая. Её имя не называлось в суе. Её имя не произносили даже шёпотом в шкафу, боясь накликать беду. Она всегда казалась холодной, равнодушной и спокойной, до тех пор, пока в её глазах не проскальзывал металл. Она навевала ужас на всех, кто с ней когда-либо встречался. И почему-то ОНА ополчилась на жителей деревни. Все это поняли, когда нашли истерзанный труп Микеля у самых ворот деревни. Внутрь ОНИ, звери, не заходили после звона колокола. А ОНА зашла, вполне ясно дав понять, что безмерно зла на всех. И что такая участь постигнет любого, кто сунется в лес. Зима выдалась трудной, после неурожая многие голодали, кто-то умер, а кто-то подался в другие земли, чтобы найти лучшую долю. Отчаянные смельчаки и глупцы! В лесу ведь ОНА. Ждёт-не дождётся, пока зазевавшийся путник зайдёт поглубже в ЕЁ лес. ЕЁ Мелкиш не встречал лично, но боялся заочно по рассказам тех, кто мельком видел ЕЁ в дневном свете. В отличие от других оборотней у НЕЁ не было привычки заглядывать в деревню. Что же случилось такого, что теперь Она вымещает свой гнев на людях? Может, это влияние Лютых дней? Но даже в Лютые дни раньше Она не позволяла себе такого безобразия. Жители Волчьей Пасти чувствовали себя защищёнными: к ним не лезли чужаки, и они вели мирную жизнь на своей земле. Дверь дрогнула под мощными, сокрушительными ударами, но торговец даже не подумал сдвинуться с места, только плотнее прижался к стене, сжимая в руке кулон матери. Авось, пронесёт, авось, эту ночь он проведёт спокойно. Удары не прекращались, становясь всё более отчаянными. С обратной стороны двери плакали и просились внутрь. Ну и пусть. Глупцы те, кто вообще находится на улице в это время. Хоть разбойник, хоть соратник, хоть кто. Мелкиш будет сидеть в этом углу, пока не настанет утро. Утром, конечно, всё будет хорошо, разумно и понятно. А сейчас не столкнуться бы с НЕЙ. Девушка ковыряла деревянной ложкой в деревянной же миске, тяжело вздыхая. Она ненавидела Лютые дни. Лютые дни значили всегда одно: мамы не будет рядом. И что, что уже 16? И что, что дядя обзывает невестой? Дядя, кстати, и сам женился далеко не рано. И сам наверняка скучает по своей матери. По крайней мере, все разговоры в его доме сводятся о том, какой прекрасной она была и как хорошо при ней жилось. Лютые дни значили две вещи: либо сидеть дома, почти не высовываясь, под присмотром дяди Махо и его жены, либо тащиться через пол-леса до его хибары на окраине заброшенной деревни и всё равно находиться под его присмотром. Девушка помнила день, когда упросила маму остаться. Она думала, все эти байки о бесконтрольной жестокости просто ерунда. В конце концов, пусть она сама и не оборотень, о чём ей без конца напоминали кузены, она может выдержать всё. Да и мама же её так любит… — Брось эту дурацкую книжку. — Дядя вырвал тоненький томик из девичьих рук, отбрасывая его в сторону растопочного материала. — Ну дядя, мне же скучно. — Девушка насупилась, всё так же ковыряясь ложкой в миске. Она терпеть не могла кашу с требухой и не собиралась это есть, хоть режьте. — Избаловала тебя мать. — Заметила красавица Ниро, жена дяди Махо. При этом она слегка взъерошила волосы на затылке девушки. — И вовсе не разбаловала. — Протестующе воскликнула девушка, не рискнув что-нибудь пнуть или ударить. Дядя в таком случае не пренебрёг бы и поркой, а ремень у него тяжёлый, ещё и с большой пряжкой. Если бы в доме была хоть какая-нибудь работа, девушка бы с радостью принялась за неё. Но день очень скучно тянулся в праздности. Книжка была интересная, хоть в ней всё было выдумкой. Но любовь, которая помогала героям преодолевать трудности, очень вдохновляла девушку. Впрочем, при желании она могла бы написать эту книгу наизусть. Так что, если дядя Махо её сожжёт, ничего страшного не случится. — Может, потренируемся? — Со слабой надеждой спросила девушка, доставая из-за пояса кинжал. — Спрячь это немедленно. — Ниро зыркнула недобро в сторону металла и обнажила верхние зубы. Она не терпела оружия за столом. И, если честно, вообще ни в каком виде, но выносила его более-менее спокойно, пока оно находилось зачехлённым. Девушка ощущала тоску по дому всё отчётливее. Только ей нельзя было высовываться из дома, только она одна была заложницей положения. Остальные могли продолжать жить спокойно, ведь они тоже были оборотнями… Но единственный опыт рядом с матерью в Лютые дни показал, что и правда лучше держаться подальше. Утро выдалось для Мелкиша неспокойным. Во-первых, он смог заснуть только под утро. Всё-таки, угол избы ни в какое сравнение не шёл с мягкой и уютной постелью, куда торговец так и не решился перебраться. Во-вторых, с утра пораньше пожаловали визитёры, которые колотили в дверь его дома. Спросонья мужчина мог думать только о том, что лавка ещё не открыта, так что можно было и повременить с этим. Но настойчивый стук не прекращался, всё усиливаясь, что грозило порчей имущества, если мужчина не откроет. Поправляя на голове большой колпак, торговец потопал к двери, еле оттащил тяжеленный сундук от двери и распахнул её. Староста деревни смотрел на него из-под кустистых бровей недобрым взглядом. Мелкиш передёрнул зябко плечами и смотрел на старосту как баран на новые ворота. — Это ты не пустил двух сирот вчера в свой дом, Мелкиш? — Спросил староста, прищуривая подслеповатые глаза. — Как можно, староста. Уж сирот я бы точно пустил. — Начал отрицать мужчина, качая головой из стороны в сторону для убедительности. Мелочному мужчине, однако, никто не поверил, и брови старосты сдвинулись к переносице. Он сделал лёгкий жест в сторону незадачливого торгаша, и тут же двое крепких, суровых мужчин схватили Мелкиша под руки и поволокли в сторону ямы. — Мило! Хайм! Что это вы? Зачем? Это же я, ваш друг. Не надо меня в яму, пожалуйста! — Находиться на открытом воздухе в ночи, пусть даже в глубокой яме, не хотелось никому. Слишком сильно в этих местах боялись оборотней. На брыкания и стенания мужчины никто не обращал внимания. Тогда, в порыве злой ярости, он закричал: — Будь проклята Фрида-Волчица и весь её род! При упоминании этого имени вздрогнули все, включая двоих мужчин, что тащили торговца в яму. Они приостановились, что позволило Мелкишу вырваться. Он побежал в сторону леса, не разбирая дороги. Староста приказал не гнаться за ним, но не пускать в деревню, если вдруг этот человек выберется из владений Самой в целости и сохранности. — Глядишь, теперь Она перестанет свирепствовать. — Задумчиво проговорил староста, глядя в сторону леса, безопасного днём и ужасающего ночью. Конечно, если бы оборотней не было, деревня бы жила лучше и развивалась быстрее. С другой стороны, через торговцев, что чудом умудрялись добираться до Волчьей Пасти, староста узнавал тревожные известия о войнах феодалов, о разбойниках, облюбовавших большие дороги, обо всяких неприятностях, которые не случались здесь просто потому, что эту территорию охраняли оборотни. Девушка забралась на крышу, чтобы понежиться в солнечных лучах. Если бы дядя узнал, он бы немедленно задал ей крепкую взбучку, но ему пришлось отойти по делам, а его жена присматривала за младшими кузенами девушки, так что она осталась в доме одна под честное слово. Точнее, обещаний она не давала. Ей просто бросили «сама знаешь, чем грозит непослушание», и она кивнула. Тепло сморило девушку, и она задремала. Ей снова приснился тот день. Как она играет со своими соломенными куклами, а мать занимается привычными делами, затем женщина передёргивается всем телом и идёт к выходу, держась за то место, где у людей должно быть сердце. — Нет, пожалуйста, не уходи. — К тому дню девушка успела прочитать историю раза три, она была убеждена, что ничего не случится, совсем ничего, если она только захочет. Волчица обернулась к ребёнку, смерив того изучающим взглядом. Казалось, приступ ярости и тяга к лесу ослабли, и женщина смогла выдавить вымученную улыбку. О, да. Эта маленькая чудачка верила в чудеса. Было бы жалко подвергать её опасности, но что, если получится взять зверя под контроль? Что, если можно достичь того, чтобы Лютый Час не наступал вовсе? Что, если достаточно только… Запах юной плоти ударил в ноздри волчице. Горячая юная кровь, нежное мясо… Нет, она не может себе этого позволить. Это не добыча, это волчонок. Волчо… Кого она обманывает? Это человек, который навсегда останется человеком! Кое-как уняв приступ ярости и внезапного голода, волчица села у порога, дабы дать сердцу вернуться в нормальный ритм. Если перестанет кружиться голова… Девочка притащила своих кукол матери, да ещё и уселась на колени, прижимаясь всем детским тельцем. Голова оборотня раскалывалась. Она понимала, что не в праве навредить этому ребёнку, но ещё она знала, что натура так просто не сдастся. Запустив одеревеневшие пальцы в тонкие детские волосы, женщина надеялась успокоиться, но вместо этого почувствовала желание рвать плоть. Волчица сопротивлялась ещё около часа, прежде чем страшно взвыть. Кровь застыла в детских жилах, девочка забилась в угло и тряслась там, глядя на то, как искажаются материнские черты, как зверь забирает всё больше власти над телом. Зверь видел добычу и злился, что не может растерзать её прямо здесь, на месте. Зверь не понимал, за что его сдерживают, почему напряжённые руки не обращаются крепкими лапами, готовыми удерживать, прижимать к земле, пока острые зубы впиваются в мясо, выдирая его из тела большими сочными кусками. На секунду зверь взял верх, на руке выросли когти, которыми волчица полоснула заплаканного и испуганного ребёнка по лицу. Услышав отчаянный детский крик страха и боли, человеческая натура возобладала и заставила зверя бежать в лес, далеко, где не будет всего этого. Что же она наделала. Почему всё так обернулось… Девушка резко села, проснувшись в холодном поту. Правая часть лица болела, прямо как тогда. На улице всё ещё стоял прекрасный солнечный день, а рядом не было никого… Вообще никого. Девушка спустилась с крыши и тихо прокралась в дом. Впрочем, её старания оказались напрасными: всё равно никто ещё не вернулся. Первым делом девушка переоделась, а затем направилась на кухню, чтобы подогреть пищу. Наверняка же скоро вернутся все жутко голодные. Особенно дядя. Казалось, он способен умять котёл самостоятельно, но его жена никогда не позволила бы ему такого. Впрочем, едва она дошла до кухни, о стену дома ударилось что-то внушительное, тяжёлое. Девушка замерла на месте, сильно испугавшись. Здесь, в этой глуши, никого не могло быть в такое время. Даже дикие звери сторонились мест обитания оборотней, так что… Снаружи послышались тяжёлые, шаркающие шаги. Дверь открыли, и шаги стали приближаться. Девушка забилась за печь, сжавшись в комок и закрыв глаза. Если это человек, ей несдобровать. Она тренировалась недостаточно, чтобы навредить кому-то, кроме себя. Если это оборотень… То это явно не дядя, а значит, могло произойти всё, что угодно. Её не раз предупреждали, что, хотя оборотней не много, есть несколько семей. И их — не единственная. — Я знаю, что ты здесь. Можешь не прятаться, пойдём домой. — Хоть хриплый и сухой, материнский голос девушка узнала с первого же звука и вылезла из своего укрытия, не подумав ни о чём. Зрелище, представшее перед глазами девушки, сильно её испугало: женщина приволакивала одну ногу, держалась за бок и местами была перевязана. — М-мама… Ты ранена? — Девушка опустилась перед женщиной на колени, обнимая ту за ноги. — Вставай, пойдём. — Тихо повторила женщина, разворачиваясь. — Но… Может, тебе лучше отдохнуть? Мы с дядей… — Ты меня слышала. — Перебила волчица, легко расцепляя девичьи руки и направляясь к выходу. Девушка послушно пошла следом, недоумевая, что могло приключиться. Обычно из леса мать возвращалась бодрая, энергичная и весёлая, даже если и бывала ранена. Этот раз выбивался из всех, ранее виденных девушкой. Она подумывала о том, чтобы оставить дяде записку, но тот как раз натолкнулся на них, возвращаясь домой. — Сестра? — Недоумённо спросил он. По его расчётам Лютый Час ещё не закончился, а внешний вид родственницы и вовсе вселял ужас. — Не стой на моём пути, олух. — Зубы волчицы сомкнулись со слишком большой силой. Звук удара разнёсся по ближайшему предлесью. — Я тебя не пущу. — Твёрдо заявил мужчина, глядя на волчицу сверху вниз. Та тяжело вздохнула, словно собираясь сдаваться, но уже в следующее мгновение Махо лежал на земле лицом вниз, не в силах пошевелиться. — Через пять минут пройдёт, сможешь шевелиться. И больше не стой на моём пути, олух. — Повторила волчица, шагая домой. Девушка шла за ней, опустив голову. Она и раньше видела, как брат с сестрой грызлись, но тогда это было по-дружески. Это не было похоже на их обычное препирательство. Скорее, произошло нечто по-настоящему ужасное. — Мам, а ты думала когда-нибудь о том, чтобы уехать из этих мест? — Тихо спросила девушка, семеня сзади, чтобы не попасть под горячую руку. Ответом ей послужил сухой, скрипучий, неприятный смех. — Думала ли я, девочка? — Женщина обнажила ногу по колено, показывая множество тонких, но весьма заметных шрамов. — Если ты — оборотень, это место тебя не отпустит. Шанс есть у таких юных, чистых, не запятнанных существ, как ты. Но не у нас с нашей чёрной душой и тёмной историей. Мы — хранители этих земель. Не будет нас — всё станет по-другому. До самого дома, конечно, дойти за один день не получилось бы, не в человеческой форме, поэтому после заката уставшая девушка и по-прежнему суровая волчица устроились на привал у ручья. — А почему… — Девушка прикусила губу, боясь задать вопрос. — Почему я вернулась раньше положенного срока? — Женщина зыркнула из-под ресниц колючим взглядом, будто нож метнула. Неяркое пламя небольшого костра плясало в её зрачках бесовски, неспокойное, буйное. Девушка кивнула, пряча глаза в землю. — Перестань быть такой мямлей и спрашивай сама. Не отводи взгляд. Эта земля жрёт слабаков и выплёвывает их кости. — Вместо ответа жёстко сказала волчица и устроилась на ночлег, положив локоть под голову. И, хотя девушка не понимала, с чего любящая и довольно мягкая обычно волчица так разъярилась, что вела себя совсем как чужая, всё равно приползла устроиться под бок матери, которая милостиво перекинула руку через талию дочери, обнимая не слишком крепко.