Меланхолия тени

Мечты на двоих. Будущее на двоих. Планы. Идеи. Мысли. Теории. Они горели этим, полыхали всем своим существом – быть может, немного идеалисты и максималисты, но Виктору было плевать. С самого детства неизменно оставаясь один, он к одиночеству привык. Свыкся с ним. Сросся. Одиночество стало его спутником и его лучшим другом. Одиночество вежливо и мягко протягивало ему руку, когда прочие дети со смехом уносились вперед, навстречу солнцу и его улыбкам. А тяжело опирающемуся на трость Виктору оставалось лишь смотреть в их удаляющиеся спины. Вместо улыбок солнца ему доставалась меланхолия тени. Она-то и стала его вторым другом. И Виктор был в порядке. Его не тяготило и не снедало грустью – лишь иногда накатывала тоска, когда он наблюдал за тем, как легко даются другим вещи, стоящие ему стольких усилий. Когда он наблюдал за шустрыми движениями чужих ног в то время, как собственная отказывалась ему подчиняться должным образом. Но потом взгляды тех, за кем Виктор наблюдал, обращались к нему – и в этих глазах виднелось то, чего он хотел бы меньше всего. Страшная. Постыдная. Абсолютно неуместная. Жалость. Тогда тоска сменялась решимостью и упрямством, а сам Виктор глубже отходил в тень – туда, где его никто не увидит. Туда, где никто не будет качать головой с лицемерным и снисходительным «ах, бедный мальчик». Туда, где однажды он сможет им всем доказать: не стоило раньше времени списывать мальчика-калеку со счетов. Может, нога и отказывалась ему подчиняться – зато подчинялся ум. И именно его тренировкой занялся Виктор, пока другие тренировали тела. Так он почти перестал смотреть в сторону пробегающих мимо сверстников, обратив свой взгляд в книги. Давая своим длинным узловатым пальцам перебирать шестеренки и создавать из кусков металла вещи, от вида которых внутри что-то искрило. Но иногда – лишь иногда, – глаза все равно находили других людей. Сами собой прикипали к уверенным и быстрым движениям их ног – а потом взгляд опускался, улавливать дрожь собственной трехногой нетвердой стойки. В такие моменты накатывало необъяснимо злое, отчаянное желание отшвырнуть от себя трость подальше и выпрямиться гордо. Продемонстрировать остальным – он не хуже, чем они. Он не слабее, чем они. Он может не меньше, чем они. Но Виктор не был импульсивен и отнюдь не был глуп, так что он сглатывал иррациональный порыв, как горький ком – и сильнее опирался на трость, заставляя свою бесполезную ногу двигаться дальше. Однажды он докажет, что не хуже, не слабее, что может не меньше – но сделает это иначе. Умнее. И Виктор доказывал. Да, было сложно, временами откровенно страшно. Да, иногда карабкаться ввысь приходилось, едва не вгрызаясь в уступы зубами. Но со всем этим можно было справиться, стоило лишь добраться до очередной вспышки успеха, которая оправдывала тонны приложенных усилий. Путь Виктора оставался одинок – но это было наименьшей из его проблем. Вовсе не казалось проблемой. Одиночество приносило утешение и покой, тень скрывала от чужих любопытных и жалостливых взглядов. Этого было достаточно. Этих друзей в его жизни было достаточно.

***

А потом Виктор встретил его.

***

Немного самовлюбленный. Немного бахвалистый. Привыкший к тому, что все дается просто, лишь руку протяни. Солнцем поцелованный и, казалось, обреченный на успех. С той лишь оговоркой, что обречен он был на неудачу. Тот день так отчетливо врезался в память, что Виктор оставался уверен – десятки лет неспособны будут заставить его даже немного померкнуть. Он помнил черноту неба, раной зияющего в расколе стены. Помнил, как эту черноту пытались смазать огни их яркого города – да не получалось, она все сочилась больной кровью. И Джейса помнил, стоящего в том расколе, на фоне той кровавой черноты. Есть часть Виктора, которая хотела бы сделать вид, будто он так и не понял, что именно Джейс собирался сделать в тот день. Вот только кому, как не Виктору, было понять? Ему слишком хорошо оставался известен этот оттенок безысходности – изучил его вдоль и поперек за все те годы, когда двигался вперед вопреки. Что ждало калеку, который не собирался сдаваться? Кто был готов принять его, показать ему путь, стать ему опорой? Опора у Виктора всегда была лишь одна – он сам. Трость еще, но едва ли ее стоило брать в расчет. И он не смог бы сосчитать все те разы, когда последние силы покидали, когда безысходность и отчаяние накатывали такой силы, что казалось, выход есть лишь один. Сдаться. Когда хотелось и впрямь разжать хватку на ручке трости – но не для того, чтобы выпрямиться гордо. А для того, чтобы дать себе наконец окончательно упасть – и никогда больше не подняться. Так что, да, Виктор понимал. Знал, что Джейс, по делу жизни которого равнодушно потоптались, был в шаге от падения – ментального, физического. В тот миг он не казался ни самовлюбленным, ни бахвальным – он, впервые столкнувшийся с таким масштабным провалом, был лишь сломленным мальчишкой, который нуждался в том, чтобы ему протянули руку. В жизни Виктора не было никого, кто протянул бы руку ему самому. Зато он мог сделать это для кого-то другого. Для кого-то, кто этого заслуживал. То, что Виктор был умен, означало также и то, что он мог разглядеть чужой ум. Чужой потенциал. Пролистывая заметки Джейса, он тихо иронично хмыкал себе под нос – надо же, каждая страница подписана, поразительное самомнение. Но с каждой строчкой, с каждым словом ирония уходила, уступая место интересу. Так что Виктор протянул руку тому, кто стоял на краю уступа – и ни разу с тех пор об это не пожалел. А еще предпочитал не думать о том, чем все могло закончиться, не окажись его там в тот день. Так появился их тандем. Мечты на двоих. Будущее на двоих. Планы. Идеи. Мысли. Теории. Впервые в жизни лучшему другу Виктора, одиночеству, пришлось отступить на второй план – чтобы отдать первый план Джейсу. Впервые он встретил кого-то, с кем мог поделиться необъятностью мира в собственной голове – и в ответ вместо недоумения, скептицизма или даже испуга получить блеск в глазах. И бурлящий поток встречного мира. Джейс все еще был поцелован солнцем – Виктор все еще предпочитал меланхолию тени. Но, удивительным образом, это работало. Они работали. Да, может быть, немного максималисты. Да, может быть, немного идеалисты. Но было ли это так уж важно? Создать новый мир, лучший мир; сделать жизнь людей проще и счастливее; сделать мысль об утопии чуть более реальной. Они горели этими мечтами – и никогда еще Виктор не ощущал себя настолько живым. Никогда еще ему так легко и так сладко не дышалось. Со временем он научился терпеть чужие гнилостно-любопытные взгляды, реагировать на них холодом и спокойствием – но дело было в том, что с Джейсом это оказалось совершенно ненужным. Взгляд его никогда не задерживался на трости дольше нужного, в глазах его никогда не появлялось той жалости и снисходительности, с которыми Виктор боролся столько, сколько себя помнил. Джейс смотрел на него – и, казалось, совсем не видел калеку. Казалось, видел лишь кого-то себе равного. И временами под этим взглядом Виктор забывался.

***

Первый раз, когда это случилось, они обсуждали очередную идею, оба воодушевленные и окрыленные, совершенно не замечающие мир за пределами того пузыря вдохновения, в котором находились. А потом Виктор, на порыве пылающего внутри огня, испытывая физическую потребность донести до Джейса свою мысль – поднялся с кресла и сделал шаг вперед. Попытался сделать. Привычная трость, единственная искусственная опора, третья нога – все еще оставалась прислоненной к подлокотнику кресла. Стопа тут же подломилась, и Виктор с хрипом втянул носом воздух, осознав свою ошибку – но было уже поздно. Он начал заваливаться вперед. Вот только прежде, чем Виктор обвалился бы бесполезной грудой на пол – его подхватили знакомые сильные руки. Вскинув голову, он встретился взглядом с сияющими глазами Джейса и ощутил, как огонь воодушевления внутри затихает до тления раздражения – и упрямо поджал губы, приготовившись защищаться. Обороняться. Приготовившись к тому, что вот сейчас в глазах Джейса появится та жалость, к которой Виктор был совершенно не готов. С которой не был уверен, что сможет смириться. Справиться. Одно дело – весь остальной мир, которому Виктор наловчился отвечать холодом и спокойствием. Другое дело – Джейс. Но жалости в этих глазах так и не появилось. Зато там было беспокойство. И беспокойство же было в тихом и мягком, но уверенном голосе, когда Джейс спросил: – Ты в порядке? И Виктор вдруг почувствовал, как расслабляется. Как отпускает туго натянутая внутри струна, позволяя дышать. Да, это был не весь остальной мир – это был Джейс, в чем, казалось, и заключалась вся суть. Вместо того, чтобы резко вырваться из хватки Джейса, как планировал изначально – и плевать, если это все же закончилось бы самым жалким падением из возможных, – Виктор принялся осторожно выпутываться из его рук, потянувшись за тростью. – В куда большем порядке, чем был ты три недели назад, когда напился и пропахал носом пол. Наконец сдавшийся и с легким, но очевидным недовольством отпустивший его Джейс, в ответ на это расхохотался во весь голос. Из глаз его беспокойство окончательно вымыло ярким лучистым светом, и Виктору вдруг захотелось отвернуться.

***

Иногда это было физически больно – смотреть на Джейса. Он сиял слишком ярко для кого-то вроде Виктора, предпочитающего оставаться в тени. И все-таки, Виктор никогда не отворачивался.

***

Не отвернулся он и сейчас, лишь коротко, сдержанно улыбнувшись в ответ.

***

С тех пор Виктор продолжал иногда забываться – и всегда, неизменно это происходило лишь с Джейсом наедине, в минуты, когда их захлестывало очередной идеей. Мыслью. Теорией. Виктор мог резко подняться с кресла, ломанувшись к столу – Джейс тут же оказывался рядом, надежно обхватывая пальцами предплечье. Виктор мог слишком порывисто повернуться и не удержать равновесия – ладони Джейса тут же оказывались на плечах, помогая устоять. Виктор мог попросту начать экспрессивно размахивать руками в попытке донести какую-то мысль – и вдруг осознать, что все еще не упал лишь потому, что ладонь Джейса на спине помогает оставаться в вертикальном положении. Это было… странно. Непривычно. Доверие на каком-то подсознательном уровне – а ведь если жизнь Виктора чему-то его и научила, так это тому, что доверять можно лишь себе самому. Да и то с оговорками. Близость Джейса что-то высвобождала в нем, что-то порывистое, импульсивное, что-то, временами пугавшее – но желания бороться с этим отыскать в себе не удавалось. Джейс был не только поцелован солнцем – он также был поцелован вдохновением, и щедро это вдохновение дарил Виктору. А Виктор, сердце которого еще в детстве было отдано книгам, науке, изобретениям, это вдохновение жадно ловил. Никогда в жизни не имевший опоры кроме себя и своей трости, он вдруг осознал, что опирается на подставленную руку Джейса – в то время, как Джейс опирается на его собственную руку. И от этого совершенно не хотелось отгородиться так же, как Виктор отгородился от всего остального мира холодом и равнодушием. Происходящее казалось правильным. Они стояли на пороге прогресса – а потом переступали этот порог, чтобы обнаружить за ним все новые и новые двери и тут же приняться их исследовать.

***

Вместе. Рука об руку.

***

Но там, за пределами их общего мира, крохотного физически – бесконечного в собственных умах, все было несколько иначе. Там Джейс был солнцем, расточающим улыбки, собирающим в горсти чужие сердца, но совершенно, кажется, этого не замечающим – Виктор же продолжал держаться позади. Оставаться в тени. Но это никогда не становилось проблемой. Джейс все еще был чуть-чуть самовлюбленным и чуть-чуть бахвальным – но теперь Виктор думал об этом с теплом, а не с иронией. Просто Джейс был таким, ему нравилось внимание и признание – но при этом он не становился от внимания и признания зависимым. У него было огромное доброе сердце, и Виктор верил – даже, пожалуй, знал: этого достаточно для того, чтобы он не переступил черту. Чтобы не стал тем, кем никогда не хотел стать. Тем, кто был бы самому Джейсу противен. В это время Виктору более чем хватало второстепенной роли. Ему нравилась меланхолия той тени, в которой он продолжал скрываться – мысль же о том, чтобы оказаться в центре чужого внимания, совершенно не прельщала. Их идеи воплощались в жизнь, меняли мир – этого было достаточно, а Джейс заслуживал того, чтобы принимать благодарность за все. Временами вспоминались собственные давние мысли о том, что Джейс обречен на успех – и сейчас в правдивости этих мыслей Виктор убеждался раз за разом. Одна неудача – лишь случайность, ступенька на пути к абсолютному величию. И лишь иногда. Лишь иногда, глядя на гордо вышагивающего, приветствующего мир улыбкой Джейса, Виктор задумывался о том, а каково это было бы – так же уверенно вышагивать рядом? Стоять бок о бок не только за закрытыми дверьми их лабораторий и мастерских? Но он тут же встряхивал головой, отмахиваясь от этих фантазий. Глупость какая. Ему ведь это не нужно. Совсем не нужно. Если бы хоть раз Виктор изъявил такое желание – он знает, Джейс тут же с удовольствием утянул бы его за собой, на свет. И плевать Джейсу было бы на косые взгляды, на жалость и снисхождение – как всегда было плевать и на хромоту Виктора; он бы без сомнений, не оглядываясь на последствия, заткнул любого, кто бросил бы в адрес Виктора хоть одну нелестную реплику. Кажется, слова «калека» в лексиконе Джейса вовсе не существовало. Не существовало в нем и понимания того, как это можно осуждать. Но Виктор на свет не хотел. Более чем хватало того света, который дарил ему Джейс, стоило им остаться один на один; который очень отличался от того света, что Джейс отдавал всему остальному миру – но, может, так лишь казалось. Иногда Виктор думал, что, раз уж Джейс солнце – то он сам, должно быть, луна. И свет Джейса отражает, подпитываясь им. Живя им.

***

Хотя иногда этого света все же становилось слишком. Слишком много. Слишком ярко.

***

Джейс всегда умел удивительно чутко улавливать, когда именно нужно оставить Виктора одного. Когда нужно дать ему выдохнуть – и немного восстановить энергию, которой рядом с Джейсом уходило неизменно в минус. От одиночества Виктор никогда не отказывался – и оно все еще было ему другом. Он все еще в нем нуждался, временами – особенно остро. Но теперь это одиночество не становилось абсолютным. Джейс давал ему время – и Джейс возвращался.

***

Всегда возвращался.

***

Однажды, во время одного из рутинных дней, проведенного за работой, Виктор совершенно не успел уловить, как свет дня сменился сумерками вечера. Как сумерки вечера сменились чернотой ночи. Казалось, секунду назад он склонялся над вычислениями, пытаясь найти ошибку – а сейчас вдруг обнаружил себя, лежащим на чем-то твердом и едва разлепляющим веки. Пришлось несколько раз моргнуть прежде, чем глаза начали привыкать к полутьме, а легкий гул в голове стал утихать – будто он только провалился в глубокий сон, от которого тут же, слишком внезапно пробудился. Это не было чем-то новым. Виктор часто терял ощущение времени, увлеченный, и незаметно для себя засыпал на случайных поверхностях мастерских – но в этот раз что-то было не так. Что-то выбивалось из привычной картины. Нахмурившись, он попытался опереться рукой о поверхность под собой – а в следующую секунду чуть не вскрикнул от неожиданности, когда его обхватили поперек торса и перевернули на бок с легким сонным ворчанием. Виктор моргнул еще раз. И уголки губ непроизвольно дернулись, когда он осознал, что теперь лежит лицом к лицу Джейсом, на котором, кажется, до этого спал. Оглянувшись вокруг себя, чуть щурясь – но уже более привыкшими к темноте глазами, Виктор понял, что он все еще находится в том же кабинете, где помнил себя в последний раз. И что уснул он в кресле, где теперь откуда-то взялся Джейс. Кресло было достаточно широким, чтобы они помещались в нем вдвоем. Хотя обычно Джейс сидел на подлокотнике, а вдвоем им все же было тесно: чтобы поместиться, нужно было сидеть в нем боком, довольно близко друг к другу прижавшись. Виктор вернулся взглядом к Джейсу. И в эту секунду тучи на небе разошлись, пуская наружу свет щеголяющей полным боком луны. Ночи в Пилтовере никогда не были абсолютными, их темнота смазывалась яркостью городских огней, не пуская на свободу игольчатые точки звезд – но именно лунный свет вдруг вычертил черты лица Джейса едва ли не отчетливее, чем дневной. Следующий вдох почему-то застопорился и пришел с легким запозданием. Рука уже сама потянулась вперед. Раньше, чем Виктор успел осознать, его большой палец уже прижался к морщинке между кустистых бровей – и мягко мазнул вверх, ее разглаживая. На лбу палец почему-то задержался. Кожа Джейса всегда была смуглой – кожа Виктора всегда была бледной. Но сейчас, на контрасте, он вдруг осознал, насколько белой собственная кожа кажется – не белой даже. Болезненно серой. В сравнении с сильными и уверенными углами лица Джейса стало видно, насколько болезненно заострены его собственные худощавые пальцы – будто кожу натянули прямиком на скелет. Виктор судорожно сглотнул. Нет, это все мерещится ему в лунном свете. Это все ночь и недосып – сколько он проспал? Пару часов после суток-двух бодрствования? От такого голова стала ощущаться лишь тяжелее. Он ведь не чувствует себя хуже обычного, совсем нет. Ну, может, уставать стал быстрее, стал чаще отключаться вот так в кабинете. Может, нога беспокоит сильнее, а головные боли посещают настойчивее. Но это все глупости. Просто он забывает вовремя есть и спать, вот и все. Вот и все. Желая переключаться с этих абсолютно неуместных, отдающих паранойей мыслей, Виктор перевернул ладонь тыльной стороной и легонько щелкнул Джейса костяшкой пальца по лбу. Тот встрепенулся. Фыркнул. На секунду сжал Виктора в своих руках сильнее – из собственного горла почему-то вырывался шумный выдох. А потом распахнул веки. В лунном свете казалось, что живые ясные глаза Джейса хранят в себе магии больше, чем все доступные им хекстековые кристаллы – и Виктору пришлось вновь моргнуть, чтобы сбросить наваждение. Чтобы отстраниться от Джейса так сильно, как только позволяла теснота кресла, и хмыкнуть. – Я бы спросил, что происходит – но не уверен, хватит ли твоей мозговой активности на ответ. Реплика получилась куда резче, чем Виктор планировал – на грани с грубостью, – и он непроизвольно поморщился, пока Джейс удивленно, чуть дезориентировано моргал. Потом из его рта вырвалось мягкое «о», а в глазах наконец начало появляться осознание – и хватка на торсе Виктора чуть ослабла, хотя полностью не исчезла. Но этого было достаточно для того, чтобы он мог выбраться из кресла, если захочет. Виктор почему-то не сдвинулся ни на дюйм. – Я просто зашел проверить, как ты здесь, – начал объяснять Джейс осипшим со сна голосом. – И обнаружил тебя опять уснувшим в кресле. Хотел укрыть чем-нибудь и уйти, но потом присел рядом всего на пару секунд и… Кажется, уснул, – и он посмотрел этим своим обезоруживающим, виновато-извиняющимся взглядом, которому, как абсолютно уверен Виктор, не смог бы противостоять никто. Вдруг подумалось, что этот взгляд можно было бы использовать, как тайное оружие. Ему наверняка простили бы и парочку сожженных миров. Виктор сделал глубокий вдох, рационально решив, что его мозгу не хватает притока кислорода, раз в голову лезет подобная чушь. Отвернувшись от Джейса, он все же предпринял героическую попытку встать – наконец-то. Против воли поморщился, когда боль прострелила ногу от голени к бедру – давно привык уже, но иногда все равно приходит слишком нежданно. И, нет, эти боли не стали чаще или сильнее. Вовсе нет. Но мимо внимания Джейса его гримаса явно не прошла, и он тут же вскочил на ноги сам, опередив Виктора. Протянул ему руку, помогая выбраться из кресла. Подал трость. – Тебе стоит перестать засыпать здесь, Виктор. Твоя спина только скажет тебе спасибо, если начнешь использовать кровать по прямому ее назначению. Не выдержав, Виктор все же вновь бросил взгляд на Джейса. У того беспокойство засело в ясных кристаллах глаз, а между бровей опять залегла складка – Виктору пришлось сжать руку в кулак, когда она непроизвольно потянулась вперед. Джейс всегда знал, когда нужно оставить его одного – и всегда знал, когда нужно появиться рядом. Внутри что-то сжалось. Отвернувшись, Виктор поковылял к двери, бросив напоследок: – Ничего не желаю слышать от того, кто уснул здесь со мной. В спину ему прилетел хохот идущего позади Джейса.

***

Сколько раз после этого Виктор просыпался – и обнаруживал себя уснувшим рядом с Джейсом, он не смог бы сосчитать. Постепенно это стало такой же рутиной, как и их споры в попытках найти верное решение – эти споры неизменно приходили к общему знаменателю, – или привычка Джейса готовить обоим кофе, когда они засиживались допоздна. Когда в одну из таких ночей Джейс почти выдрал уже засыпающего Виктора из кресла, сонно пробурчав что-то о том, что так не пойдет – то проснувшийся поутру Виктор обнаружил Джейса, мирно сопящего ему в подмышку. Спина была действительно благодарна Виктору за сон на кровати. Сознание оказалось не столь сговорчиво. На холодный взгляд и вопрос, как до этого вообще дошло, Джейс только пожал плечами – он тоже уже почти спал, и как они добирались до своих спален почти не помнил. Как в результате спальни свелось к одной спальне – Джейса, не помнил тоже. Разве что буркнул ворчливо: – Я думал просто донести тебя до кровати – но ты избил бы меня своей тростью за такое. Пару секунд Виктор молчал, обдумывая этот вариант развития событий – а потом уверенно кивнул. Определенно, именно так все и было бы. Иной раз казалось, что Джейс знал его даже слишком хорошо. Осознание того факта, что на самом деле лишь он, Виктор, все чаще засыпал в непредназначенных для этого местах, переоценивая запас энергии и свои силы, а Джейс просто не хотел оставлять его одного, было не просто неприятным. Оно было откровенно пугающим. Но Виктор игнорировал это. Как игнорировал и все отчетливее серевшую, истончавшуюся кожу. Как игнорировал отсутствие аппетита. Как игнорировал то, что смотрящий на него из зеркала человек все сильнее походил на скелет – Виктор попросту перестал в зеркало заглядывать. Игнорировал он также и остреющие, наливающиеся беспокойством взгляды Джейса.

***

Собственную же боль игнорировать Виктор научился уже давно.

***

К счастью, было то, на что с легкостью выходило переключать собственное внимание – а заодно и внимание Джейса. Были их исследования. Были их попытки стабилизировать энергию, наконец увенчавшиеся успехом. Был восторженный, ликующий смех Джейса, когда он успешно активировал механическую перчатку – и был согревающий яркий огонь в собственной грудной клетке, позволяющий забыть обо всем остальном. О слабеющем теле. О пергаментной серой коже. О рвущем нутро кашле, который все чаще вырывался из легких. Виктор никогда не считал себя глупцом – но он понимал, что едва ли можно представить себе поведение глупее, чем продолжать старательно не замечать столь очевидные признаки. И все же – он не замечать продолжал. Он отмахнулся, когда Джейс предложил пройти вдвоем на сцену, разделить с ним оказанную часть и произнести вместе речь; это Джейс – поцелованный солнцем, а Виктору уготована меланхолия тени. Зато он завороженно и гордо слушал его, затерявшись среди зрителей, в тени, и понимал – стоящий в свете огней, сияющий, пленяющий людей собой Джейс как никто этого заслуживал.

***

А дальше все окончательно свернуло куда-то не туда.

***

Кровь на приборной панели и диагноз – Виктор ведь давно знал, всего лишь отрицал, был слишком слаб и труслив, чтобы принять. Никогда еще смерть так отчетливо, физически ощутимо не дышала ему в спину. Никогда еще не было настолько страшно.

***

А потом – Джейс в совете, отдаляющийся от него, выбирающий политические уловки и интриги вместо помощи людям. А потом – Джейс, всерьез обсуждающий, стоит ли использовать технологию хекстека, их детище, в создании оружия против тех людей, которым они хотели помогать. А потом – Джейс, такой, каким Виктор никогда не ожидал его увидеть. А потом – Джейс, который смотрит на советницу помутневшими влюбленностью глазами, и слушает лишь ее. И отворачивается от Виктора. Теперь Джейс горел еще ярче прежнего – Виктору же, которому этот свет больше не предназначался, никогда еще он не казался таким фальшивым. И никогда еще он, казалось, не нуждался в нем сильнее. И вдруг сон в кровати стал невыносимо выматывающим, холодным и невозможным, а в кресле оказалось слишком много места, чтобы вообще уснуть. И вдруг ноги стали подламываться даже тогда, когда тело поддерживала трость – но не оказывалось никого рядом, чтобы надежно обхватить пальцами за предплечье. И вдруг одиночество перестало приносить утешение и покой. И был сам Виктор, который в порыве, в отчаянном желании продлить собственную жизнь, в смеси страха и злости – из его пальцев ускользает не только жизнь, из его пальцев ускользает единственная за всю эту жизнь настоящая дружба, единственный человек, которому Виктор научился доверять, единственный, кто, казалось, доверия стоил… Был этот Виктор, принимающий решения хуже всех тех, что принял за последние недели Джейс. И было мерцание, пролитое в собственные вены, и были выламывающиеся кости, и были подчиняющиеся собственной воле руны. И был бег. Первый в жизни настоящий бег. С хрипом в скулящих, требующих пощады легких. С холодным воздухом, хлестко швыряющим ледяные удары в лицо. С болезненным, сладким, упоительным нытьем в стремительно передвигающихся ногах. С солью, оседающей на губах – и пониманием, что эта соль вытекает из глаз. Миг, которого Виктор жаждал всю жизнь – и который оказалось невозможно разделить с единственным человеком, с которым его разделить хотелось. Понимание того, как далеко он зашел, каким чудовищем стал пришло тогда, когда пепел Скай надежно тащил его под землю. Тогда, когда он сидел на полу лаборатории – и читал ее заметки, и знакомился с ее внутренним миром, о котором не потрудился ничего узнать за долгие годы. И знакомился с ее преданностью ему, Виктору. Едва ли ему в лицо могла прилететь оплеуха более надежная, более отрезвляющая, чем эта. Едва ли когда-нибудь хоть на толику померкнет тот миг, когда он держал в руках хрупкую, разлетающуюся атомами Скай, пока его собственная жажда что-то доказать убивала ее растущим в своей силе и жадности кристаллом.

***

Мощь Пилтовера простиралась перед Виктором ясным небом и потраченными возможностями. Прах Скай подхватывался ветром так легко, будто ее смерть для мира – лишь одна незначительная часть пазла в веренице истории. Тогда как в жизни Виктора эта часть поставила финальную точку.

***

Он все оглядывался назад, пытаясь понять, в какой точке свернул не туда. В какой миг жажда величия настолько затмила ему глаза, что совсем позабылись истины, которые были в прошлом фундаментом его мира. Когда-то Виктор продолжал упрямо двигаться вперед, лишь подгоняемый жалостью и снисходительностью в чужих глазах. Сейчас он понимал, что лишь жалости и снисходительности заслуживает. Презрения заслуживает. Ненависти. Если бы Джейс узнал… Его осуждающий взгляд под собственными веками был так ярок, что Виктор скрипнул зубами. Потянулся за тростью – быть может, эта трость всегда была его наказанием за будущие грехи; его данностью, целиком и полностью заслуженной; тем, от чего он не имел права даже пытаться избавиться. От воспоминания о скулящих легких, о ветре в лицо и о сладком нытье в ногах Виктор старательно закрылся. Этого он не заслуживал. Никогда не заслуживал. А чего же тогда он заслуживал? Виктор почти ушел. Почти. Он успел отвернуться, успел сделать шаг. Но потом… В голове продолжала пульсировать эта мысль. «Чего же ты заслуживаешь, Виктор?» Взгляд вниз, туда, к отпущенному на волю праху. Жажда что-то доказать, жажда оставить после себя след, жажда величия: все то, что перекрыло светлые идеи их замыслов – перекрыло желание помогать людям. В ушах шелестел веселый и ликующий смех Джейса. Их ночи, проведенные за исследованиями и обсуждениями, их споры, неизменно приводившие к нужному решению, их сон в тесном пространстве кресла, разделенном на двоих, сильная рука Джейса на собственном запястье, на плечах, на спине. Единственная опора кроме себя самого и трости, которую Виктор когда-либо признавал. Единственный, кто смог сместить с пьедестала одиночество – верного друга Виктора на долгие-долгие годы. Один – поцелованный солнцем. Второй – спрятанный в меланхолию тени. И пока Виктор говорил себе, что это Джейс был тем, кто предал все их идеи, все их идеалы – сам предал куда успешнее и масштабнее. Какой смысл в величии, если у величия такая цена? Какой смысл становиться кем-то, если по пути становишься монстром? Такое множество раз в своей жизни Виктор поднимался, падая – но сейчас в подъеме не виднелось никакого смысла. Хотя, быть может, в этом и был смысл – он никогда не имел права подниматься. Быть может, мир все это время был прав. Жалкий. Ничтожный. Ломающий все, чего касается. Призрак праха на собственных руках тянул туда, вниз. Сердце грохотало в ушах церковным колоколом. Всего лишь один шаг – и все закончится, и это гнилостное отчаяние в грудной клетке, эта душащая вина, эта тяжесть праха наконец уйдут. Все равно он скоро умрет – теперь спасения больше нет, так зачем оттягивать неизбежное? Виктор подался вперед… – Не помешаю? …и резко обернулся. На секунду его швырнуло туда, в тот день годы назад. К черноте неба, сочащегося кровью из разлома стены. К сломанному мальчишке, сочащемуся отчаянием и безнадежностью. Кажется, эти же слова Виктор сказал ему тогда. Жизнь – поразительная вещь, стыкующаяся иногда разломами в самых неожиданных местах. Закручивающаяся спиралью и закольцовывающаяся там, где меньше всего этого ждешь. Но где это больше всего нужно. Виктор смотрел на Джейса – тот самый мягкий виновато-извиняющийся взгляд из-под бровей, которому никто не смог бы противиться. Джейс уходил – но возвращался. Всегда возвращался. Пилтовер простирался перед ними потраченными возможностями – и все еще неизведанными шансами. Ярко освещенный солнцем неба и солнцем Джейса, Виктор ощущал, как спасительные тени растворяются вокруг него, заставляя выйти на свет. Заставляя смотреть вперед. Может быть, Джейс – тот, кого всегда было достаточно. Достаточно, чтобы не сдаться. Чтобы не шагнуть в пропасть трусливо – а попытаться исправить то, что сам же натворил. Тот, ради кого все это было. Они оба совершили ошибки – они оба стоят здесь и сейчас. Рука об руку. Вместе. Мечты на двоих. Будущее на двоих. Ладонь Джейса на собственном плече – и Виктор снова мог дышать.