Разные игры

Мундроп тоскливо смотрит на нежную руку, протянутую ему другом, и вдыхает колющий изнутри зимний воздух, принёсший с собой в носоглотку вкус чьих-то мерзких сигарет, которые пролежали в старом пальто на даче несколько лет, стирального порошка, наверняка «ушастый нянь», и тутти-фрутти, ужасно приятный, давно запомнившийся — так пахнет эта краска всяких неестественных цветов*, которой красились Солнце и Луна, в оранжевый и белый (иногда синий). Что, всё? Это — всё? Кончилось? Этот месяц промчался со скоростью, с которой катит поезд на из неоткуда взявшегося пьяницу — с беспощадной. Теперь снова непонятно, когда встреча. И непонятно, будет ли. Чёрные, цвета кровавого сгустка, глаза Луны острым осколком смотрят на чужую и тёплую руку, сжатую в своих как всегда холодных. Сандроп виновато улыбается, как будто пряча ком в горле за широким персиковым шарфом, а Мундропу аж ударить по замёрзшему стоящему рядом столбу хочется, и даже лучше, если прямо перед его кулаком окажется ещё и чьё-то случайное неизвестное лицо. Идиотизм. Солнце сейчас скажет, мол, чего так злишься, нам же ещё несколько часов катить вместе на поезде! Луна поднимает взгляд на выразительное ласковое лицо, и чувствует, как сгорает дотла прямо сейчас его грудная клетка, то ли из-за этого рыжего воробушка перед ним, то ли из-за болезни, подхваченной на днях. Или не скажет. Горячие лбы стукаются друг о друга, холодные руки сгребают дутую куртку, сжимая пальцами и пытаясь достать до веснушчатой кожи под ней, а горячие руки в ответ обхватывают будто бы душу, на деле — всего лишь талию. Об лицо разбивается чужой выдох, и Солнце с обречённым выражением высоко хмыкает. — Ну чего ты… Мы же… Ещё… — он нервно и каплю, совсем каплю плаксиво хихикает, улыбается широко, смотрит в сторону, пытаясь игнорировать врезающийся в него снова и снова взгляд. — Да, да, да… — холодные и потрескавшиеся от мороза губы касаются щеки и ведут по коже, и Сандроп зачем-то шуточно размышляет, что от этого там остаются мини-царапинки. Мундроп не хочет смеяться, не хочет иллюзорно переводить тему, будто всё в порядке, будто они не прощаются на неизвестное количество времени, и будто пять часов общего пути — на самом деле бесконечные. Они обнимаются под дебильным романтичным снегопадом (когда падает полторы снежинки на полметра, потому что наверху кончился снег) и каждый из-за него жмурит глаза, чтобы снежная крошка в них не ударила, а может, чтобы не видеть партнёра. Привыкать не видеть его полгода, год, два..... Сколько? «Если бы я знал». Наверное, слишком рано драматизируя, ведь они сейчас только ждали автобус — а им ещё добираться до вокзала — Луна поджимает губы, утыкается лицом в отросшие вьющиеся солнечные волосы, вдыхая этот нелепый запах тутти-фрутти, тут же пропуская в голове воспоминание, как скользят в его руках пшеничные волосы, как жёсткая плоская кисть ездит по прядям — бывшие воспитатели красили друг друга сами… Совсем незаметно пробегает пара часов до прибытия на вокзал, прошедшая в хождении везде за руку, а как только выдавалась хоть минуточка — прижиманиях, чмоках, объятиях. Никто из окружающих особо не обращал внимания — сейчас двенадцать часов ночи, город внезапно пуст и свеж, но до ужаса уютен. Носиться бы везде за ручку по ночам с Сандропом вечно, шутя и смеясь как ни в чём не бывало. Они спешно шагают в спящий вагон, вдыхая запах пыли и растаявшего снега. Улыбнувшись проводнику, затаскивают свои чемоданы (по одному у каждого, остальное — в рюкзаках). Быстро идут в своё купе. Вагон спит, вагон молчит. Ввалясь в целиком купленное купе, мальчишки сразу закрывают дверь и весело (тоскливо) хихикают. Мундроп падает на койку, стаскивая с себя куртку и откидывая её в сторону. Чужие слова вполголоса обвивают с головы до ног, а в угловатое лицо утыкается округлая мордашка. Звучит характерное предложение, уместное в любом их интимном моменте: — Хочешь поиграть?.. Конечно. — Да… — он будто этого вопроса и ждал. — Во что? Вообще-то, неважно во что, потому что у них все игры интересные, ведь играют они друг с другом. — Собираемся на бал, — Сандроп улыбается, хихикает, и Луна видит, как в его едва ли голубых глазах дрогнули рыбки, боясь остаться без воды. — «Да» и «Нет» не говорите, черный с белым не носите… Вы поедете на бал? Мундроп смотрит в блестящие глаза, улыбается, чувствуя, как Солнышко садится на его колени. Они практически сплетаются воедино, когда кутают друг друга в своих объятиях. Холодные руки жадно обнимают выраженную талию, прощупывая через жёлтый свитер мышцы, напрягающиеся от стресса. Тихо, тихо, всё хорошо, ещё несколько часов… Мундроп низко ахает в чужое плечо, уткнувшись лицом, когда в его растрёпанные волосы погружаются длинные тёплые пальцы. Точно также они беспрерывно тискали друг друга всего какие-то часы назад. Правда, они сидели в тёплой кухне, а не в непрогретом купе, и пахло там сырниками, а не пыльной тканью. После ухода с работы в детском саду всё стало очень неизвестно и скомкано — раньше видящиеся каждый день без исключения, теперь Сандроп и Мундроп никогда не знали, когда им понадобится ехать и куда, но дело даже не в этом. Дело в том, что жили они теперь даже не вместе. После уже жизненно необходимой привычки делить на двоих одну комнату, спать кровать к кровати, готовить друг друг кашу и чай — жить по отдельности казалось невозможным, нереальным, несуществующим и абстрактным. Как это — без миролюбиво сопящего под боком Сандропа? Без ухмыляющегося и напевающего колыбельные, лёжа рядом, Мундропа? Сюрреалистичный бред. Бред — месяцами высчитывать, когда получится одному приехать к другому, ожидая, когда вместе сойдутся знаки хаоса: зарплата, отпуск и отсутствие долгов. Причём все эти факторы были общими, и должны были сойтись не только у Луны, но и у Солнца, и наоборот. Можно, и очень хочется, бросить всё, съехаться, жить в маленькой однокомнатной квартире, но снова вместе. Только вот как же, блять, сложно найти им двоим работу рядом, когда и одного и другого не хотят брать из-за психических расстройств. До смешного — без проблем работать в чёртовом «Мега Пицца Плексе» воспитателями в детском саду и не суметь спокойно найти работу в другом месте. Это, конечно, из-за наплевательского отношения управляющих пиццерии к безопасности, а всё же… Мундроп усердно отводит взгляд в сторону, смотрит в окно, за которым наконец-то дрогнул пейзаж зимнего леса, после чего уже оба бывших воспитателя чувствуют, как двинулся поезд в путь — Солнце чуть не свалился с чужих коленей. Пиццерия… Да они и дальше бы там работали. Ха-ха, если бы это проклятое здание не сгорело. Перед глазами снова всепожирающее беспощадное пламя, горящее, кажется, не рыжим цветом, а кровавым. Воняет горелыми плюшевыми игрушками, пластиком, железом и даже плотью. Луна жмурится и прижимается лбом к чужой шее, ещё чувственнее прижимая партнёра к себе. Солнце торопливо и жарко чмокает его в щёку. — Поеду… — Мундроп усмехается, тоже целует чужую щёку, горячо и прерывисто дыша на бывшего коллегу, оставшегося только другом и любовником на всю жизнь. — Уже еду, вместе с тобой… — В этом чёрном свитере? — Сандроп воркует прямо в лицо, и звучит так тихо и нежно, что, пожалуй, время всё-таки остановилось. Ловкие горячие пальчики режут холодный воздух купе, подхватывают этот самый чёрный свитер Мундропа, тянут его вверх. Под ним — ничего, только крепкое тело лунного воспитателя, незамысловатые звёздочки-татуировки на его боку. — Я переоденусь, — Луна перехватывает инициативу избавления от одежды и ловко снимает с себя просторный свитер, бросая его к своей куртке. Второй воспитатель необычайно ласково улыбается, и у Сандропа сердце колет от того, как сильно он любит эту уставшую острую улыбку, всегда готовую появиться словно ради и из-за него. Солнце не выдерживает, пищит от обожания и жмётся своими губами к чужим тонким, сухим и холодным, чтобы передать жар собственных. Мундроп будто голодно и слишком уж любовно целует в ответ, чувствуя любимый вишнёвый вкус бальзама на губах Солнца, вдруг растерянно услышав, как захныкал прямо в поцелуй дневной воспитатель. Из расслабления и нежности выдёргивает как за шкирку, и вместо этого опускает в тревогу и тоску. Поцелуй, конечно же, немедленно прекращается и заменяется спешным объятием, а затем почти сразу попытками заглянуть в серые глаза. Почти голубые. Сандроп прерывисто, как будто кашляюще скулит, жмурясь из-за начинающегося плача. Он виновато отворачивает лицо в сторону, выкашливая перекатывающиеся как смех хныканья. — Что такое? Солнышко, что такое? — только не оставляй его, пожалуйста, со своей истерикой. Санни, пожалуйста, он так боится… Успокаивать после ночных кошмаров проще, гораздо проще, чем успокаивать перед неизбежным расставанием. — Всё… Всё хорошо! — Солнышко вытирает слёзки, натягивает улыбку, уголки которой дрожат, желая потянуться вниз, и Луна видит не «всё хорошо», а чистый пиздец. Мундроп не очень любит уменьшительно-ласкательные, но сейчас в голове несётся тысяча этих обращений к Сандропу, начиная от всего самого маленького и милого, вроде «малыш» и «котёнок», заканчивая локальными их кличками, вроде… — Подсолнушек… — Луна сгребает друга в объятия, давая ему ощущение, что вот: они вместе прямо сейчас. Мундроп как-то виновато утыкается своим вздёрнутым носом в чужую тёплую, нежную шею, которая пахнет какими-то смешными и приятными духами — из какого-нибудь детского набора юной принцессы? Похоже на правду. — Нет… Нет, я не хочу, — Сандроп хнычет, максимально выражая своё нежелание расставаться снова, цепляется в Мундропа объятием. Бывший ночной воспитатель сначала нежно и успокаивающе, баюкающе шипит на ухо Сандропу: «Тш-ш-ш», начиная покачивать Солнышко в своих объятиях. А потом вовсе замурлыкал какую-то колыбельную, потому что это всё, что он умеет делать — укачивать и мурлыкать колыбельные полушепотом. — В сон солнца пожар ярче, пой… Холод за дверь не пройдёт…** — он едва-едва улыбается, а у самого в глазах застыла водяная стена. Луна прижимается губами к чужому горячему ушку и продолжает напевать, поглаживая тело Солнца. Холодные грубоватые руки нежно гладят, обводят — пальцы скользят по коленям, ведут к талии, задерживаясь на бёдрах. — …Глупый думал, что в комнате в этой тьме… Есть кто-то злой — никого нет… Мундроп замолкает, резко ахая, потому что Сандроп его толкнул решительно спиной в стену, тут же крепко-крепко обнимая. Так крепко, что Луна начинает задумываться, останутся ли в целостности его рёбра. — Ты специально самую тоскливую завёл? — Солнышко по-доброму усмехается, вопросительно складывая светлые бровки, улыбаясь и шмыгая носом. Утирает глаза, реснички на которых сформировались в треугольнички из-за слёз. — А тебе как надо? По кочкам, по кочкам… — засмеявшись, Мундроп несколько раз подряд дёргает коленями, устраивая скачки другу, который на них сидел. За это получает игривый взгляд, но с укором. Со-олнышко… Что-что там не понравилось? Что-то давит? — Ну, чего? Они утыкаются лицо в лицо, смотрят друг другу в глаза и улыбаются. Мундроп видит голубое озеро, полное живности, видимой крупинками в пронзительных глазах Солнца. Солнце видит непроглядную кровяную темноту, являющуюся входом в бездну, видимую в оглушающих глазах Луны. — Ничего… — Солнышко увиливает личиком, улыбается, показывая морщинки на щёчках, и игриво поглядывает из-под влажных ресничек на партнёра, строя из себя какую-то мультяшную кокетку. — Просто ты… — Что я? — Мундроп жмётся к тёплому лицу, ведёт по чужой скуле холодными губами. — Дурачок, — всё так же мило улыбаясь, Сандроп хихикает, открыто смотря на Луну. — Ах, так да… Мундроп обхватывает первого воспитателя и валится вместе с ним спиной на койку, лёжа теперь с Сандропом на себе. — Куда, куда! — Солнце хихикает, упираясь в грудь лунного воспитателя. И сам же зацеловывает чужую шею, Мундроп для этого даже голову запрокинул, довольно щурясь, как кот на солнце. Хотя тут скорее кот под Солнцем… Под руками мнётся одежда, единогласно снимаясь, пока Сандроп не остаётся в одной майке, а Мундроп пока… просто не остаётся, потому что он уже весь оголён. Купе наполняется дрожащими ахами, чувственными выгибаниями в чужих руках. Горячие руки шуточно и любовно борются с холодными за право ласкать. Никто не выигрывает — то Мундроп хватает обеими руками личико коллеги и целует точно в мягкие горячие губы, то Сандроп обхватывает всё тело коллеги руками и зацеловывает вообще всё лицо хихикающего и отпирающегося Муна. Воспитатели самозабвенно нежатся в объятиях друг друга, гладят, жмутся. Руки тянутся ласкать туда, сюда, выхватывают тюбик смазки из кармана снятой куртки… ой, ой… И никакой боли в увлечённых ласканиях не наступает до самого утра. А утром светлеет — утром освещается всё купе, показывая, что это не комната, показывая, что Мундропу пора уходить.