Разные игры

Мундропу остаётся только сглотнуть (и почувствовать, как же саднит больное горло), и отвести отчего-то пристыженный взгляд в сторону. Что такое? Не особо ясно, совсем непонятно — что произошло? Вроде — ничего. Сандроп заглядывает в красные пожирающие глаза, так усердно отводимые от него, пока ночной воспитатель, весь насупившись, утирает зачесавшийся нос рукой. Заметив интерес первого воспитателя, он цокает языком, немного наклоняется к чужому лицу и грубо вопросительно мычит, будто загадочно вёл себя вовсе не он, а Солнце. Ну, а что ему говорить? «Я последние несколько дней хожу рядом с тобой в мечтательных размышлениях о нашем сексе (которого не было), хотя мы просто коллеги и друзья»? Может и так, но Мундропу это казалось совсем уж сомнительным. Поэтому он всеми силами увиливал от обсуждения, да и просто от дневного воспитателя, в надежде, что это пройдёт. Он избегал не потому, что боялся вдруг не сдержаться или ещё что-то такое совсем бредовое, просто мучать себя разглядыванием нежного личика, ощущением мягких тёплых рук, едва слышимой аккуратной интонацией высокого голоса — наверное, жестоко. Сандроп не глупый, но внимательный, он видит, как оттаскивает сам себя Луна от него, видит, как он прячет взгляд в потолке, будто рассматривает звёзды. Солнце вздыхает и снова улыбается, как ни в чём не бывало, лишь бы не причинить дискомфорт своей реакцией. — Ты чего такой колючий? — Сандроп наконец бормочет это вполголоса и поскорее хватает коллегу за рубашку, являющуюся частью дресс-кода, состоявшего в том, чтобы одеваться привлекательно для детей — как аниматоры на детских праздниках, но со вкусом. Дневной воспитатель сжимает нежными пальцами синеватый рукав, быстро перехватывая и чужую холодную ладошку, испачканную синими мелками, чтобы дать ощутить другу поддержку, чтобы тот не отстранялся, чтобы тот… — … — Мундроп выдержанно, сурово и тактично молчит, будто это придаст веса всему, что он скажет, и если скажет. В горле першило, в горле клокотала болезнь, но если бы только она, то проблем бы это не доставляло совсем. Однако в горле клокотало нежданное и заглушенное волнение, притупленная и отчаянная злость, а ещё очень сильная привязанность, влечение и… может, любовь. Хотя почему-то ночной воспитатель очень сильно убеждал себя в том, что нельзя называть любовью то, с чем были связаны его мысли. И поэтому холодный и сухой Луна сейчас усердно и искренне пытался побороться со своей же излишней внутренней горячностью, нещадно сжигающей все потроха, так и подбивая испортить всё, что только можно. — Колючий? А испортить можно многое, и даже неважно, кто будет инициатором и чья будет вина. Правда? Так это бывает? — Ну, хмуришься весь такой… Мундроп не хотел ничего портить, поэтому громко, напряжённо и выразительно молчал, смотря в белые блестящие искренностью глаза. Той же искренностью, что они блестят, когда Сандроп готовит еду на двоих, спрашивая, что будет есть брезгливый ночной воспитатель, а не просто ставя его перед тем фактом, что будет на ужин. Той же искренностью, что они блестят, когда воспитатели совместно смотрят фильмы, лёжа в одной кровати, держа в руках кружки с какао, которое предварительно сварили, ведь какао они варят в месяца, в названии которых есть буква «Р». Это был декабрь. И той же самой искренностью, что они блестят, когда Солнце, едва ли сам не плача, чувственно бормочет что-то непонятное и ласковое Мундропу, гладя его, когда тот просто ломает руку. Руку уже вправили, её забинтовали, она в абсолютном порядке, а он всё равно волнуется, и Луна вместе с ним, чувствуя, как стоят в глазах водяной стеной сдерживаемые слёзы. Только совсем не из-за несчастной руки. Солнышко… — Я немного устал из-за работы. Слишком погружаюсь… — правдой это было только в том случае, если под сказанным иметь в виду противоположный смысл — Мундроп абсолютно не погружался в работу последнее время, потому что все его мысли забиты солнечным коллегой. И пока дети спят, и надобности читать сказки и петь колыбельные нет, внутренний мир Луны перевоплощался в мир обожания дневного воспитателя, мир желания быть к нему ближе всех остальных. Желания чувствовать его, тёплого и нежного, рядом с собой, ластиться к нему в ответ, и быть самым-самым для него, потому что Сандроп был — самым-самым. Не хватало для описания чувств Мундропа вообще каких-либо существующих слов, и Солнышко, без колебаний, сразу бы назвал эту кашу из попыток описать чувства любовью. Солнышко прямо сейчас смотрит на него, ждёт, скажет ли Луна что-то ещё. Сандроп может говорить ему о том, что он не ребёнок, он такой же воспитатель, он — поймёт. Может, но… Зачем? Как тому, кто как раз работает с детьми, разве не так хорошо ли известно, что это так не работает? Это неинтересные слова. А интересные… Сандроп жизнерадостно, красноречиво и любовно вскидывает свои рыжие брови, подведённые ради общего вида грима на лице, от чего выглядит ещё эмоциональнее, чем правда является. — Тогда — сегодня после работы поиграем перед сном. Во что захочешь! Завтра выходной, мы можем… Мундроп смотрит, как светятся доброжелательностью и заботой солнечные глазки, как эмоционально жестикулирует указательным пальцем Сандроп из-за своей выдумки, как в каждом его вздохе и движении просматривается надежда на согласие ночного воспитателя, и абсолютно резко и неожиданно даже для себя Луна выпаливает: — Да. Похоже на манипуляцию, но Мундроп почти никогда не был против игр, как и его коллега. Наверное, они как никто больше подходили на роли своих должностей.

***

Сандроп только кладёт голову на плечо коллеги, а того прошибает как током. Очень, очень неловко. Очень, очень стыдно. Мундроп отводит взгляд в сторону. Они сидят на ковре около кроватей, ковёр — мягкий, а вот Луна от напряжения уже превращался в кусок железа. Это гиперболизированно, конечно. Мягкая пижама обнимает тело, а факт Сандропа рядом как будто бы душу, но уже так сильно, что до головокружения. Солнце мягко улыбается, следя за тем, как длинные пальцы коллеги вынимают из башенки деревянный брусок — бам!.. Мундроп раздражённо ахает, сжимает руку в кулак и стискивает челюсти, размышляя то ли о том, чтобы сожрать все деревянные кусочки, то ли о том, чтобы поджечь комнату и спалить разваленную башню вместе с ней. В реальность не воплощается ни одного из вариантов, и абсолютно наверняка только благодаря дневному воспитателю: он хватает тёплой рукой холодную ладошку друга, поглаживает её пальцами, а другой рукой обнимает самого коллегу. Мурлычет что-то о том, что ничего, вообще-то, страшного, а Мундроп не вникает в смысл его слов, размышляя почему-то о том, что сейчас это странное объятие похоже на вальс. Луна несильно дует в рыжие волосы, улыбается, когда Сандроп ойкает от неожиданности. Но остаётся на месте. Они так и сидят какое-то время, пока Солнце не бодает Мундропа в грудь, настойчиво упираясь в неё лбом, а потом поднимая голову и заглядывая коллеге в вопросительно раскрытые глаза. — Давай тогда сыграем во что-то, что не становится беспорядком в процессе. Словесное… — он осторожно воркует слова, стараясь избегать каких-либо намёков на то, что беспорядок наводил сам второй воспитатель. Беспорядок так или иначе наводили все. Сандроп поглаживает руку друга, внимательно смотрит в лицо в ожидании ответной реакции. Реакция, как и любая знающая себе цену вещь, заставляла себя ждать (пусть и пару каких-то особо тянущихся мгновений), пока Мундроп безынициативно смотрел на любимого детьми воспитателя, пытаясь решить, что ответить. Наконец на лице бежит острая увлечённая улыбка, и ночной воспитатель хихикает, как ребёнок которому предложили авантюру. — Давай! — он радостно урчит в родное приятное лицо Солнышка, чувствуя, что такие игры сейчас устраивали его больше. Всё-таки, словарный запас и догадки — это, пожалуй, по его части. — Во что? Сандроп счастливо бегает взглядом по засверкавшим глазкам коллеги, чувствуя увлечение с ним пополам. Ох, как здорово! Солнышко бодается теперь в чужой лоб, улыбаясь и заглядывая в игривые глаза, миролюбиво улыбаясь, то ли подыгрывая коллеге, то ли заставляя его подыгрывать себе. Мундроп поджимает губы, врезаясь взглядом в сверкающие глаза дневного воспитателя, которые, будто котячьи, смотрели так глубоко и мило… Сандроп трётся своей головой о чужую, действительно как-то по-кошачьи теперь представляясь. — Правда или ложь. Но… — замечая мелькнувшую во вздрогнувших лицевых мышцах Мундропа напряжённость, Солнце заигрывающе и ясно улыбается, будто нападая, так и говоря: «я тебя люблю, но в таких делах не пожалею». Да, жестоко и напористо, где-то неправильно, но кто спорит? Можно и отказаться ведь, да, Луна? — …Но для большего интереса, твои слова я буду поощрять действиями. Хм? … Ох, но не после этого… — …Ладно, — хищно перехватывая кокетливый взгляд, посвящённый ему, Луна широко улыбается. Раз так, то бояться, наверное, нечего. Наверное… — Твой любимый цвет — синий? — Солнышко начинает совсем далеко и абстрактно, вертляво бегая взглядом по коллеге и как-то азартно прикусывая губу. Ну как, азартно — абсолютно по-детски игриво. Мундроп щурится, потянув обвиняющую улыбку, как будто на сто процентов понимая, что творится в огненной голове дневного воспитателя. Испачканным синим мелом указательным пальцем Луна касается вздёрнутого носа Сандропа. — Правда, синий, — он говорит негромко, низковато урчит вечной хрипотой, как большущий ленивый кот. У Мундропа что-то со здоровьем — он несколько раз называл разные и всегда забывающиеся причины, так и не дав понять, почему говорит вполголоса и так скрипуче. Солнцу нравилось, детям, если постараться, тоже. — И фиолетовый ещё… Удовольственно жмурясь ответу с подробностями (целых два цвета было названо вместо обязательного одного!), Сандроп потягивается, и будь небольшой домашней зверушкой, точно бы распушился от наслаждения игрой. Он разнеженно и ласкательно улыбается, стягивает со своих запястий красные ленты с бубенцами… … Они играют на раздевание? — Такие действия?.. — Мундроп как-то растерянно ухает, смотря за тем, как спокойно откладывает коллега свои аксессуары в сторону. Конфуженный луномордочный даже по-мультяшному громко сглатывает, почему-то слишком удивляясь этому решению поощрять именно так. Его что, совсем насквозь видели…? — Ага, а тебе не нравится? — Солнце бросает это настолько непринуждённо и весёло, что это кажется обычным делом. Нет. Обычной игрой. У Мундропа от тут же полезших в голову мыслей заходили желваки под кожей из-за напряжения. Дневной воспитатель хватает его обеими руками за лицо, мол, просто продолжай. Прекратить означало недоверие к Солнышку. Полагаться на кого-то часто неловко, ведь ни в ком так не уверен, как в себе. Но вообще-то, не верить Сандропу причин не было. — О-очень нравится, — улыбаясь в чужое лицо, Луна хмурит брови домиком, и Солнышку так смешно сейчас — именно этот социальный неловыш пугал детей, хотя сам был готов испугаться чего-то совсем нестрашного. — Тогда — твоя любимая игрушка это пальчиковые куколки? — Сандроп переплетает свои пальчики с пальцами ночного воспитателя, умильно улыбаясь и поглаживая чужую ладошку. Луна прижимается губами ко лбу первого воспитателя. — Правда… — он только шепчет это, едва слышно выдыхая, как Мундропа тут же накрывает жаром от осознания, что с каждым ответом каждый новый элемент одежды будет покидать веснушчатое тело Солнышка. Теперь в сторону откладывается красный воротник, типа «фреза». Постепенное оголение Сандропа сейчас совсем незаметно, но пробегаясь взглядом по оставшейся одежде на коллеге, Луна с трепетом понимает, что следующее, что будет сложено в кучку аксессуаров — светло-жёлтая рубашка. — М-мх, Санни… — по Мундропу словно сыпятся мурашки, и он как будто пытается отстраниться от воспитателя, испуганно улыбаясь. Нет-нет, луномордочный понимает, что под одеждой голые все, нет, он не боится этого… Его просто смущало то, что от этих действий росло его желание. Вот это горячее и близкое… Может, это не то, чего хотел Сандроп, ха?.. — Всё хорошо, — Солнце блестит своими глазками, очень по-умному и понимающему. Он гладит плечо второго воспитателя, и тот вдруг понимает. Понимает: перед ним — не ребёнок. Перед ним — взрослый, осознающий парень. Он всё понимает и знает, он не делал этого случайно, как ребёнок по незнанию. — Ты это спе… — Мундроп еле-еле слышно воркует в самое-самое лицо друга, чтобы убедиться, а тот хихикает его неуверенности и неверию. Неужели Сандроп заработал себе репутацию того, кто на уровне ребёнка даже вне работы? — Да-а, — Солнце перебивает его, шепчет в ответ тихо и вкрадчиво, жмурясь, смеётся так, что на щеках виднеются ямочки. Луне стало вдруг так хорошо и комфортно от этого весёлого и доброго смеха. И, наконец, от осознания того, что всё в порядке. — Продолжаем? — на теперь уверенный кивок Сандроп улыбается, будто засветившись. Как приятно видеть довольного Муни! — Тебе нравится… — он задумчиво кусает нижнюю губу, прежде чем продолжить. — Как я тебя обнимаю? — Правда, да, очень нравится, — Мундроп выпаливает это сразу как только первый воспитатель прекращает говорить, с жаром выдыхая согласие. Солнышко нежно хихикает, удовлетворённый ответом, и ожидаемо тянет руки к воротнику рубашки — начинает расстёгивать. Под рубашкой — простая белая майка. Сандроп — изящный, с характерными видимыми мышцами (не такими развитыми, конечно, как у Мундропа, но Муни и трюкачит соответственно!), и весь — совершенно весь — в конопушках! Не особо видных без солнца сейчас, они приятно рассыпаны по плечам, словно сладкая крошка на торте. Мундроп любовно урчит, прикрывая глаза, подхватывая коллегу в объятие, потянув на себя, и тот только обнимает его в ответ, жмурясь и смеясь настойчивым и пылким поцелуям, которые посыпались на его лицо. А дальше настойчиво и быстро сыпятся очередные утверждения-вопросы, в кучу летит одежда, до тех пор, пока на дневном воспитателе не остаются одни трусы, а на Мундропе — один вопрос. — Ты меня любишь? Конечно. Конечно, конечно, конечно! — Правда, правда, правда… — Луна нависает над Сандропом, гладит его крепкое тело своей прохладной рукой. Прикрывает глаза, касается с воспитателем носами, мягко и трепетно мурлычет в личико. — Я очень тебя люблю, так сильно, Солнышко… Последний элемент одежды стянут уже не Сандропом, а его ночным коллегой. И трусы с нарисованными облачками летят к остальной одежде первого воспитателя. — Солнышко… — Мундроп тихо и сбивчиво урчит на ухо, жмурится, целует горячие щёки нежного Солнца, чувствуя, как тяжело сдерживаться. Луна спешно спускает свои пижамные штаны, торопливо хватает смазку, которая валялась рядом, оказывается, приготовленная Сандропом заранее. Солнышко елозит под сильным телом, жмётся, ластится, обнимается. Тянется к чужим губам и получает долгожданный, заслуженный поцелуй. Глубокий, горячий, голодный и от этого грубоватый. Губы обоих оказываются с жадностью покусаны, и оба оказываются ужасно довольны. Сандроп высоко ахает, сжимая пальцами ночную рубашку Мундропа, когда тот, обильно смазав свой член, и даже не забыв презерватив, толкается в первого воспитателя. Потому что где-то в процессе ласок, Солнышко любовно шепнул на ухо коллеге о том, что уже растянут. — Всё хорошо? — Мундроп дрожит от общего возбуждения, но услужливо интересуется, готовый прекратить. Он нежно ведёт холодными губами по жаркой щеке Солнца. — Да, да, да, п-продолжай, пожалуйста! — Сандроп восхищённо и сбито шепчет в лицо, выгибаясь и разводя ноги сильнее, призывая к действию. Услышав всё, что было нужно для уверенности в том, что всё правильно, Мундроп улыбается, прижимаясь меж чужих бёдер, прежде чем начать двигаться. Под чужим телом так горячо, и так приятно ощущать близость с другим человеком, но главное — каким человеком. Замечательным, самым лучшим. Именно такого единения и ждал Сандроп, и Мундроп мог с этим только согласиться — он желал того же. Поэтому ничего не мешает ахать и жмуриться от грубоватых толчков, просить больше, быстрее, изгибаться и задерживать дыхание от удовольствия. Поэтому ничего не мешает сбивчиво выдыхать себе под нос и разглядывать красивое удовольственное лицо, пытаться угодить, порадовать, подбирая темп, и улыбаться только едва заметно, наконец-то чувствуя себя хорошо. Всё в порядке.