Готов ли ты отдаться дьяволу?

            Человек, равноценный неудаче. Встречали таковых когда-нибудь? Может быть — да, может противоположный ответ. Но говорят, люди, рожденные с пеплом в волосах — символ неудачи. Умрет быстро. Род свой истребит. Готовится к встрече с дьяволом, чтобы расстаять в объятиях мучителя. С самого рождения будущего, жалкого психа не старались огородить: Первое, что произнесла мать, увидев его цвет волос, звучали не вопли радости, пение птиц, словно ангельское, а лишь чорствое: «Этот черть — не мой сын.» Лишь отец принял свое дитя таким, каким оно есть, наплевав на последующий символ проклятости: Разные глаза. Вряд-ли такое называется гетерохромией, ведь глаза лишь отличались друг от друга в оттенке. Отец постоянно старался наделить своего ребёнка всем: Общением, достойным заведением. Но за любое действие мальчишку ненавидели, и наплевать, будь то его ровесник или взрослый.

«Проваливай, седовласка, проклянешь еще!»

«Мы с разноглазыми Горынычами не общаемся, хмф.»

«Ты какого чёрта такой веселый, слыш, сын сатанский?!»

«Ты позор всего класса. Почему тебя родители не прикончили, как только у тебя волосы расти начали?»

      И так каждый день, с 5 лет включительно. Кому же он таким нужен? Отцу.       — Отец, отец, смотри, я нарисовал цветок!       — Что же это за растение, дорогой?       — Это… Я не знаю! Но оно напоминает мне мальчика из сна, он такой красивый! Знаешь, он…       — Вася! Помоги банку открыть, не возись с отродьем!       — Секунду, милая! Послушай, давай, когда я приду читать тебе сказку перед сном, ты обязательно расскажешь про мальчика из сна, хорошо?       — Конечно! Забыл спросить. Прослушал. Задремал. А мальчик из сна все исчезает, больше нет той прекрасной фигуры паренька, по виду явно старше на десяток лет, волосы которого двухцветные: Сиреневый и белоснежный цвета гармонично сочетаются. Больше не видно его прекрасных серовато-серебристых глаз, в которых можно утонуть, больше нет. К 11 годам сны перестали сниться. Только кошмары, сущий ад, в котором проходит «подготовка» ко встрече с будущими пытками. Черная фигура, размытая, так и бьет розгами, так и душит руками, все так же беспощадно убивая внутреннюю надежду, луч света. Общество ненавидит. Мать ненавидит. Отец перестал замечать.

Надежда и вправду поглощена.

Вечер. Январь подходит к концу. Стрелки часов свелись на двенадцати. Уже следующий день.

      — Господи, господи! — доносится на всю квартиру душераздирающий крик мужчины, что рвет обои, рвет все отчёты, что заполнял годами, рушит всё, а причина не ясна. Кровь мужчины разгуливает по каждому уголку комнаты. Около окна, зашторенного на данный момент темно-бордовыми шторами, неразборчивые надписи кровью. Нечеловеческое зрелище, не нужно это видеть простым смертным, как же такое может не разрушить психику ребёнку. Дверь открывается, в помещение выглядывает мальчик с пепельными волосами, распущенными на данный момент. Глаза его сверкнули от испуга.       — Отец, доброй ночи. Подожди… Отец! Что происходит? Я случайно заснул за столом, но… Папа! Что тут произошло?! — мальчик 13-ти лет глядел в заплаканные, покрасневшие глаза родителя, что сошёл с ума во всю катушку нити. Нить оборвалась, вместе с контролем над эмоциями. Взгляд безумца, наполненный отчаянием до последней капли. Мучения, кошмары наяву! На стенах брызги крови собственного отца, а сам мужчина похож на труп, что так жаждет собственную кровь, собственную смерть.       — Коля… Коля, Коленька, молю, прошу, читаю молитвы, но подойди ко мне! Не бойся, папа тут, папа рядом, с папой всё хорошо… — мужчина раскидывает руки для объятий. Вечно счастливый Гоголь младший сейчас напуган. Запуган до смерти, но сам не понимая, подходит к родителю, любимому родителю, и прямо сейчас прижимается к разодранной в кровь груди того, чувствуя как сухие, окровавленные пальцы градят его белоснежную макушку. Отец глядит в разноцветные очи своего сына: ненавосхищаться, какой же прекрасный он будет, каким же прекрасным парнем вырастет. Николай боится. Чувствует сердцебиение отца, нормальное, но настолько громкое, звонкое, незнакомое, словно это не его внутренний орган вовсе.       — Отец, мать с работы через 10 минут вернётся… Всё хорошо будет. Я не знаю, что случилось, но всё будет хорошо. Я посижу с тобой. Помогу тебе, отец. Обязательно помогу…       — Хахах… — доносится хриплый теплый смешок, что так напоминает обычное состояние отца. — Коленька, взгляни на цветок на столе. В синей вазочке. Красивый?       — Цветок? Ну да, красив. Столь прекрасен и изящен, а его цвет…Такой солнечный, красочный. Алый. Я люблю алый, отец, я же тебе говорил? Тонкие нити элегантно сочетаются с прекрасными лепестками. Они порядочно раскиданы, словно мазки художника по холсту. Отец, а что это за цветок? — проговаривает Николай, делая вид, что счастлив, что спокоен, чтобы отец ничего не сделал. В голове только звучит мольба о скорейшем возвращении матери. Что же с его отцом…? Он запомнил своего Коленьку только таким: весёлым клоуном, впечатлительным, но что же сейчас он от него хочет? Цветок…?       — Это Ликорис, дорогой Коленька. Цветок смерти, — улыбается ему Гоголь старший, все глядя в эти счастливые блестящие глаза цвета янтаря, не подозревая, что этот блеск — подделка. — Твои глаза, Коленька. Говорят, разные глаза к порче. Неужто-ли, они заметили это…? Коленька, всё будет хорошо. Твои глаза прекрасны, словно янтарь, твои глаза — просто блестящий хрусталь. Все могли бы только завидовать такому прекрасному мальчику, как ты.       — Красивый цветок. Но почему же нас сглазили? За что? Неужели, я — ваше с мамой проклятье, отец? Так ты из-за меня так заводишься? — много вопросов бездумно летят из уст мальчика, его пепельные волосы на макушке уже приобрели кровавый цвет от пальцев родителя.       — Нет-нет, Коленька. Твой папа плохой. Знаешь, почему наша семья еще живёт в достатке? Папочка… Заключил одну сделку, бездумную сделку, — Гоголь старший протер слезы на глазах. — Папочка твой ужасен, Коленька… Подписал договор с дьяволом.       — Отец! — Гоголь тут же отстранился от отца, его глаза наконец не смогли сдержать слез, испуг. Маска улыбчивого, счастливого, и достойного внимания сына с хрустом начала трескаться. Николай устал притворяться. Его глаза заслезились, детский образ мальчика из сна давно растворился в памяти. Ничего нет, не за что зацепиться, чтобы натянуть фальшивую улыбку, что отдает с громким скрипом струн.       — Но… Папочка дурак твой. И подписал наследственный договор с дьяволом. Как только жизнь папочки иссякнет с долгах, неудачах, и я устану, Коленька… Этот черть перейдет к тебе в душу. Я не хочу этого, Коленька! Я глупец, глупец, глупец! Но раз уж я так далеко зашел… У меня нет вариантов.       — Нет, отец! Я не хочу! Не трогай меня! — Николай спиной отходит назад, но упирается в стену.       — Я не буду тебя бить, солнце моё… — отец бережно гладит левой рукой Николая по плечу. — Я просто спасу тебя от этого ублюдка из ада! Топор. Отец достал топор, и бесцеремонно треснул им прямо по шее. Боль, резкая адская боль, изо рта льется струйка крови, а глаза не перестают рыдать. Сознание пока еще не затуманило, что удивительно, слышится, словно издалека, шорох веревки и тут же прямо в уже окровавленного паренька летит табурет. Глаза уже ничего не видят, но из последних сил подняв взгляд видится лишь размытая фигура повисшего мужчины. Слышится щелчок двери, словно после смерти еще существует такая вещь, как сознание. «Я дома!» — радостный всклик матери. Рваный, громкий крик. Отец избавил сына от грядущих мучений, а сам слишком устал. Повесился. Остальные звуки такие мутные. Кровавые надписи, что написал отец Николая Гоголя в порыве одержимости все отражаются в голове. Звук идет, словно из-под воды. Сирены, ничем не отличающиеся друг от друга. Писк аппарата, странные шумы, словно удара металла по стеклу. Ощущение многосторонних криков и ссор.

И всё…

Словно больше ничего нет.

Подросток просыпается на белой койке. Резко встает, осматривает помещение. Рай?… Нет. Человек, в черном обличие, с красными глазами и струйкой крови изо рта глядит на янтароглазого со всех сторон. Лицо его, да и одежду не разглядишь. Словно тень, тьма, что поглощает его прямо сейчас изнутри, выбралась на поверхность, дабы посверкать рубиновыми глазами, да позапугивать кровавыми отпечатками. Глаза его сумасшедши, ничего не выражают кроме жажды крови, убийства. Гоголь понял. Вот о чём так существенно говорил его отец. Сделка с дьяволом, что передается по наследству, как только один из главных участников сделки прощается с жизнью. Этот эффект наследства происходит лишь раз, только с одним поколением. Следующие поколения Гоголя не будут столь плачевны с судьбой.       — Готов ли ты повстречать настоящие пытки? — доносится со стороны чёрной фигуры грядущей смерти, словно риторический вопрос. Николай ничего не отвечает. В голове лишь желание суицида. Желание поскорее отмучаться от всего произошедшего сегодня. Не хочется чувствовать и осознавать все то, что происходило в ближайшие картинки воспоминаний. Устал, и побольше своего чокнутого отца. Ликорис — дивный цветок. Стал моим любимым. Потому что он олицетворяет смерть. Смерть прекрасна, ведь именно тогда перестанут пожирать простых смертных души грешные, лишь тогда вольная птица сможет выпархнуть из клетки, из оков самого правителя ада. Две недели проходят медленно. Стрелки тянутся, а времяпровождения на подоконнике никак не помогают. Николай раздумывает. Смотрит своими янтарными, блеклыми глазами в окно, проводит пальцем по стеклу, выводя непонятные узоры. Лишь воспоминания. Прорывание воспоминаний с самого рождения. Запомнились все обидные фразы детства, все синяки, что получал обычный парнишка, больно отзывались резким приступом. Только вот… Парня из сна больше нет. Размыт. Словно не было. Николай просит ручку с блокнотом на третий день пребывания в госпитале. На голове красуется бинт, а Гоголь младший просто расписывает различные стихотворные произведения, да и короткие стихотворения в подаренный блокнот. По окончанию двух недель Николай безумно хотел обнять мать, сказать все самое ласковое, самое лучшее, чтобы та наконец признала его, жертву, но       — Я не собираюсь его забирать. Просто заберите в психушку.       — Но сударыня! Недоношенный. Отродье. Проклятье. А зачем ты родился вообще…? Ночи проходят мучительно долго, не прекращает брать то в холод, то в жар, жажда крови. Демон так и нашептывает различными голосами слова, что грех совершать, да произносить даже: «Убей, кровь, смерть, нож, лезвие, артерия.». Николай устал слушать это. Каждую ночь, он может заснуть только когда начнёт светать, только когда свет избавит его от оков демона. А потом ворчливые медсестры будят через пару часов, с криком, насколько же Николай ленив. Терпение лопается, как только наступает 6 декабря: время полярной ночи. Когда солнце поднимается в небе только к 11-ти часам дня, а медсестры не позволят заснуть. Новое принятие лекарств, горсть выпитого снотворного, и все бесполезно. Сон даже не думает наступать. Лезвие. Демон постоянно просит крови, намекая на лезвие, что находится в прикроватном шкафчике. Но ведь, он не уточняет чья кровь ему нужна? Тонкое, наточенное лезвие канцелярского ножа рассекает ткани кожи в один взмах. Из раны вытекает алая кровь, демон довольно улыбается, лишь смотря на это. Голоса исчезли. Но надолго ли…? Больше жара нет. Лишь холод стекающей капли крови по руке. Это приносит наслаждение. Все эти небольшие порезы перерастают в зависимость. Демон освобождал его за каждый порез лишь на одну ночь, но жажда сна сильнее, приходится нанести серьезный порез. Медсестры все жалуются, говорят, что за дверь выставят. Бинты на кисти наматывают, да ворчат, какого недоумка они должны обслуживать. Попытки суицида облегчают эту жажду убийства от демонических обличий. Но всему приходит конец, ведь так? Плевать, чем можно душить себя: Подушкой, веревкой, или собственными руками. Кровь течет из глотки, Николай потирает собственные пятна крови на белоснежной медицинской рубашке. Веки слипаются. Хах. Демон доволен, как никогда. На этот раз, Николай хотел лишь слегка провести лезвием по горлу, но демон надавил на него изнутри, от чего вышла не царапина, а настоящий разрыв глотки. Последнее, что слышится, опять словно из-под воды, это крик медсестры.

— Николай! — В реанимацию, срочно!

Опять выжил? Ох, и проснуться в белой камере. Как прекрасно. Незнакомая медсестра с опаской подходит к кровати проклятого.       — Ты был доставлен в психиатрическую больницу Йокогамы, Япония, — проговаривает девушка по слогам, явно в отвратительных отношениях с русским. — Ты лишился зрения на один глаз, в попытке суицида. Не моргай правым глазом. Это таблетки. Принять, ясно? Не примешь — не выберешься. Вольная птичка. Да когда это закончится?! Попытка увидеть что-то одним глазом… Бесполезно. Ослеп. Просто чернота. Белые стены, стены клетки, клетки, держащие простую свободолюбивую птицу взаперти. Сны не снятся. Теперь даже кошмары не снятся. Теперь различать сон и реальность просто невыносимо.

— Я всегда буду рядом с тобой…

Шипение кобры. Словно прямо сейчас укусит своими тонкими зубами за шею и начнет высасывать всю кровь, вытягивая последние крупинки жизни, отравляя даже их, превращая в пепел… В песок песочных часов. Второй год времяпровождения в психбольнице. Консультация. Очередная консультация, что ничего не даст. Простую галочку.       — У Вас непросто биполярное расстройство… У вас даже не шизофрения. Я не понимаю, какой диагноз Вам ставить. А тем временем в голове снова голос демона, нашептывающий что-то. Эта змея уже не боится света, преследует его везде, предоставляя все виды пыток слова, на все вкусы. Николай глотает, хотя после инцидента в больнице, это всё еще приносит невыносимую боль. Кивает, и отводит взгляд на зеркало рядом. Черная фигура нависла над ним, крепко держа за шею. Пепельный волос так и чернеет, единственный зрячий, что давно потухший от яркого блеска детства, глаз резко переменивает безразличный взгляд напуганным. Резкий удар кулаком об стекло. Об зеркало. Мелкие частицы разлетаются глубокими ранами на теле пепельноволосого. Он не смог справиться с одержимостью. Новые диагнозы, новые кабинеты, палаты, лишь теперь, сидя в привычном углу белой комнаты с мягкими стенами, одержимый утыкается носом в колени. Даже слезы не пускает. Холодный, пустой взгляд. Эмоции закончились, жизнь закончилась. Остались ее сухие останки, которые выплюнул демон, в качестве поблажки. Голоса в голове уже не пугают Николая, идиотский шепот слов уже не мешает ничему. Не спать? Как пожелает демон. Не время спорить. Медсестры молча ставят стакан и таблетки на стол, покидая комнату. Пустые янтарные глаза уже не сияют, словно хрусталь, как однажды сказал отец. Теперь это простое болото. Два разных глаза так и остались с отличным друг от друга оттенком, просто один зрачок мутнее второго. Ничего не хочется. Просто ждать своей кончины в этих четырёх стенах. Года проходят, не понять какая по счёту консультация с психиатром.       — Николай, ни один психиатр не может определить Ваш диагноз.       — Зачем же мне эта бесполезная записка? Справка, чтобы меня выписали? Я уже понял, что от этого не избавиться. Я готов прожить тут оставшиеся дни своей жалкой жизни.       — Что-ж, к сожалению, попытки определить ваш диагноз мы не прекратим, уважаемый Гоголь.       — Как пожелаете. Пустой взгляд направлен в пол. Белые, распущенные, но причесаные волосы с легкой волной, свисают с плеч уже взрослого парня. Шрам на глазу так и не зарос, теперь остался огромным следом на всю жизнь, в напоминание, кто же он на самом деле. В зеркала уже нельзя было смотреться: Везде черный силуэт, что преследует. С момента расставания с родителями прошло четыре года и три месяца. По дням Гоголь просто не мог считать. Сон уже давно он не видел, либо от того, что не спал неделями, месяцами, годами напролет, либо потому что ничего, кроме тьмы там увидеть невозможно. Снова сидит в комнате с белыми стенами, накручивая на указательный палец прядку белоснежных волос. На плечах остается ощущение мощных лап демона, а хватка его столь сильна, не отпускает, сохраняет оковы. Резкий вой сирены в главном здании психиатрической больницы. Николай даже не вздрогнул, просто кинул секундный пустой взгляд на дверь, а после вновь возвращает свой взор в пол. Дверь в его комнату пыток осторожно открывается, а на пороге показался мужчина, лет 19, в глупейшей шапке-ушанке молочного оттенка, странном черном плаще с белым мехом на плечах, и с яркими сиреневым глазами, что утопились в тьме. Взгляд столь странный, что Николаю ничего не остается, как скучающе вздохнуть.       — Пришли за моей кровью, дорогой Демон?       — Хм, Демон. Меня так называло множество людей, дорогой Николай Гоголь, но, услышав это от пациента психиатрической больницы, можно такое назвать оскорблением?       — Что же Вам нужно от пациента, дорогой Демон? Не Вы ли заставили меня перерезать себе глотку 4 года назад?       — Ты ошибаешься, Николай. Я не твой Демон, хотя про него бы мне хотелось знать подробней.       — Я не помню Вас. Мы когда-либо были знакомы? Вы похожи на мертвеца, Вы олицетворяетесь с бело-алым бутоном прекрасного цветка Кринума. Вы так же свободны, своевольны, господин Демон.       — Довольно разговоров, — брюнет рвано делает жест рукой. Разговаривает он с парнем на русском, хотя блондин прекрасно заучил японскую речь с помощью демона. Услуга за мучения. — Ты ведь эспер, верно?       — Что же такое эспер, господин? — Гоголь не выражает ни одной эмоции. Лишь пусто смотрит на Демона в человеческом обличии. — Человек со сверхъестественными способностями. Я правильно Вас понял?

***