По новым правилам

      Семь часов утра. Противный звук будильника. Мелодия природы, призванная создавать лёгкую обстановку и дарить бодрость, лишь раздражает меня. Открываю глаза. Ожидаю увидеть свою полную обыденности жизнь. Существование, напоминающее «день сурка». Изученная до каждой детали люстра, окружающий её блестящий океан — натяжной потолок. Привычные стены, покрытые обоями. Кажется, в последний раз ремонт в моей комнате был очень давно, но, заглянув в календарь, убеждаешься — полгода. Родная широкая кровать и тёплое одеяло. Раздающие каждую секунду звук часы, незаметно спрятанные в углу комнаты. Всё это, такое близкое мне, но ничего подобного не обнаруживаю.       Передо мной небольшой площади помещение. Вся мебель пустая, безжизненная, а кровать и вовсе твёрже чёрствого хлеба. Одеяло, надо признать, тёплое, со своими функциями справляется. Долго пытаюсь понять, что странного в этом помещении. Кроме того, что оно уж точно не похоже на мою комнату, свет из окна с деревянной рамой, выкрашенной в белый, как летние облака, которые неспеша плывут по бесконечному ярко-голубому небу, настолько яркий, что слепит глаза. Пытаюсь встать, но прежде только сажусь. В мой широкий взгляд бросаются новые детали интерьера. Больше всего информации получаю от стоящего в углу чемодана. Моего чемодана. Я переехал? Но почему я ничего такого не помню? Замечаю свой телефон на тумбочке возле кровати. Протягиваю руку к нему, смотрю в экран. Нет связи. Что за бункер? Где я вообще сейчас нахожусь? Вопрос за вопросом в моей голове вовсе не помогает сложить общую картину происходящего, поэтому я решаю изучить окружающее меня пространство.       Встаю и направляюсь к окну. Пока иду замечаю любопытный звук, который издаёт напольное покрытие под моими ногами. Я не специалист в напольных покрытиях, я не смогу правильно и точно охарактеризовать его, но могу сделать вывод, что он деревянный. Паркет, ламинат или может быть что-то совсем иное? Отсутствие компетенции не позволяет мне дать уверенный ответ, поэтому даже не пытаюсь забить свою голову этим вопросом. Наконец подхожу к окну и рассматриваю происходящее снаружи. Часть деталей разглядеть не могу: мой обзор портит дерево. Сразу осознаю, что нахожусь на втором этаже, так что в экстренной ситуации побег будет не самым приятным для моих костей решением. Затем смотрю вниз и разглядываю несколько тропинок, усыпанных щебнем. Сразу вспоминаю как однажды в детстве, бегая по подобной дорожке упал и разбил себе коленку. От того далёкого во времени события остался лишь небольшой, еле заметный шрам. Кроме того, возле тропинок виднеются несколько оливковых деревьев. До сих пор у меня не было никаких идей, где я нахожусь, теперь же поиск сузился до территории, на которой эти растения произрастают. В любом случае, я не специалист и в растениях, и единственное, что мне может помочь, это безграничный в своей информации Интернет. Собираюсь взять его в руки, как вспоминаю, что связи тут нет.       Я решаю продолжить изучение здания, в котором я нахожусь. Открываю дверь и попадаю в коридор. Напротив моей двери большая картина, на которой изображена неизвестная девушка с бледной кожей. Она сидит за столом и своим пронзающим взглядом смотрит в душу наблюдателю. Отвожу взгляд и оглядываю коридор. Достаточно длинный, много дверей, но проверять что за ними я буду как-нибудь в другой раз, потому что сейчас моим вниманием завладела лестница. Подхожу к ней и собираюсь спуститься, как слышу раздающиеся на первом этаже голоса. Понять, о чем они говорят, было невозможно, а кто эти загадочные люди уж тем более. Спускаюсь, и с каждым шагом громкость голосов увеличивается, но тут же заглушается скрипом половиц под ногами. Наконец преодолеваю препятствие и попадаю в просторную комнату, которую я бы назвал залом. По середине стоит стол, окруженный диванами и креслами, а в углах комнаты стоят шкафы, на полках которых стоят самые разнообразные предметы. Широкие окна и стеклянную дверцу прикрывает какая-то неуместная, старая, испытанная жизнью штора. Несложно догадаться, что она была красной, когда её впервые повесили, но годы сделали её грязной и оттого менее яркой. За столом сидело два парня, которых я видел, кажется, впервые. Тот, что слева, был лет двадцати, с пирсингом носа, а под его голубыми глазами были синяки, ещё пару синяков были на левой руке. Его собеседник же был старше лет на десять как минимум. Его уверенный взгляд с моим появлением был обращен на меня. Я остолбенел и несколько секунд даже не знал, что и сказать. Только я собрался с мыслями и решил начать задавать свои вопросы один за другим, как меня опередили.       — Доброе утро! — послышалось от сидевшего слева.       — Да, здравствуй, — сказал сидевший справа от него мужчина. И я снова задумался. Эти двое, хоть и были полностью мне не знакомы, выглядели достаточно доброжелательно и внушали доверие. К сожалению, я даже не представляю, насколько тут придётся задержаться, поэтому стоит проявить добродушие в ответ и стать частью местного общества, будто я — последний кусочек паззла, которого так не хватает в этой картине.       — Здравствуйте! — начал я на веселой ноте. — А вы кто? Я вас вообще знаю?       — Может быть да. Может быть нет, — ответил мне тот парень, что сидела по левую сторону.       — То есть я с двумя незнакомцами заперт невесть где? — очередной мой вопрос был озвучен.       — Во-первых, не с двумя. Я не знаю сколько нас тут таких забывчивых, но еще одну девушку я тут видел рано утром. Во-вторых, мы же ведь всегда можем решить вопрос знакомства, ведь так? — сказал всё тот же парень слева.       — Естественно. Меня зовут Бенджамин, — ответил я       — О, как того чувака со стодолларовой купюры? — спросил всё тот же мой собеседник слева.       — Слушай, я об этом даже и не задумывался. Интересное совпадение. А ты? Джордж Вашингтон? Или, возможно, Томас Джефферсон? — поинтересовался я, строя в своей голове разнообразные конспирологические теории, что все собравшиеся здесь люди названы в честь известных личностей, которых каждый видел на американских долларах. Однако теория рушилась, в первую очередь из-за той девушки, что видел мой собеседник, ведь на купюрах страны с крупнейшей экономикой мира изображены только мужчины. Тогда я предположил, что в нашем случае используются деньги со всего мира. Например, на шведских кронах из шести вариаций три используют изображения женщин.       — Всеволод. Приятно познакомиться, — парень улыбнулся и протянул мне руку.       В нумизматике я был почти что полный ноль, но деньги своей страны я знал, в отличие от тех же деревьев или полов. Есть ли банкноты с изображениями каких-то известных Всеволодов? Это был глупый, но полностью заинтересовавший меня вопрос. И если эта теория не подтвердится, то какой тогда принцип заложен? Не могут же все вокруг быть абсолютно случайными людьми. Также я до сих пор не могу вспомнить этого человека. Возможно, он и вправду незнакомец, но выпадение целого фрагмента памяти из моей жизни — ситуация, которая меня напрягает, и это явно мягко сказано. В-третьих, этот человек, кем бы он ни был, кажется мне очень открытым и приятным. Я не представляю, с кем сейчас общаюсь. Но было одно «но», которое заставляло меня забыть про все возможные риски и сблизиться с ним. Я неизвестно где, неизвестно сколько времени я здесь проведу. И если я буду держаться один, то в обозримом будущем я попаду в психиатрию, а еще хуже для меня будет, если меня оставят здесь, чтобы я окончательно сошел с ума. Я боялся такой судьбы, я боялся потерять рассудок, я боялся остаться один, я боялся неопределённости, но я не боялся людей и зацепился за возможность не остаться одному. Оставалась еще одна проблема в виде сидящего справа парня. Он был молчалив, не мешал моему разговору с Всеволодом, и именно поэтому я до сих пор не понял, что представляет из себя этот человек. Говорят, что в тихом омуте черти водятся, но ни подтвердить, ни опровергнуть этот известный фразеологизм я не мог: мне даже было не с чем сравнить его поведение, я не знал, как оно может проявиться. Возможно, в этом и его смысл: в ожидании неизвестного?       Я пожал руку Всеволоду, но продолжал думать о том парне. Стоит ли мне вообще с ним говорить? Может, тогда я убегу от последствий этого «омута»? Может, моё молчание мне только зачтётся? Или я упускаю возможность начать дружбу, сотрудничество, приятельство — любой вид общения, который будет полезен и продуктивен для нас обоих. Я присел неподалеку, рядом с моим новоиспечённым другом, думая о всех плюсах и минусах моего возможного поступка, будто разрабатывая для великого государства стратегию по нападению, обороне, возможных проблемах в грядущей войне. Постепенно мои рассуждения вернулись к вопросу существования банкнот с Всеволодами. Если быть конкретным, то я не столько думал о вероятности существования таких денег, сколько о том, как можно найти ответ на мой вопрос. Я вновь оглянул комнату, на тех шкафах, что я заметил сразу, не было никаких книг, так что вариант найти ответ в них я отбросил сразу. Затем я бросил взгляд на моего нового товарища, на его джинсы, а если быть точнее, то на карманы. Есть мысль! Безумная идея, которую я никогда не осмелюсь сделать, да и я не в ресурсе, чтобы её осуществить. А заключалась она в том, что нужно проверить карманы всех брюк, штанов и прочей одежды на предмет наличия денег в них, собрать коллекцию самых разных купюр и проанализировать личностей на них. Разбивалась эта идея не только о моё нежелание копаться в одежде или даже воровать её у других, но и о моё незнание всех известных личностей разных стран. Я продолжил оглядывать комнату дальше и приметил люстру. Конечно, она мне уж точно никак не поможет, зато она хрустальная. Редкая вещь, возможно даже антикварная, она была покрыта большим слоем пыли, что свидетельствовало скорее о длительном простаивании дома без владельца, чем о плохой хозяйке, которая бы точно не пропустила этот ужасающий взгляд серый слой на источнике освещения в, наверно, крупнейшей комнате этого дома. Хрусталь на люстре, тем не менее, ярко переливался под уличным светом, который хоть и еще не сильно, всё-таки было утро, но проникал в комнату, и в его лучах можно было разглядеть комнату под другим углом. Но всё, кроме одной детали, уже было мне знакомо, и эта деталь была не какой-нибудь давно перегоревшей свечой, которую могли использовать в тёмные времена много веков назад, чтобы не сидеть в темноте, и не подушкой, которая могла создавать комфорт и уют в этом помещении, а в практическом смысле служить удобной для барской головы или поясницы, не была она и ковром, чей приятный ворс мог согревать гостей в холодные зимы, а для детей быть удобным местом для игр. Это была голова. Не моя, не Всеволода, не таинственного третьего присутствующего, который давно сидел рядом. Это был еще один человек, такой же, как я, растерянный и не понимающий происходящего, такой же, как я, изучающий обстоятельства, такой же, как я, пытающийся начать диалог, но ищущий подходящие слова. Четыре, нас все-так же остаётся здесь как минимум четыре. Передо мной сейчас стоит женщина, и, возможно, это именно её видел Всеволод утром. Странно, конечно, было бы назвать её девушкой, но возможно уровень английского моего нового знакомого не позволил ему охарактеризовать незнакомку иначе, возможно и то, что он называет девушками всех представительниц женского пола, чтобы не обидеть кого-либо и не выглядеть эйджистом в чьих-то глазах. Можно много говорить о том, как она выглядела, но мне сразу запомнились две вещи о ней: это ее фигура, она была далеко не худой женщиной, но всё равно выглядела отнюдь не ужасно, даже вполне хорошо, хотя по ней и было видно, что она далеко не молодая; это её улыбка, она была загадочная, чарующая, дарящая тепло, сравнимое с материнским, родным, домашним. Сразу вспоминаю, что мы находимся в неизвестном месте. Тот самый дом, о котором я вспоминаю, в сотнях, а возможно и в тысячах километрах от меня, а вернусь я туда, возвращаюсь к более ранним своим рассуждениям, еще не скоро.       — Здравствуйте, — здороваюсь я. В моём разуме вновь возник образ одинокого меня. Того меня, к которому я не хочу стремиться, которого я боюсь. Я не хочу остаться один, я не могу быть уверен, что Всеволод останется моим другом, я не могу быть уверен, что не сойду с ума. Кажется, что этими рассуждениями я накручиваю себя, и, соответственно, до смирительной рубашки мне не так уж и далеко. Однако возник этот образ не просто так, он появился как напоминание, как моё желание быть другом каждому, как моя необходимость быть полезным. Именно поэтому я, как бы парадоксально ни звучало, воодушевился и поставил себе цель: завести хорошие отношения со всеми, кого бы я ни встретил. И это решение ответило на мои размышления о том, стоит ли заговорить с тем молчаливым парнем. Стоит! Но не сейчас, потому что моё внимание занято новым лицом нашей гостиной.       Дальше было всё то же самое, что происходило и ранее со мной: вопросы, недоумение, принятие нынешней системы, попытка стать её частью. Эту женщину зовут Хелен, ей больше сорока, хотя, как истинная леди, она не уточняла свой возраст. Проблема с нашей коллективной амнезией распространилась и на неё: к сожалению, никто не может прояснить контекст нашего взаимного сожительства в этом доме. Эта неопределенность мне не нравится, поэтому и её побороть мне тоже захотелось, даже несмотря на то, что я и не понимал, как это сделать. Новая знакомая поделилась и некоторыми подробностями своей жизни. У Хелен двое детей, оба совершеннолетние, у неё есть высшее юридическое образование, но в какой-то момент жизни она осознала, что это совершенно не её, а ещё женщина привезла сюда очень много разных кроссвордов, уж очень любит она занимать свой мозг решением головоломок различных сложностей.       Хелен, конечно, интересная личность, да и пообщаться с ней — хорошая идея, но еще лучше мне показалась мысль выйти на улицу. Я подошел к стеклянной дверце в комнате и вышел во двор. Вижу всё те же деревья и тропинки, а из нового: лавочка со старыми, но еще целыми деревяшками. На улице очень тепло, а ведь на календаре всего лишь март. Решаю прогуляться по территории и сразу осознаю, что она огорожена высоким забором. За деревом, из окна его видно не было, сейчас я отчетливо вижу высокую стену, преодолеть которую мне не хватит ни своего роста, ни даже всех своих вещей. Иду по тропинке вглубь импровизированного леса из десятка деревьев и замечаю еще одного человека, решившего прогуляться здесь.       — Доброе утро, — сразу говорит мне она. Внешне очень молодая девушка, младше меня и всех встреченных мною людей. Видимо, её и имел в виду Всеволод. На руке у неё тату, вроде бы абстрактное, но возможно я просто не могу разглядеть нечто, что задумывалось автором или владельцем. Затем включаю внутреннего аналитика, статистика и сборщика информации. Нас здесь уже как минимум пятеро, причем четверо, насчёт стоящей передо мной незнакомки я утверждать ничего не могу, не знают ничего о происходящем тут. Именно поэтому самым логичным мне показалось спросить её об этом.       — Привет. Тоже ничего не помнишь? — Задаю свой вопрос, ожидая услышать, что и она не в курсе.       — О, я думала, что я одна тут такая. — Отвечает мне она. Конечно, уже можно и не спрашивать у окружающих этот вопрос, кто-то додумался вырезать фрагмент нашей памяти о последних событиях, но зачем? — Знаешь, мне это не нравится.       — Что не нравится? — Разговор пошёл явно не в том формате, в котором я разговаривал с Хелен и Всеволодом. Мы пытались понять друг друга и узнать получше, здесь я сразу сталкиваюсь с вопросами, которые не дают мне покоя все утро. Это что-то вроде ментальной связи, когда вы думаете об одном и том же и понимаете собеседника с полуслова.       — Происходящее. Подумай сам, мы же не смогли бы сами тут как-то оказаться. Очевидно, что кто-то нас сюда привез, да ещё и стёр память. Для чего мы тут? Я раздумывала над множеством теорий: от инопланетного вторжения до негуманных опытов над нами, но самой разумной оказалась та, в которой мы бывшие преступники, отправленные на исправление в какое-то фантастическое место лишения свободы. Я имею в виду, что нам специально стерли память о наших поступках, приведших сюда, чтобы мы стали лучше, но что я, черт возьми, успела натворить за свою недолгую жизнь? Что ты думаешь? — Такое большое количество мыслей. Я успел утонуть и всплыть, понять и потеряться, согласиться и опровергнуть. Я пытаюсь осознать, но единственное понимание, которое приходит ко мне, заключается в том, что мы попали в полную неоднозначности ситуацию. Возможно ли вообще, используя современную медицину, отчистить не последние моменты из жизни, а только определенные, неудобные кому-то? Похожа ли на серийную убийцу или угонщицу автомобилей добродушная Хелен? Может ли быть криминальным авторитетом моя юная собеседница, автор этой безумной теории?       — Я думаю, что, наверно, это сложно реализовать. Мы живем в таком мире, где на каждое такое действие нужно персональное согласие. Вечная бюрократия! Но представь, без неё ведь возможно было бы такое сделать. Опять же, это всё — фантазия, с ней мы тут и спасаться от динозавров можем. Кстати, как к тебе вообще можно обращаться?       — Алиса, — озвучила своё имя девушка.       — Бенджамин, — сказал я.       — Знаешь, я очень рада, что ты поддержал мой бред, хоть и внёс в него реализм. И всё могло быть прекрасно, но что нам делать? Ты не болен ничем? Просто тут такой климат, будто бы мы могли укреплять здоровье, — очередная теория девушки была более правдоподобной, и могла бы и иметь место.       — Нет, Алиса, не болен. Только, возможно, в детстве меня роняли головой, но такое не лечится. У меня другая идея. Может, чтобы понять происходящее вокруг, нам надо отталкиваться от другого. Вот, смотри, мы здесь оказались не только непонятно зачем, но и непонятно на какой срок. Сколько мы здесь проведем? Неделю? Месяц? Год? До смерти? Нам надо понять, почему мы здесь, с единственной целью: мы хотим отсюда выбраться. Но так ли важна причина? Ведь если мы осознаем, как вернуться обратно в нормальную жизнь, то и причина нашего здесь пребывания, и предыстория — всё будет интересным фрагментом нашей жизни, но не играющим никакой большой роли.       — Я тебя понимаю, но обернись. Этот забор высокий, и даже если у нас получится взобраться на него, я уверена, что он охраняется и это может быть опасным для нас. У кого-то хватило нейронов, чтобы заставить нас оказаться тут, забыть о предпосылках. Какова вероятность, что такой план разрушится, как карточный домик, просто потому что мы захотим перелезть забор? Именно поэтому нам нужно понять логику ответственных за наше тут заточение людей. Я уверена, что всё тут не просто так, что нас либо заберут отсюда спустя какое-то время, либо нам придется покинуть это место более изящным способом. Мне кажется, что первое более вероятно, но можно ли сидеть и ждать, если ты не до конца уверен, что ты вообще отсюда спасешься? Да и сколько мы тут протянем? Да, нам не нужно спать на улице, мы не останемся без воды, но еда, она ведь не может тут быть в неограниченном количестве. Наше время очерчено тем запасом, что тут хранится. Что мы можем придумать, чтобы выбраться отсюда? — очередной длинный, но содержательный монолог Алисы. И вправду, что можем сделать мы? Как выбраться из места, где ты ни разу не был, не знаешь зачем находишься тут сейчас? Не спасёт ли тебя кто-то извне? Общение с Алисой открывает ту ужасную сторону, которую я не замечал, или, возможно, не хотел замечать. Перспектива застрять тут гораздо ближе, чем в необозримом будущем.       — Алиса, у нас вообще получится? — Мой оптимизм уже угас, я спрашиваю лишь с целью успокоить себя.       — Я не знаю, но у нас нет другого выбора. Знаешь, я видела у себя в комнате много листов бумаги. Давай попробуем выписать всё, что мы знаем о происходящем, а затем попробуем свежим взглядом связать всё в единую систему, — предложение Алисы звучало оправданно. Это было единственным доступным шагом для нас сейчас, поэтому я незамедлительно ответил, чтобы как можно быстрее приступить к поиску ответов на все наши вопросы.       — Согласен, пошли, — говорю я, и мы идём в сторону дома, который за прошедшее утро из загадочного особняка превратился в холодную клетку с невольными людьми.