В блеске свечей, под свистом картечи

Володя часто вспоминал эту сцену. Она приходила ему во снах, вплеталась навязчивым воспоминанием в бледные будни реальности. Иногда ему даже казалось, что всего этого никогда не происходило, потому что не могло в жизни существовать что-то столь прекрасное. Столь невероятное, как Юрина игра. В Северное общество Володю принял Дмитрий Брагинский — корнет лейб-гвардейского Кавалергардского полка, с которым он сошёлся осенью 1825 года. Брагинский заинтересовал его в первую очередь широтой своих знакомств. Порой Володе казалось, что этот в целом ничем особо непримечательный человек знает весь Петербург, Москву и половину дворян южных губерний. Кроме того, Дмитрий состоял в родстве с женой двоюродного брата Володи, был знаком с его отцом, так что, приехав впервые за многие годы в Россию и встретившись на званом ужине, он старался держаться этого знакомства. Когда Володя впервые пришёл на вечер, где как было ему объявлено Брагинским, соберётся лишь узкий круг лиц общества, находившийся сейчас в столице, то неподдельно удивился царящей вокруг атмосфере роскоши и беспечности. Казалось, здесь собиралось не тайное общество, а круг друзей, приехавших на праздничный вечер в великосветский салон. Как только Володя переступил порог трёхэтажного особняка на Мойке, то тут же услышал игру. Это были быстрые радостные переливы мелодии, разносившиеся по всему дому, создававшие какую-то особую праздничную атмосферу. — У вас… Бетховена исполняют? Брагинский, чья широкая спина, обтянутая тёмно-зелёным сукном мундира, стремительно двигалась впереди, хмыкнул и повёл Володю вверх по лестнице, в углублении стен которой стояли статуи, созданные с явными претензиями на древнегреческий стиль. — Да нашёлся у нас тут один… не профессиональный музыкант даже, а играет как чёрт. Вероятно, это сравнение должно было как-то охарактеризовать исполнителя, но Володя так и не понял — с положительной или отрицательной стороны. Поднявшись по лестнице, Володя следом за Брагинским вошёл в плохо освящённую гостиную. Первое, что бросалось в глаза, было фортепиано. За ним в вихре свечных огней, многократно отражённых блеском стекла и позолоты, сидел молодой человек, и руки его, будто зачарованные какой-то невероятной магией таланта, носились над клавишами. Произведение, требующее от исполнителя серьёзной подготовки и недюжинных усилий, выходило у него как бы само собой с лёгкостью и изяществом. Молодой человек сидел боком к группе слушателей и спиной к Володе, который, остановившись в дверях, как заворожённый смотрел на него. Спина, шея, плечи, руки… казалось, всё в нем дышало искусством и красотой. «Господи, если бы лицо было хоть в половину так же прекрасно, как его игра» — с какой-то юношеской надежной подумал Володя, когда музыка закончилась и наполненный интимностью момент растаял в нестройных аплодисментах и возгласах слушателей. — Как всегда прекрасны, Юрий Ильич! — Брагинский грубым голосом тут же привлёк к себе всеобщее внимание. — Господа! Я обещал вас познакомить, и теперь привёл к вам одного из известнейших путешественников и деятелей искусства нашего времени, — и он указал своей огромной лапищей в сторону Володи, будто и так было непонятно. — Граф Давыдов Владимир Львович, прошу любить и жаловать. Господа, коих в комнате находилось пятеро человек, на несколько мгновений притихли, оглядывая Володю с головы до ног и — он в этом совершенно не сомневался — подмечая каждую деталь. — А, это вы, граф! — Скрипнула ножка стула, и навстречу ему, с протянутой рукой, поднялся человек уже не слишком молодой, с большим прямым носом и светлыми бакенбардами. — Сергей Петрович Трубецкой к вашим услугам. Остальные господа также стали подниматься, приветствовать. Володя легонько пожимал жёсткие руки, кивал, вспоминал дальних родственников, которые могли роднить его с присутствующими. Среди них были Никита Муравьев, Иван Пущин. Хозяин дома Кондратий Фёдорович Рылеев тут же предложил присесть, кто-то разливал шампанское – словом, вокруг Володи поднялась благородная суета, на это время захватившая его внимание. Потому, когда подошёл знакомится последний из присутствующих, Володя уже был немного растерян. Тёмные волосы, вьющиеся на кончиках, острые и изящные черты лица, карие глаза и почему-то насмешливая улыбка, такая, какой обладают обычно люди, знающие и понимающие о тебе чуть больше, чем все остальные. Молодой человек протянул руку: — Конев Юрий Ильич, — рука оказалась почему-то прохладной, а кожа нежной. — Вы, вероятно, уже слышали мою игру сегодня, — и он опять улыбнулся, блестя в полумраке прищуренными глазами. — Да, действительно… прекрасное исполнение. Это, если не ошибаюсь, пятая сонета Бетховена? — Ха, да вы разбираетесь, — он обернулся к присутствующим, — господа! Прошу принять во внимание — перед вами единственный — кроме меня, конечно — человек в комнате, обладающий слухом! Все почему-то захохотали, а Володя неловко улыбнулся и подумал, что, видимо, в этом обществе тема музыки также актуальна. — Что ж вам ещё сыграть, господа? — Конев обвёл взглядом собравшуюся публику, потом снова повернулся к Володе. — Или может быть вы закажете? Я сегодня в ударе, говорите, что желаете слушать — исполню любое новомодное произведение! В голове у Володе промелькнула мысль: «Он позёр или просто идиот?», а следом «И всё же чертовски красив». — "Petite valse boudoir" Россини, — теперь уже Володя посмотрел с неким вызовом, мол «сам спросил». — О, да вы, я вижу, большой ценитель итальянской музыки. — Моё детство прошло в Италии, а побывав там однажды, вы не сможете разлюбить эту культуру. — Вот как… — садясь за банкетку, Конев откинул полы черного сюртука, мелькнула красная подкладка, в свете канделябра блеснули эполеты и медные пуговицы. И со словами: — Что ж, будет вам вальс, — ударил по клавишам. Полилась весёлая, лёгкая музыка, и казалось, даже свет в комнате заиграл по-другому. В этот момент всё было просто, понятно и светло, как бывает только в самом детстве, когда весь мир с радостью открывает тебе свои тайны. И сам Конев преобразился. Володе подумалось, что только когда музыка играет, этот человек может быть искренним. С лица как дурная маска спала насмешливая улыбка, жесты стали уверенней и отточенней. Весь он будто влился в музыку, сросся с ней телом и душой, пропуская через себя. Когда игра закончилась, Конев повернулся и посмотрел только на Володю. Казалось, он что-то решал для себя, и Володе почему-то и приятно, и боязно было это внимание. Через мгновение маска снова вернулась на его лицо и улыбнувшись, Конев произнёс: — Как вам моё исполнение, Владимир Львович? Лучше, чем в Риме? — Лучше, — с неким искренним удивление произнёс Володя. Он не часто слышал этот вальс — слишком уж несерьёзным казалось такое произведение для высокой публики — но любил его. За эту весёлость, детскость, светлую наивность. Слушая его исполнение, на несколько минут становилось легче дышать и улетучивались назойливые мысли. — Что ж господа, пора за работу, — Брагинский, грузно разместившийся на стуле, явно не оценил музыку, считая чуть ли не всё искусство ненужным ребячеством, но не желая вызывать споры на эту тему, молча сидел, сдвинув пушистые брови и периодически недовольно пыхтя. — Для начала я хотел бы сказать, что в разговорах можете совершенно не скрываться, за Давыдова я ручаюсь. Знаю его с детства, к тому же он вырос достойным человеком и ничем не опорочил имя покойного отца. Володя вымученно улыбнулся. Он не любил разговоров о себе — все они казались ему каким-то притворством. Его всегда выставляли в лучшем свете, чем он есть на самом деле, поэтому Володя взял в привычку не слушать рекомендации и по возможности не смотреть на репутацию других людей. Если уж высшее общество любило кого-то, то прощало ему все грехи и закрывало глаза на недостатки, но если положение человека не столь устойчиво, то он мог быстро слететь с пьедестала всеобщего обожания. — Позвольте вопрос, граф, — молодой человек с аккуратными усами (предававшими ему скорее сходство с казаком, чем с сыном сенатора), представившийся Иваном Пущиным, пристально оглядывал Володю холодными светло-серыми глазами. — Почему же вы, человек с таким широким кругом занятий, заинтересовались работой нашей организации? Насколько я знаю, вы долгое время прожили заграницей, что же подтолкнуло вас к желанию участвовать в судьбе родины? Повисло гробовое молчание. Володя ненавидел оправдываться, не любил кого-то посвящать в мотивы своих поступков. Но здесь и сейчас он хоть немного, но должен был открыться этим людям, хотя, откровенно говоря, ни с кем из присутствующих его не связывали тёплые и доверительные отношения. — Дело в том, Иван Иванович, что, несмотря на мою судьбу — как вы верно подметили, я долго не возвращался в Россию — меня беспокоит будущее родины. Мои родители — русские, и только по причине слабости здоровья матери я рос заграницей. Но знание языков, культуры и быта других стран не говорит о непринятии родных корней. Думаю, многие из присутствующих согласятся, что никто в мире так не желает блага России, как истинные её патриоты. Только мы по праву рождения можем и хвалить, и ругать власть, устои и порядки в стране, судьба которой нам небезразлична. Получилось слишком пафосно, но, как показалось Володе, вполне убедительно, потому что собравшийся круг лиц пребывал в молчаливой задумчивости. Все, кроме одного. Конев (он уже начинал доставать своей неугомонной весёлостью), смотрел прямо на него и улыбался, да так, что Володе стало и неловко от этих взглядов, и врезать захотелось по нахальной морде. Казалось бы, сидит человек и смотрит — не злиться же из-за этого, но Конев не просто смотрел. Он откровенно разглядывал Володю. Прошёлся взглядом по его лицу, шее, рукам… и улыбался при этом так дерзко, будто бросал вызов, только вот Володя всё никак не мог понять какой. Что могло быть у него общего с этим человеком? В родстве они не состоят — даже очень дальнем — до сегодняшнего вечера знакомы не были, никаких дел вместе не имели. Откуда он вообще взялся? И что ему нужно от Володи? Тем временем снова стали наливать — объявили тост за патриотизм и работу во благо государства. Выпили. Володя алкоголь не любил — плохо его переносил, даже в небольшом количестве, но подрывать только начавшее формироваться доверие не решился. После Володиной речи все будто расслабились, поднялся гомон. Начали спорить насчёт земли. Никита Муравьёв со своим внушительным носом с горбинкой, большим ртом и хмурыми бровями выглядел очень сурово, утверждая, что крестьянам земли почти не надо, что земля изначально принадлежит помещикам и отбираться у них как имущество не может. Его оппонент — в этот раз это был Рылеев, человек пылкий с тонкими чертами лица, активной мимикой и жестикуляцией — утверждал, что земля крестьянам необходима для ведения рентабельного хозяйства, а без этого экономика окажется под угрозой. Брагинский сидел чуть в стороне и периодически подливал себе, вбрасывая при этом в и так разгоравшийся спор фразы, по сути своей не нёсшие никакого смысла, но распаляющие собеседников всё больше. Когда страсти уже стали накаляться, а голоса повышаться слишком сильно, своё веское слово вставил Трубецкой: - Если крестьянам не на что будет жить, то они пойдут войной против помещиков. А с восстанием крестьян неминуемо соединены будут ужасы, которых никакое воображение представить себе не может, и государство сделается жертвою раздоров и может быть добычею честолюбцев. Наконец может распасться на части и из одного сильного государства обратиться в разные слабые. Вся слава и сила России может погибнуть, если не навсегда, то на многие века. Все дружно согласились, что крестьянского восстания лучше избежать и выпили ещё. Тем временем рядом с Володей сел Конев. Закинул ногу на ногу, покачал ею из стороны в сторону. Повернулся к Володе, тому даже неуютно стало, будто они сидят слишком близко сидят и собираются обсуждать что-то неприличное. — А вы что думаете о крестьянских восстаниях, граф? — И улыбнулся так насмешливо, словно и не о кровавых ужасах спрашивает, а об отдыхе на лечебных водах. — Думаю, что если до этого дойдёт, то нас же первых и казнят. — Повесят на фонарных столбах? — Могут и расстрелять… — Володя на мгновение задумался, стоит ли начинать разговор, ведь видимого повода не было, но всё же решился. — Послушайте, Юрий Ильич, вам что-то конкретное от меня нужно? Несмотря на ожидания Володи, Конев не выглядел удивлённым, а только прищурил глаза и чуть наклонил голову в бок, словно рассматривал его под другим углом. «Да я тебе памятник что ли, так засматриваться?! Дыру скоро во мне сделаешь» — От вас — только одно. — Да? И что же это? — Обещание. «Да ты просто издеваешься?» От такой дерзости Володя на мгновение даже перестал дышать. На смену этому тут же пришло желание резко вскочить, сказать что-нибудь невероятно гневное, возможно, получить за это вызов на дуэль, и там то ли убить нахала, то ли самому застрелиться. Но ничего из этого Володя не сделал. Видя, с какой чёткостью подмечаются все его эмоции, а напротив, в невероятно глубоких глазах, обрамлённых редкими, но длинными ресницами, играют чёртики, он с большим усилием старался сохранить каменное выражение лица, не выдававшее ни единой мысли. — Какое обещание? — Володе даже показалось, что он услышал скрип своих зубов. А может и не показалось. — Приходите на маскарад. К Энгельгардту. Двадцать первого числа. Билет стоит десять рублей, адрес — Невский, дом тридцать. Приходите обязательно. Обещаете? — Да вы шутите?! — От накопившегося негодования Володя аж зашипел. С чего этот франт вообще решил, что он согласится? А Конев придвинулся ещё ближе и стал уговаривать с интонациями змея-искусителя: — Приходите, граф, не пожалеете. Вы ведь ещё ни разу не видели, какие в Петербурге маскарады бывают. О, это, граф, такой разгул! Пойдёмте, мне одному несподручно, а вы только недавно из заграницы вернулись, надо вам и город, и общество показать. Ну, хотите я вам билет куплю? — Что?! Володя почувствовал, как его глаза округлились. Он что, девка какая, чтобы за него платили? Или этот сукин сын считает, что он не в состоянии сам за себя заплатить? Тем временем Конев продолжал болтать без умолку, не давая Володе и возражения вставить: — Хорошо-хорошо, я просто предложил. Платите за себя сами, только приходите, — и в каком-то порыве эмоций он схватил Володю за руку чуть выше локтя. — Обещаете? — Да что вы, чёрт возьми, себе позволяете?! — Володя выдернул руку, резко вставая. Но тут же всё вокруг закружилось, Володя опасно накренился. Он бы так и повалился на бок, если бы Конев не придержал его за плечи и не усадил обратно на стул. — Что-то случилось? — С другого конца комнаты раздался зычный голос Пущина, прорезавшийся болезненной молнией в голове Володи. — Нет-нет, всё в порядке, Иван Иванович! Господа, — Конев обратился ко всем сразу, — Владимир Львович плохо себя почувствовал, мне необходимо проводить его. Нет-нет, сидите — жестом показал Рылееву, что не нужно суетиться. Где-то за спиной всхрапнул Брагинский. — Доставлю его домой в целости и сохранности, не переживайте. Кондратий Фёдорович, я вам обязательно напишу. Спасибо за прекрасный вечер, господа, но мы с Владимиром Львовичем вынуждены откланяться. Как Володя выходил из дома, он уже не помнил — голова раскалывалась ужасно. Всё-таки после долгого перерыва нельзя было столько пить. Это того не стоило. Конев поймал извозчика, помог Володе сесть и последнее, что он услышал было: — Мойка, 59, да побыстрее! А потом Володя вырубился.