В блеске свечей, под свистом картечи

Первое, что Володя почувствовал, были пальцы на шеи. Сначала это не вызвало никаких мыслей в затуманенном мозгу, но через секунду стрелой промелькнул страх: «Душат!». Володя резко открыл глаза и дернулся. Над ним стоял пожилой мужчина в пенсне, в неудовлетворении поджимавший сморщенные губы. Он угрюмо покачал головой. — Что ж вы, сударь, много пьёте? Володя озадаченно посмотрел вокруг. Небольшая скромно убранная комната, никаких картин в позолоченных рамах и огромных растений в горшках. На Володин вкус немного тесноватая, но для гостевой комнаты вполне уместная меблировка. Из-за зрения или потому что в глазах всё ещё немного плавало, а разум ощущался как набитый ватой мяч, Володя не сразу заметил сидящего у стены напротив молодого человека. Имя всплыло в памяти не моментально, но всё же не совсем забылось. Конев Юрий. Значит Володя у него дома. До Володиного пробуждения Конев, видимо, читал какую-то книгу, потому что сейчас отложил её в сторону и с любопытством наблюдал за Володей. «Боже, будто в спектакль дурной попал. Ну что за унизительное положение?!» — даже собственный внутренний голос казался вялым. Володя перевёл взгляд на незнакомого старика, сначала надо было разобраться с ним. — Позвольте поинтересоваться, а… вы кто такой? Прежде чем неизвестный успел открыть рот, раздался бодрый голос Конева. — Владимир, это Серж, хороший доктор, я знаком с ним много лет. Ты в полной мере можешь ему доверять. «Приплыли» — только и пришло на ум. — Я почти не пью – плохо переношу алкоголь. Со мной первый раз такое, — оправдания казались Володе жалкими, поэтому он не стал продолжать. Действительно, за последние несколько лет он едва ли выпил целую бутылку спиртного, но вот вчера потерял сознание от пары бокалов. Смысла отрицать своё положение не было. Врач нахмурился. Его пушистые отчасти седые брови на сложенном в складочки лбу ходили туда-сюда, будто именно от этих движений зависел мыслительный процесс. — Может быть вам что-то подмешали в бокал? – В произношении врача слышался слабый акцент. Француз? Вполне может быть. Володя в ответ помотал головой. Никакой видимой нужды в этом ни у кого не было. — Хорошо… может быть вы принимаете какие-то лекарства? — Нет, ничего особенного, — Володя бросил быстрый взгляд на Конева, который, по всей видимости не собирался никуда уходить и внимательно слушал разговор, и с обречённым вздохом сказал: — Из лекарств я пью только снотворное, у меня проблемы со сном. Если оно не могло так повлиять, то я даже не знаю, что и думать. — Конечно! – Старик пришёл в оживление, найдя недостающий элемент в цепочке рассуждений. – Особенно, если снотворное сильное. У вас был ужасно медленный пульс, сударь, на руках не прощупывался. Если бы Юрий Ильич не послал за мной, то вы бы уже холодненький были. Володя спешно раскатал рукава сорочки, пряча предплечья и запястья. Ему не нужны лишние вопросы. — Спасибо вам, Серж. Надеюсь, впредь мне не потребуются ваши услуги, - Володя натянуто улыбнулся, но старика это не обидело – он хохотнул. Пока Конев провожал доктора из квартиры, прощался с ним, Володя успел осмотреть себя. Из небольшого зеркала у кровати на него смотрел мужчина средних лет с серым лицом, сухими губами, тёмными кругами под глазами и впалыми щеками. Володя выглядел как потрёпанный жизнью и нуждой чиновник низшего класса на много старше своих лет. Он провёл рукой по растрёпанным волосам, устало протёр глаза. Ладно, если учесть, что он мог и не проснуться этим утром, то всё не так уж плохо. Володя посмотрел в окно. На улице уже начинался новый день. Если это вообще можно было назвать днём – в конце осени в Петербурге солнце не появлялось неделями, так что порой определить время суток без часов не представлялось возможным. Окна в этой комнате выходили на реку – Мойку. Из-за обилия воды и порывов ветра она бурлила, волны ударялись о гранитную набережную, и во все стороны летели ледяные брызги. На улицу выходить перехотелось. — Красивый вид? – Уже знакомый голос одёрнул Володю от окна. — Вполне себе. – Он развернулся и взглядом пробежался по всей фигуре Конева. Он был растрёпан ещё больше Володи, но его вихры смотрелись значительно лучше. Конев сменил офицерский сюртук на тёмно-синий стёганный халат с голубой подкладкой, который смотрелся на нём удивительно хорошо. Хотя, пожалуй, любая одежда на такой стройной фигуре смотрелась бы прекрасно. Однако, по всей видимости, Конев не ложился спать. Он протянул Володе чашку с водой. Володя кивнул в благодарность, отпил, и через пару мгновений в голове наконец-то стало проясняться. — Как себя чувствуешь? – Конев уселся на ближайший стул, закинул ногу на ногу. Благодарить за что-либо Володе расхотелось. — Как давно мы перешли на «ты»? – Эта фамильярность начинала давить Володе на и так уже расшатанные нервы. Конев хмыкнул. — Я сказал Сержу, что ты мой близкий родственник, так что странно было бы обращаться в домашней обстановке на «вы». Поверь, если бы он узнал, что мы видим друг друга первый раз, то заартачился бы – жуть как не любит пьющих, тем более что достаток позволяет ему порой отказываться от клиентов. Володя устало потёр виски. Ну и почему же он не отказался выпивать? Опять хотел казаться «своим» и не вызывать лишних вопросов? Боже, ну и к чему был весь этот цирк? Чего он добился? Теперь вот сидит в квартире совершенно незнакомого ему человека, буквально обязан ему жизнь. Не нужны же были ему все эти приключения. — Хорошо, называйте меня, как хотите. Только не при посторонних, какими бы родными вы нас ни представили, Юрий. — Юра. — Хорошо, Юра, — Володе захотелось уткнуться в подушку и заплакать от бессилия – ну что за невыносимый человек, этот Юра Конев! — Отлично. Раз этот вопрос мы решили, то перейдём к следующему – как ты себя чувствуешь? — Как только вылезший с того света – плохо. Повисло молчание. А вообще он должен поблагодарить за спасение. Признавать этого не хотелось, но если бы Юра не увёз его и не вызвал врача, то всё было бы на много хуже и позорнее. — Спасибо, что спас меня, — Володя поднял голову, встретился взглядом с Юрой. – Мне правда не стоило столько пить. Юра никак не отреагировал на благодарность. Он даже больше насмешливо не улыбался и выглядел пугающе серьёзно. — Давно у тебя проблемы со сном? — Да. – Володе совершенно не хотелось распространяться на эту тему, но его собеседник упорно молчал и ждал продолжения. – Я почти никогда не могу уснуть без снотворного. Это уже настолько вошло в мою жизнь, что не кажется чем-то из ряда вон выходящим. — Не хочешь об этом поговорить? — Нет, не хочу. Ещё одна неловкая пауза. За окном кучер закричал, подгоняя лошадей, дворник прикрикнул на спавшую на улице пьянь, и где-то звонкий голос уговаривал прохожих купить утреннюю газету. Город стремительно оживал и наполнялся суетой. — Я теперь тебе обязан жизнью, можно сказать… что я могу сделать, чтобы отблагодарить? – Володя ужасно не любил быть беспомощным, но ещё больше не хотел быть кому-то обязанным. Вероятно, его воспитали слишком гордым для долгов. Юра впервые за всё утро усмехнулся. И всё-таки улыбка ему шла. С ней он становился более живым что ли. — Вчера наш разговор закончился на, — он посмотрел на Володю, но столкнувшись с недоумённым взглядом, продолжил, — на том, что ты согласился пойти на маскарад к Энгельгардту. Володя начал вспоминать события вчерашнего вечера. Пойти на маскарад? С чего бы ему соглашаться? Людей он не сильно любил, тем более шумные празднества. И хотя этикет обязывает, но… всё это так муторно. — Я не мог согласиться, — Володя посмотрел на Юру, с преувеличенным удивление поднявшим брови. Ах ты ж, чёрт! Улыбается, да ещё глаза такие шальные, как у кота хитрющего. — Ладно-ладно, — Володя сдался. – Пойду я на этот маскарад. Но только на этот! Конев заулыбался ещё больше. — Чудесно, с этом определились, — Юра резко встал, хлопнул в ладоши, словно ему некуда было деть энергию, появившуюся откуда-то после бессонной ночи, и радостно объявил: — А теперь завтракать! *** Завтрак прошёл на удивление приятно. У Володи не было ни сил, ни желания упражняться в поддержании беседы за столом, но Юра умел создавать лёгкую и расслабленную атмосферу, так вовлекал в разговор, что Володя незаметно втянулся и даже немного рассказал про свою жизнь. За чашкой крепчайшего кофе выяснилось, что Юра закончил в первом выпуске Царскосельский Лицей, служил в лейб-гвардии Финляндского полка, играл на фортепиано разве что для своего удовольствия и никаких чётких планов на ближайшие годы не имел. На его расспросы о жизни Володя старался отвечать коротко: вырос в Риме, учился в Эдинбурге, слушал лекции в Париже, путешествовал по Европе, побывал в Греции, Малой Азии и Турции, участвовал в экспедиции в Китай. — Китай? Господи, где-то ещё есть места, в которых ты не был?! – Юра даже перестал жевать кусок пирога и с искренним удивлением уставился на Володю. – Как ты вообще всё это осуществил? Володя пожал плечами: — Деньги. — А, ты же Давыдов, — Володина фамилия действительно многое объясняла: его дед был камергером при Екатерине II. – Подожди, то есть тот Давыдов, который погиб на дуэли с Черновым несколько месяцев назад, твой родственник? — Да, двоюродный брат. Мой тёзка. Впервые за завтрак повисло молчание. — Володь, извини за вопрос, но зачем ты вернулся в Россию? Это, конечно, вообще не моё дело, но честно, я не поверил в твою трогательную речь на вчерашнем собрании. Володя коротко улыбнулся. Конечно, он не поверил. Насколько Володя смог узнать Юру за это время, тот весьма неплохо разбирался в людях. Вообще, после длительного общения с ним, складывалось впечатление, что Конев играет на публику. Этакий беззаботный нарушитель этикета, вместе с тем столь очаровательный, что становилось понятно, почему окружение ему прощает большинство выходок. — После смерти моей тётушки – матери брата – я остался последним наследником. Кузина удачно вышла замуж, получила свою внушительную долю и остальное состояние её не волнует. Но кто-то же должен вести дела. Сейчас управлением поместий занимается моя бабка, но ей уже столько лет, что удивительно, как она остаётся в добром здравии и трезвой памяти. Если честно, Володя не горел желанием заниматься хозяйством. Ему нравилось ощущение свободы, которой имеет человек, постоянно перемещающийся по свету. Нравилось встречаться и заводить знакомства с совершенно разными людьми, ни к кому сильно не привязываясь. Деятели культуры и политики, учёные и чиновники – все они были в чём-то похожи и чем-то уникальны. Здесь же, в Петербурге в 1825 году творилась история. Володя почувствовал это, когда впервые встретился с военными. Собственно, произошло это в небольшом домике станционного смотрителя недалеко от границы, когда Володя ждал пока ему дадут лошадей. Там же он услышал разговор двух офицеров. Вроде бы ничего необычного, но настроение в обществе значительно поменялось. После событий Отечественной войны 1812 года и заграничных походов среди дворян стали бродить вольнодумные мысли, которые всё сильнее разгорались, зажигая свободолюбивые сердца людей. Мысли о великих поворотах истории так влекли его, что Володя не мог оставаться в стороне – он как мотылёк летел на разгорающуюся искру огромного пожара. От невесёлых мыслей захотелось уйти, и Володя решил перевести фокус разговора на Юру: — Юр, а как ты начал заниматься музыкой? — Как и все, сначала занимался на домашнем обучении. После поступления в Лицей занимался с преподавателями. А там, где ты учился, разве не было музыкальных классов? — Были, но я учился на специальности право, так что музыка меня не сильно интересовала. — Подожди, ты учился в Эдинбургском университете? – Володя кивнул. – И у тебя есть научная степень? – Володя ещё раз кивнул. — Степень доктора права. — Обалдеть… — выдохнул Юра с неподдельным восхищением. — Ну, сейчас я занимаюсь разве что маранием бумаги и походами в театр. Как видишь, мои учебные успехи мало кому пригодились. — Маранием бумаги? Пишешь что-то? Володя моргнул. Чёрт. И кто его за язык тянул? Сейчас же не отобьёшься от вопросов. — Да, комедию, — протянул он. – Но там ничего серьёзного, честное слово. Юра улыбнулся, хитро щуря глаза. — Дашь мне почитать? — Нет. — Почему? — Ещё не готово. — Даже наброски не дашь посмотреть? — Не дам. — Даже своему спасителю? Володя очень не хотел признавать, но такой аргумент сработал. — Юра, блин! Это незаконно. — Почему же? Всё добровольно, — Конев сидел довольный как котик после сметанки. Что плохого в дружеском интересе? — Ладно, давай я тогда пришлю к тебе с курьером. — Ну уж нет. Я хочу послушать, как ты читаешь. — Ты, изверг, не обнаглел часом? – Володя упёрся в Юру обвиняющим взглядом. Не выдержав и эту битву, он со вздохом великого страдальца произнёс: – О, господи, на что ты послал мне этого человека? — Так значит, я приду к тебе в… — Дом Кусовникова на углу Большой Морской и Гороховой. Скажешь швейцару, что ко мне, он подскажет. Я свободен послезавтра, во второй половине дня. — Отлично. Значит, увидимся послезавтра. Ещё раз поблагодарив за всё и наконец распрощавшись, Володя отправился домой пешком. Идти было недалеко – через Красный мост, и ещё немного дальше по улице. Поэтому, желая погулять подольше — прохладный воздух придавал ясность мыслям – дошёл до Исаакиевского. Собор стоял в лесах уже многие годы – всё никак не могли достроить. В народе даже сочиняли эпиграммы на этот счёт: «Сей храм трёх царствований изображение: Гранит, кирпич и разрушение.» Володя был с этим согласен. Фольклор как ничто иное может подчеркнуть абсурдность и злой рок некоторых событий. Через призму юмора, иронии и сарказма народ передаёт истину – в памятное царствие Екатерины Второй храм облицевали мрамором, при Павле Петровиче верхнюю часть достроили кирпичом, а при Александре Павловиче разобрали до основания. Чтобы заново выстроить. Но принятие решений затягивалось, власти бездействовали и к этому времени собор всё ещё не был достроен. Вообще петербургский фольклор прекрасен своим разнообразием. Иногда Володе казалось, что на каждый памятник, здание и камушек у жителей города есть легенда, смехотворный стишок или анекдот. Так было и с памятником Петру Первому на Сенатской площади. Огромная каменная глыба и торжественная бронзовая статуя императора не могли не породить массу слухов. Один из них – наиболее занимательный – рассказывал о призраке Петра, который будто бы явился к императору Павлу. Дойдя до Невы, по которой плавали в превеликом разнообразии платы, лодки и корабли, можно было увидеть зеленоватое здание Кунсткамеры, но Володя туда не пошёл. День действительно выдался прохладный и очень уж мрачный. Необъятное серое небо нависало над городом, словно желая придавить всех его жителей. Печать и апатия передавались от человека к человеку как заразная болезнь, не оставляя ни одного шанса на счастье. Всё мрачно затаилось в ожидании развязки. Обойдя здание Адмиралтейства, Володя прошёл по Невскому до Мойки. Когда он подходил к дому, начинал накрапывать назойливый мелкий дождик. Такие в Петербурге могли длиться неделями. «Ну что ещё ожидать от болота» — подумал Володя, сильнее кутаясь в плащ. Хорошо, что в доме топили. Поздоровавшись с дворником и швейцаром, Володя стремительно поднимался наверх по устланной ковром лестнице, когда его встретил камердинер. Уже полностью седой мужчина с заметными морщинами на лице, но не потерявший ни точности в движениях, ни природной живости он, казалось, наперёд знал все желания и распоряжения барина, обладая поистине заслуженным авторитетом у окружающих: — Лоренцо, что-то случилось? На самом деле Лоренцо звали Иван Макарович, но матушка, когда-то приставившая его к маленькому Володе, завела моду называть прислугу итальянскими именами. В последствии, когда Володя уже подрос, то попытался называть камердинера русским именем, на которое тот попросту не откликался. Так и повелось – где бы Володя не был, всегда рядом был Лоренцо, пользовавшийся его безоговорочным доверием. — Барин, вам срочное письмо от личного врача вашей бабки, Настасьи Филипповны. Володя принял письмо, тут же его распечатал и бегло прочитал. После этого ещё раз уже внимательнее. В послании говорилось о сильной болезни Настасьи Филипповны и возможной её скоротечной смерти. — Прикажи поклажу собирать. — Уже, сударь. — И приготовь одежду переодеться. — Готово, Владимир Львович. Володя посмотрел на камергера с искренним восхищением. — Лоренцо, я уже говорил, что тебе цены нет? — Да, барин. Но как вы помните, лучшие поощрения в денежной форме. Он произнёс это с таким серьёзным выражением лица, что Володя расхохотался. Лоренцо давно уже перестал быть просто слугой – он считался близким старшим другом, если не членом семьи, поэтому ему прощались всевозможные вольности, какие не могли себе позволить слуги при других господах. — Лоренцо, дорогой, так плохо говорить – даруй, Господи, долгие лета моей бабке – но если она в скором времени покинет нас, то я стану неимоверно богат, — Володя потряс письмом в воздухе. – Тогда в завещании я отпущу тебе 50 000 рублей. Идёт? — Воля ваша, сударь. — Что ж, тогда стоит поторопиться, иначе наследство разделят без нас. После Володя рассчитал всю наёмную прислугу, доплатил за квартиру хозяину дома на несколько месяцев вперёд – неизвестно, сколько его не будет. И уже перед самым отъездом Володя вспомнил про ещё одно дело. На листе быстро черкнул записку, передал её рассыльному и доплатил за срочность, отправив его на Мойку в дом 59 с требованием передать лично в руки.