Lipstick

      У Ирвинга не так много друзей на корабле, поэтому, когда Джопсон просит его о сущей мелочи — отнести небольшую металлическую коробочку и положить в сундук с маскарадными костюмами, — тот не отказывает. У них со стюардом, который попросил о таком пустяке и спешно выскочил за дверь, подгоняемый звоном колокольчика, висящего над дверью, вслед, отношения самые близкие к тому, что можно назвать дружбой: Джон уважал преданность, воспитанность и пытливый ум Томаса, а тот, в свою очередь, с пониманием относился к педантичному лейтенанту, тяжело сходящемуся с людьми и за глаза прозванным отшельником некоторыми из матросов.       Джон не торопится, перелистывая страницы книги в подрагивающем от ветра, гуляющего по помещениям, пламени свечей. Он знает, что еще какие-то пятнадцать минут и на корабле все погрузится в сонную тишину, разрываемую только скрипом корабельной обшивки, сжимаемой льдами, и тихим шорохом от плиты, где мистер Диггл выпекает лепешки в ночную смену. Ирвинг задумывается, глядя на оранжевый язычок пламени, исполняющий диковинный танец, и со вздохом откладывает книгу — внимание ускользает, не считая необходимым задерживаться на строчках, сливающихся в бесконечную череду завитков.       Лейтенант задувает свечи, справедливо рассудив, что Томас либо до сих пор у капитана, либо уже спит, и, прихватив коробочку, выходит в узкий коридор. Он неспешно продвигается вглубь корабля, с некоторым сожалением думая о том, что нужно было взять с собой одну из свечей или фонарь. Бойтесь своих желаний, так обычно говорят, думает Джон, блуждая во тьме, словно новорожденный щенок, и приглядываясь к очертаниям предметов, когда за спиной брезжит оранжевый свет фонаря. Он щурится от света, резанувшего по глазам, привыкшим к темноте. — Лейтенант Ирвинг, — тянет знакомый голос. — Что вы здесь делаете?       Джон, совершенно не настроенный на встречу с кем-либо, а тем более с Корнелиусом, тяжело вздыхает. Глаза наконец привыкают к свету и Ирвинг видит чужое лицо с застывшим на нем, словно маска, вежливым интересом. — Вас это не касается, мистер Хикки, — лейтенант не собирается отвечать или оправдываться, надеясь скорее выпроводить помощника конопатчика и отправиться спать. — У вас занятная вещица в руке, — вежливость сменяется любопытством, и Джон понимает, что в ближайшее время не вернется в свою каюту. — Откуда она у вас и зачем? Оказывается, вы и сами не без греха. — Что? — Ирвинга мало занимало содержимое крошечной коробочки, так что удивление и замешательство, появившиеся на его лице, должно быть были куда красноречивее заданного вопроса, что привело Корнелиуса в подобие восторга. — Позвольте-ка, — помощник конопатчика ловко выхватывает коробочку из рук замершего лейтенанта, не успевшего сказать и слова против.       Хикки снимает металлическую крышечку и наглым образом шикает на Джона, сделавшего шаг вперед, чтобы изъять столь интересующий мужчину предмет. — Терпение, лейтенант, — важно говорит Корнелиус, поворачиваясь к тому спиной и подходя ближе к масляному фонарю, оставленному у сундука с нарядами. Он переставляет фонарь на тумбу — повыше, отчего света становится чуть больше, но и тени удлиняются, словно раскинувшиеся по всему помещению щупальца — и несколько минут возится у зеркала, пока Ирвинг, словно оловянный солдатик, замирает у пиллерса. — Готово! — Хикки отходит от зеркала, оставляя коробочку на крышке сундука и оборачиваясь к лейтенанту. Корнелиус стоит прямо под фонарем, отчего его волосы горят расплавленной медью в желтом свете, а на лицо падает почти черная тень. Он подходит ближе, чтобы Джон мог его разглядеть и тот видит слой красной помады, покрывающий тонкие губы помощника конопатчика.       Ирвинг молчаливо разглядывает Корнелиуса, хлопающего ресницами, словно девица, пока мысли, перескакивающие с одной на другую, не собираются в кучу и не сводятся к одному дурацкому вопросу. — Зачем? — Для красоты, конечно же, — просто говорит Хикки.       И лейтенант не может не согласиться, внимательно, будто изучающе, рассматривая яркий контур губ, обозначившийся в рыжей бороде и усах. «Это красиво исключительно с художественной точки зрения», — безуспешно пытается убедить себя Джон. Рыжий и алый, пусть и достаточно близкие оттенки, красиво смотрятся вместе, своим теплом и яркостью оттеняя бледную, почти белую кожу, а льдисто-голубые глаза, холоднее чем у самого Ирвинга, кажутся еще больше на исхудавшем лице. — Ну как? — игриво спрашивает Корнелиус, наслаждаясь чужим вниманием.       Лейтенант молчит, не зная, что ответить — ему, пожалуй, нравится? Если подобное грешно и неправильно, то почему он не испытывает отвращения или гнева, или хотя бы не покинет Хикки, оставив в одиночестве заниматься глупостями вместо сна? Вместо этого Джон наклоняет голову набок и тихо хмыкает, заставляя помощника конопатчика растерянно замереть, взволнованно глядя — легкую тревогу, бросившую тень на его лицо, легко распознать по излому бровей — снизу-вверх. Ирвинг ловит себя на мысли, что сейчас Корнелиус выглядит почти очаровательно, хотя у него бы не повернулся язык сказать подобное вслух. Обычно мистер Хикки раздражал своим неповиновением приказам, своеволием и любопытством, заставляющим тщательно следить за тем, что именно произносится в его присутствии, не говоря уже о некоторых наклонностях, неодобряемых Джоном, но о которых он был осведомлен.       Однако, Корнелиус любит нарушать порядок и сеять смуту, совсем как сейчас, заставляя Ирвинга задуматься о том, что он испытывает в столь необычной ситуации. Едва ли Джон сможет сходу дать ответ, постесняясь даже слишком громко подумать о подобном, но есть в этом что-то эстетичное. — Лейтенант? — помощник конопатчика переступает с ноги на ногу, озадаченный рассеянным взглядом, направленным куда-то мимо мужчины, стоящего перед ним, и взволнованно прикусывает губу. Ирвинг, не отдавая себе отчета, потерянно смотрит за юрким языком, прошедшимся по красным губам, прежде чем жемчужины зубов впились в тонкую кожу. — Все в порядке, мистер Хикки, — Джон смаргивает наваждение, радуясь, что голос звучит достаточно уверенно. — Почему бы вам не пойти спать? — Могу я задать вам тот же вопрос? — помощник конопатчика подходит ближе, а лейтенант делает шаг назад, упираясь спиной в пиллерс. — Как насчет поцелуя на ночь?       Ирвинг хмурится — как только Джон узнал о предпочтениях Корнелиуса и постарался скорее забыть, тот, словно специально, не упускал шанса напомнить лейтенанту об этом, когда они оставались наедине, — собираясь отмахнуться от очевидной издевки, когда Хикки встает на носочки, компенсируя десять сантиметров разницы между ними, и настойчиво касается губ третьего лейтенанта.       Ирвинг поднимает руку, размещая между их телами и пытаясь оттолкнуть Корнелиуса, но тот перехватывает ее и прижимает к груди. Джон чувствует, как быстро бьется чужое сердце и удивленно приоткрывает рот, чем тут же пользуется Хикки, прижимаясь ближе и обхватывая лицо лейтенанта ладонями — пальцы у него холодные. Ирвинг, словно утопающий, сжимает ладонь на отвороте чужого жилета, чувствуя язык Корнелиуса, хозяйничающий во рту. Слабый запах помады ударяет в нос, но Джон не придает этому значения, робко отвечая, пока его собственное сердце предательски громко стучит в груди. Помощник конопатчика отстраняется на несколько секунд, давая Ирвингу отдышаться, и снова целует. Джон, поддавшись моменту, вяло отгоняет мысли о правильности того, что происходит, а потом Хикки отходит назад — щеки его немного раскраснелись, а шальной блеск глаз приковал к себе все внимание лейтенанта. Корнелиус протягивает Ирвингу руку и тот вкладывает свою ладонь в чужую. — Кое-что покажу, — весело говорит помощник конопатчика, подводя Джона к зеркалу.       Третий лейтенант видит их отражение и опускает глаза, неуверенно улыбаясь: красная помада, покрывающая губы Хикки, частично осталась на губах Ирвинга. — Ну как? — Корнелиус повторяет свой вопрос, звучавший ранее. — Красиво, — выдыхает Джон, не собираясь отрицать очевидного. — Спокойно ночи, лейтенант, — Хикки снова приподнимается на носочки, оставляя на щеке Ирвинга алый след. — Приятно было увидеть вас перед сном!       Помощник конопатчика вытирает помаду тыльной стороной ладони, подмигивает и выскальзывает в темноту. Лейтенант еще некоторое время стоит у зеркала, рассматривая свое отражение, словно впервые видит. В голове одновременно и пусто, и целый рой мыслей, но ни на одной из них не получается сосредоточиться. Джон вздыхает, проводя пальцами по губам — на них остается воск и красный пигмент. Он поворачивается к свету щекой и с некоторым сожалением стирает отпечаток чужих губ, после чего берет фонарь и выходит из комнаты.       Что ж, теперь Ирвинг еще долго не уснет.