Dreamer's Wife

Переступаю с ноги на ногу, мешкаюсь, трясусь, словно нашкодивший школьник перед дверью директора. Сердце вот-вот своими ударами пробьёт во мне трещину. Колотит так, будто колокол перед службой. Мне уже и самому дурно от своего состояния, от поведения, от одного своего вида.       Как хладнокровно я вёл себя с ней все эти дни. Как бездушно не замечал её слёз и переживаний, когда она так во мне нуждалась. Держалась из последних, сжимала свои маленькие кулачки, кусала губы, чтобы не зарыдать, тонула в собственной беззащитности и отчаянии. А потом, убежав от камер, жмурилась от обиды и плакала. Плакала…       Я же видел, как сложно Поле давались эти съёмки. Стояла тенью надо мной, но всё равно продолжала улыбаться. И всё так же смотрела – с тем же трепетом и упованием. Такой сильнейший человечек. Скала.       Ну а я – бесчувственный камень. Голыш, сброшенный с горных вершин или отвергнутый морем. Погряз в собственных мыслях, всё глубже себя закапывал. Эти нескончаемые съёмки – клипы, шоу, ёлки! К «Голосу» претензий меньше всего – здесь, скорее, я недодал чего-то этому уважаемому проекту. Так меня расштукатурило…       Отключились все рецепторы, чувства, реакции затормозились вообще. Полено неотёсанное – не иначе. И смотрел же, главное, Поле прямо в глаза своим убогим сожалением. Куда-то сквозь. Ни подплыть, ни обнять.       Кто я после этого? И чего топчусь тут у двери её гримёрки уже десять минут? Перетираю мокрыми ладонями и всё же осмеливаюсь ухватиться дрожащими пальцами за дверную ручку. Толкаю. Постучать-то терпения и такта, судя по всему, не хватает. Сразу же кручу на языке извинения за вторжение. Наглое и бесцеремонное. Но ком мешает произнести и звука.       Поля. Сидит на маленьком диване, поджав колени. Съёжилась вся. Едва заметишь этот комочек. Нос такой – красный и мокрый, блестит от накапавших слёз. Всхлипывает, мнётся, ёрзает, ещё глубже кутаясь в длинный вязаный кардиган, но на меня смотреть и не думает. Чуть слышно выдыхает и делает равнодушный вид – точно, как я тогда. Колючий и холодный.       Подхожу ближе, сажусь, едва ли не падаю на колени прямо у этого дивана. Поля немного теряется, но виду не подаёт. – Прости меня… - за столько времени не нашёл ничего убедительнее в своём словаре. Идиот.       Молчит. Старается дышать ровнее. Но я замечаю, как дёргаются мокрые ресницы и легонько прикасаюсь. Не оттолкнула. Даже не увернулась.       Склонил голову, как дурак. Веду ладонью по мягкой Полиной кофте, отчаянно пытаясь загладить, в прямом смысле, свои ошибки. Пытаюсь обнять и чувствую, как она дрожит под тёплой кромкой одежды. – Я такой дурак. Бесчувственный. Слепой… – И глухонемой… – едва слышно, почти шёпотом, внезапно перебивает очередной мой сеанс самобичевания. Все эти дни я и правда почти не говорил с ней. – И вообще, дурак! – прижимаюсь колючей бородой к нежному колену и ловлю наконец из-под опущенных ресниц этот вселенский взгляд.       В нём целый океан её боли и моих ошибок. Возможно, не будь я таким твердолобым, у нас уже давно всё было бы иначе. Но я не заслуживаю Полю. Определённо нет. Слишком слаб и нестабилен. Слишком болен.. Музыкой, сценой, чем-то не тем. Но сильнее всего я болен именно ею.       Самые светлые и тёплые чувства, которые остались в моём сердце – про неё. И для неё. Но всё так запутанно и сложно. Опять же, из-за меня. Знаю и признаю. – Ты говорил.. – шепнула мне снова. – Что говорил? – Что дурак. Больше не надо. – поджимает высохшие губы и кладёт пару нежных пальчиков на мою большую огрубевшую руку. Будто бы в попытке убрать. Но нет. Просто коснулась и спрятала их за вязаным слоем. Однако я успел оставить следом скромный поцелуй. Зажмурилась. – Я так люблю тебя, Поль. Очень. Хоть и думал, что не умею. Ты научила. Я знаю, что делаю больно. Ты этого совсем-совсем не заслуживаешь… Просто… я очень устал. – Я знаю – капнула слезой на моё запястье.       Словно ребёнок. Чистейший, искренний, родной. Мне беречь бы её, как самое драгоценное моё сокровище. А я, как странник слепой. Брожу всё вокруг да около, то теряю её, то нахожу снова. – Не хочу тебя отпускать. Больше не переживу этого. – Чтобы не отпустить, нужно крепко-крепко держать. И не забывать о том, как дорого тебе это. – А я держу! Смотри, как крепко! – подхватываю Полю, укутанную кардиганом, прямо на руки. Прижимаю сильнее, кружу, совсем как малышку. И наконец-то слышу этот звонкий смех, по которому очень скучал. – Уронишь же! Отпусти, ну Ди-и-им! – возмущённо вскрикивает, но жмётся ко мне сильнее, то ли боясь упасть, то ли не боясь… – Не отпущу больше никогда! Если упадём, то вместе! – заваливаемся на диван, и Поля хохочет теперь уже во весь голос.       Щекочу, не выпускаю из захвата. Поля демонстративно вертится, только изображая сопротивление. Дурачимся, совсем как раньше. Целую в шею, чуть прикусываю – бьёт за это меня своими крошечными кулачками, а сама всё больше открывается для моих манёвров. Разбрасываю жадные поцелуи по всему телу. Увлекаемся ненашутку, шумим уже вовсе не в ребяческом – во взрослом порыве. И, кажется, теперь кое у кого на шее уже виднеется красноречивое пятнышко – Билан постарался. – И куда я теперь такая? – еле дышит и смотрит с укором, трогая свежий засос. – Теперь только ко мне! – хитро подмигиваю, даже не стараясь спрятать нахальную улыбку. – Украду тебя сегодня! – размыкаю сомкнутые в улыбке Полины губы своим языком и целую наконец глубоко и проникновенно. Отвечает мне мягко и нежно, как умеет только она.       И до того нам обоим хорошо в эти сумасшедшие мгновения.       Я не знаю, что это – правда, не знаю. Иногда мне кажется, что любовь не вмещает в себя всего того, что есть в нас и между нами. Дружба? – это совсем смешно. Не из нашей истории. А другого, вроде как, не дано. Или нет?       Вот когда придумает человечество, как назвать и объяснить это сумасшедшее действо, – только тогда я дам знать всему миру о ней. О той, кто из холодного камня вынимает душу и обдаёт её кипятком.       Я всё ещё не заслуживаю. Но так сильно нуждаюсь в ней.