Dreamer's Wife

А весна, – она не ждёт повода, чтобы прийти. Это её все ждут. С трепетом таким, чуть покалывающим, с надеждой. В нетерпении и даже каком-то предвкушении. Как будто предчувствуя: скоро всё наладится. Вот придёт она и растопит до последней капли в душе все острые льдинки, замёрзшие и заточенные после лютой зимы. И кожа огрубевшая вдруг смягчится, и щёки бледные вмиг порозовеют, зарумянятся. И солнце тёплым лучом согреет этот озябший, ещё сонный мир. Я всегда отождествлял весну с началом новой жизни, хоть и сам впервые взглянул на этот мир глубокой зимой – поздним декабрём. А вот осознанно помню именно этот мартовский воздух – свежий, с приятной прохладой, но с уже ощутимым теплом.       Запах маминых блинов, ажурных таких, с хрустящими краями. Таскал их чуть ли не прямо с шипящей сковороды – горячие настолько, что пощипывали пальцы. Мама Нина мастерски скручивала их трубочкой – начинённые варёной сгущенкой. Но моя особая страсть и слабость – это блинчики с мясом. Можно, кстати, обойтись и без блинов. Настолько прожорливым мясоедом я себя помню.       Отчего-то всегда расхаживал по кухне с лёгким чувством нестерпимого голода. Не поймите, как говорится, неправильно. Голодом маленького Витю в нашей семье никогда не морили. Да и вообще никого не морили. Просто молодой-растущий, оттого и порой ненасытный мальчуган рос.       Зато энергии потом хватало на весь грядущий день. До вечера родителям меня было не видать и не слыхать. Гоняли с соседскими дворовыми пацанами в футбол. Разъезжали по ухабистым дорогам на великах – гнали, как кони, то и дело, падали, поднимались и снова крутили педали наперегонки.       Расшибёшь, бывало, коленку – пощипывает, кровоточит. Досадно, но не смертельно – дело житейское. Мчали к местной придорожной «аптеке» для всех уличных хулиганов и торопыжек – срывали с хрустом листы подорожника, мяли в пыльных ладонях и прикладывали к месту ранения. И, надо сказать, помогало. Эффект был и нешуточный. Не знаю, насколько исцеляющими были эти плотные листки, но спасали они нас нередко. Есть в этой неприметной траве какое-то утешение, как будто мама подула на ранку – раз, и уже и не болит. Залатал повреждённую тонкую кожу, бежишь дальше, как новенький.       За углом от «аптеки» виднелись виноградные лозы. Забегали с пацанами и туда – заправиться кисло-сладкими бусинами. Жевали их и спелыми – багровыми, и зелёными, ни разу не мытыми, но всегда вкусными.       До того счастливое время было, что сейчас, вспоминая эти сбитые колени и локти; удалые велосипеды, с которых, то и дело, слетала цепочка в самый неподходящий момент; лужи на полдороги и друзей моих – одухотворённых, беззаботных и чумазых… что-то в груди моей сжимается от тоски и осознания невозвратности. Так крепко я привязан к своему детству.       Ох и не понимал я долго заезженного отцовского «Раньше было лучше». Рассказы эти его про былое и уходящее. Отнекивался. Мол, пап, да хорошо же всё! Смотри, чего нового и современного люди наворотили. Интереснее живём, пап, счастливее! А он, как сейчас помню, только кивнёт легонько, улыбнётся, протянет свою большую тёплую ладонь, по-отечески взъерошит мне волосы и скажет: «Наверное, ты прав, сын».       Заезжал недавно к ним с мамой, не один. Уговорил-таки Полю составить мне и моим старикам (по-доброму) компанию на семейном ужине. Давно зазывали, а я, как обычно… То одно, то другое. Катаюсь много, да всё не теми дорогами, видимо. Стыжусь и краснею за своё отсутствие, но всё же наведываюсь. Прилетают мне, уже, страшно сказать – сорокалетнему сыну, от родителей оплеухи. Да! Для них же мы всегда неизменно – те же дети. Обижаются, но сами-то всё понимают.       А при Поле моей никто не бурчит. Любят её очень. Всегда встречают с теплом, по-семейному. Отец называет «доча». О таком я, наверное, и не мечтал даже. Обнимает всегда чуть дольше положенного, расспрашивает, не обижаю ли я её. Шутя, конечно. Не могут родители не замечать, с каким обожанием я смотрю на Полю, а она на меня.       Однажды отец сказал: – Я вижу, что чувство ваше – цельное, настоящее. И любишь ты её так, как никого прежде не любил. – Почему ты так решил, пап? – За ужином Пелагея сидела рядом с тобой, у края. Она нагнулась, чтобы поднять упавшую на пол салфетку, а ты, не глядя, обхватил острый край стола ладонью, чтобы она не ушиблась об него. – Я даже не помню этого… – Думаю, она помнит и чувствует это. Заботься о ней – это твой долг. Мужчина счастлив тогда, когда его женщина улыбается. Я замолк на пару мгновений. И мысли как будто в порядок какой-то выстроились. Детские воспоминания, разговоры с отцом, пацаны на великах – раньше-лучше. Но взглянув на Полю, которая хихикает и шепчется о чём-то с моей мамой на кухне, я вдруг понял, что счастливее, чем сейчас, я никогда в жизни не был.