Преодолевая километры

Дальнейшее я не помнил. Я пришёл в себя уже на деревянном полу дома. Рядом сидел немец. Он был бледен. Кровь из ноги не шла, рану перетягивала какая-то белая тряпка, но она сильно болела. Мальчишка и немец с интересом смотрели на меня. Мне показалось, что вид у меня очень глупый, и я попытался привести мысли в порядок. От удара по голове кружилась голова. Хотелось пить. Немец протянул мне кружку. В ней была вода. Но я не решился пить. Вошёл мальчишка и начал что-то тихо ему говорить. Немец отрицательно покачал головой. Мальчишка пожал плечами, повернулся и вышел. Я поднял глаза на немца. Его взгляд был серьёзным и грустным. Он сказал что-то по-немецки. Я услышал: «Es ist bald Sonnenuntergang, wir müssen gehen.». Но не понял, что это значит. Я всё время путал немецкие слова. Понять смысла фразы я не смог. Но в принципе и не старался. Он всё продолжал держать передо мной кружку с жидкостью, но я так и не взял её. Тогда парень поставил посудину на подоконник. За окном быстро вечерело. Как только солнце зашло за горизонт, они поспешили собираться. Поправив воротник своей повседневной формы, немец неожиданно остановился и повернулся ко мне. Подойдя ближе, он протянул руку и ждал, пока я протяну свою, но я сидел не двигаясь. На его щеке дёрнулся мускул, и он схватил меня за плечо и потянул на себя. Я попытался вырваться, но немец держал меня крепко. Извернувшись, парень взвалил меня себе на спину и понёс к выходу. Я не мог идти сам, и мне приходилось всё время держаться за его шею. Я понятия не имел, куда мы идём и что меня ждёт в конце пути, поэтому перестал сопротивляться, и вскоре мы оказались поблизости к немецкой базе. Генрих, как назвал его не так давно мальчишка остановился в двухстах метрах и опустил меня на землю. — Nimm deine Uniform ab.(Снимай форму)-сказал он. — Если ты забыл, я не говорю по-фашистски.- Огрызнулся я. Генрих от возмущения даже открыл рот, но потом пришёл в себя и повторил. — Nimm deine Uniform Ab. Повторив ему то же, что и секунд десять назад, он протянул руки с моей гимнастёрке и стал расстёгивать пуговицы. Я быстро отдёрнул его. Генрих зыркнул по сторонам, чтобы убедиться, что за нами не наблюдают, и снял с себя камуфляжный плащ, пыльную тунику, берцы и передал мне, оставшись в белой майке. Поняв, что он хочет обменяться одеждой, я поспешил раздеться. Чувствовал себя беззащитным в немецкой одежде, хоть она и была мне по размеру. Когда Генрих надел советскую форму, он не был похож на немца, а больше всего напоминал нормального советского человека. И без того серые глаза превратились в синеватые, а выражение лица стало куда дружелюбнее. Почему они мне помогают? Может, просто притворяются. Только не надо делать из меня дурачка, громко подумал я. Не доверяй! На войне нельзя доверять, а иначе можно потерять всё. Генрих вновь поднял меня на спину и направился к базе Его серое лицо оставалось по-прежнему замкнутым, но по лёгкому дрожанию мышц я понял, что он нервничает. Я беспокоился не меньше его. База оказалась небольшим двухэтажным домиком, окружённым большим забором с колючей проволокой. На входе стояли два солдата в камуфляже с автоматами на плечах. Узнав Генриха, они отдали ему честь, но заметно перегляделись, увидев его во вражеской форме. Генрих что-то сказал им на их языке, после чего охранники немного расслабились, но продолжали внимательно меня разглядывать. — Wer ist das?(Кто это?) — Один из охранников попытался поднять каску на моём лице и узнать кто я такой. — Mein Kamerad ist verletzt, sein Gesicht ist stark entstellt. (Мой товарищ ранен, его лицо сильно изуродовано)— Генрих отшагнул в сторону, не дав нацисту узнать мою личность. Ворота за нами закрылись. Генрих двигался по дороге совершенно бесшумно и очень быстро. Позади еле-еле поспевал мальчишка. Чем быстрее мы шли, тем сильнее одолевало меня беспокойство. Я старался не смотреть на Генриха. Это было непросто — смотреть в спину врага. Когда он вдруг оглянулся, я непроизвольно отвёл глаза. Несмотря на бурю в душе, у меня вырвался короткий смешок. — Что? — спросил я, когда Генрих обернулся. У него на лице было невозмутимое выражение, только между бровями залегла тонкая складка. — Gut? — Гуд, гуд. — ответил я. — Пошли быстрее. Боль в ноге усиливалась и я почувствовал как ткань в районе ранения намокла. Мы быстро миновали окна первого этажа, потом обогнули угол, оказавшись на заднем дворе. По обе стороны стояли машины, между которыми расхаживали охранники. На первом этаже, в зале, играла музыка. На белом диванчике отдыхали два немецких офицера и женщины в коротеньких платьях. Офицеры были уже пьяны. Один из них запустил руку в вырез платья одной из дам и крутил её по сиденью; другой увлечённо ласкал стриженую голову белокурой девицы в прозрачном газовом платье с кружевами на рукавах и груди. Девушки хихикали. Неожиданно хлопнула дверь, и в зал вошел генерал. Увидев его, офицер резко убрал руку от груди блондинки и выпрямился. По белым эполетам было видно, что это генерал СС — в голубых петлицах был один ромб. Увидев генерала, они остановились, и все как один подняли руку в нацистском приветствии. — Vater…- услышал я за своей спиной шепот мальчика. — Heinrich, was macht er hier?(Отец...Генрих, что он здесь делает?) — Er sollte nach München zurückkehren. Ich wusste nicht, dass er hier ist.(Он должен был вернуться в Мюнхен. Я не знал, что он здесь)— Тело Генриха задрожало. Ладонями он сжал мои ноги до боли, я не произнёс ни звука. Парень поспешил поставить меня на землю, но так и не опустил. Генрих замер, обдумывая дальнейший план действий. — Rudolph, du musst sie ablenken.(Рудольф, ты должен отвлечь их) — Was? — поднял на него глаза мальчик. — W-w-wie? (Что? К-к-как?) — Denk dir was aus. Wir müssen in den zweiten Stock. Komm von der Haustür herein.(Придумай что-нибудь. Нам нужно подняться на второй этаж. Войди с парадной двери) — O-o-okay. — Мальчик закивал головой и направился к парадной двери. Подойдя к задней двери, мы ждали сигнала от Рудольфа. Прошло несколько минут, но тут в зал ворвался мальчишка, что-то крича. Музыка быстро стихла и люди, находившиеся на первом этаже повыскакивали на порог. Мальчик не останавливался, увлекая к воротам группу людей. Когда внутри никого не оказалось, Генрих быстро и бесшумно отворил дверь и поднялся наверх по скрипучей лестнице. На втором этаже было тихо, и он направился по коридору в сторону одной из четырёх комнат. Внутри на кровати кто-то сидел и курил. Запах табака был сладким Генрих остановился на пороге. В комнате было темно, и он не мог различить его лица. Тогда он громко и раздельно произнёс: — Wer bist du?( Кто вы?) Кровать скрипнула и по деревянному полу застучали сапоги. На свет вышел молодой человек с пробитым глазом. Это был слегка подкачанный рядовой. — Wir haben uns schon lange nicht mehr gesehen, Heinrich.(Давно не виделись, Генрих)— произнёс он и уродливо улыбнулся.Будто бы маньяк — психопат. — Wer bist du?(Кто ты такой?) — Спросил грозно Генрих. — Was hat sich zu den Feinden bewegt?( Перешел на сторону врага?) - Кинул он ехидно. По коридору были слышны быстро приближающиеся шаги. Генрих обернулся и увидел Рудольфа. — Warum sind Sie noch hier? — Прошептал парниша. — Sie steigen hier hoch! Schnell, versteck ihn!(Почему вы все еще здесь? Они поднимаются сюда! Быстро, спрячь его!) Одноглазый рядовой вышел навстречу Рудольфу. — Hallo, Rudy! (Привет, Руди!) — Он помахал рукой и продолжал улыбаться. — Carl? Was machst du hier?(Карл? Что ты здесь делаешь?)— Смутился Рудольф. Позади послышались мужские голоса. — Wer ist das? — Одноглазый попытался поднять каску, Генрих вновь отшагнул, но это не помогло, Карл сорвал с меня головной убор. — Hmm, ein bekanntes Gesicht.(Кто это? Хм, знакомое лицо) — Verpaßt. — зашипел Генрих на Карла. Тот отрицательно покрутил головой. — Ich sagte, lass mich rein.(Отойди. Я сказал уйди с дороги) Карл встал на пороге и не давал пройти. Тогда Генрих решил пойти на таран, пнув одноглазого ногой. Войдя в комнату, меня спрятали в деревянный шкаф. — Heinrich! Rudolph! — донеслось до меня по коридору. Парни выбежали из комнаты. Рана сильно горела и кровоточила. Спустя пару минут дверь шкафа открылась и глазам пришлось вновь привыкать к свету. Генрих помог мне сесть на кровать. Из ящика потрёпанного комода он достал аптечку. Жутко хотелось спать и пить. Он сделал мне какой-то укол. Сразу стало легче. Высоко задрав брюки, стал вытаскивать пулю из ноги. Она застряла крепко. Даже после обезболивающего боль ничуть не утихла. Ощущение такое, будто ногу резали веткорезом. Со лба на одежду падали капли пота. Я старался не закричать, поэтому прикусил указательный палец. Генрих всё понял и достал из кармана штанов платок, который я зажал зубами, а потом приставил к ране кусок ваты, чтобы избавиться от крови. Зашив наконец рану, я попытался разогнуться. Стоило мне сделать это, как прострел в ноге напомнил о себе. Из-за слабости меня сразу же затошнило. Пришлось лечь на кровать. Генрих принёс кувшин с водой и дал мне напиться. — Am frühen Morgen müssen wir gehen. — Сказал он, собирая лекарства обратно в коробку.(Рано утром мы должны уйти) Из всего, что он сказал, я понял только слово «Морген». Но его смысл был мне совершенно ясен. Нужно дождаться утра. Спустя еще какое-то время в дверь комнаты постучали и парень поспешил спрятать меня. — Wer? — спросил Генрих, пряча меня за кроватью. (Кто?) — Ich bin's, Rudolph. ( Это я, Рудольф) — Komm rein. (входи) Выглянув из-за кровати, я увидел мальчишку. В руках у него был поднос с едой. Рудольф мягкими шагами приблизился ко мне и поставил поднос рядом, чтобы я поел. Я ничего не ответил и только взглянул на него. — Du musst essen. (Тебе нужно поесть)— Произнёс Генрих, сидя на кровати по-турецки. На подносе лежало много закусок: от немецких сосисок и риса с курицей до яблочного пирога и простого хлеба. В желудке у меня булькнуло. Сглотнув слюну, я отвёл голову в сторону, отказываясь от еды. Генрих нахмурился. Я опять посмотрел на него. Он продолжал смотреть на меня, словно решая, что сделать. Потом парень сел напротив меня и ждал, пока я поем. Но этого не происходило. Генрих оторвал кусочек хлеба и принялся кормить меня им. Он схватил мое лицо и пытался открыть рот. Но я отпихнул его руку. Генрих выругался и снова схватил меня за лицо, все же открыв рот и насильно запихивая в него кусок хлеба. Я оттолкнулся от подноса и неожиданно, сам не понимая почему, ударил его в нос ладонью. Он вскрикнул и схватился рукой за нос. На моих глазах выступили слёзы и я выплюнул тот кусок хлеба. — Все мертвы из-за этой войны! Все! — крикнул я. — Мать, невестка, брат, лучший друг и мои товарищи. Так как я могу есть, зная, что они погибли из-за меня? Я не смог их спасти. Но что ты можешь знать об этом? Зачем тебе это знать? Думаешь, что если вы немцы, то это дает вам право распоряжаться жизнями невинных людей? Ты хоть знаешь, как мы потеряли город? Не знаешь? Была бойня. Летом сорок первого года шли бои за Брестскую крепость. Мы защищали ее, отбивая один за другим атаки пехоты, танковых частей и авиации. Половина гарнизона погибло, остальных отправили в концлагеря. А знаешь, как погиб мой брат? Когда немцы ворвались в Дзержинск, он отстреливался из окон собственного дома, а когда патроны закончились, нацисты ворвались внутрь, избили его прикладами и сожгли заживо. А Зоечка? Ты знаешь, как погибла Зоечка? Ее изнасиловали, изрезали лицо и голой повесили в центре города. А те, кто это сделал? Знаешь, кто это? Я знаю. Это те, кто сейчас жрут хлеб, пьют портвейн и спят в теплых кроватях. В том числе и ты. Ты тоже из их числа. Так что не притворяйся добреньким, как и твой брат. Вы такого же поля ягоды, как и все немцы. Я знал, что он не понимает меня, но где-то в глубине души мне стало немного легче. Он глядел на меня с жалостью, словно понял всё, что я сказал. Я отвернулся и уставился в деревянный шкаф. — Beruhige dich jetzt. — Ответил он и поднялся на ноги. — Iss, während du gibst, und es ist Zeit zu essen.(Успокойся. Ешь, пока дают) Кинув мне подушку и одеяло, Генрих улегся на пустой матрас.