Банши

- А если бы он вернулся опять, Что ему я сказать бы могла? Что я ждала, я хотела ждать, Пока не умерла… А если б он заговорил со мной, Не узнав моего лица… - Вы стать могли бы ему сестрой, Он, наверно, страдает сам… - А если он спросит, где вы, Тогда какие нужны слова? - Отдайте мое золотое кольцо, И не нужны никакие слова… - А если бы он спросил, почему Ваш дом опустел теперь? - Погасший очаг покажите ему, Открытую настежь дверь… - Тогда спросить бы ему осталось О вашем последнем дне… - Скажите, скажите, что я улыбалась, Что б не плакал он обо мне… А если бы он вернулся опять, Чтоб ему я сказать могла, Что я ждала, я хотела ждать, Пока не умерла, пока не умерла… Пока не умерла… … Тонкий силуэт девичьего профиля вырисовывается на фоне мокрого серого стекла. Дождь наводит на генерала уныние. Дождь и необходимость снова сидеть в этом светлом, почти пустом холле, сияющем ледяным стерильным стеклом огромного окна. Ждать. Снова и снова. Очередного осмотра, новой череды тестов. Странно, он ведь уже вырос, а процедура посещения лаборатории ненавистного профессора все так же его нервирует. Правда, сейчас он научился очень хорошо скрывать свое истинное отношение к экспериментам и исследованиям. Хотя возникают иногда вполне человеческие желания двинуть профессору колбой по голове, разогнать пинками лаборантов, перебить лабораторные мензурки и поломать боксы с лабораторными образцами. Порывы эти обычно душились в корне, как неподобающие боевому командующему славной шин-ровской армии. Лаборатория учит смирению… Украдкой генерал бросает взгляд на свою соседку, коротающую время в холле. Невысокая, рыжая, бледная… Кудри довольно коротких волос обрамляют неестественно белое лицо. Тонкие пальцы судорожно прижимают к груди старую потрепанную книгу. Приглядевшись, Сефирот с удивлением читает затертую надпись на обложке: «Средневековая мифология». Девушка внезапно поднимает на него огромные безрадостные глазищи. И странный цвет - цвет бурного сине-зеленого моря, удивляет генерала еще больше. Девушка вежливо улыбается бескровными обветренными губами, и снова опускает свои глазищи, глядя куда-то в пол. Генерал пожимает плечами и без всякого интереса скользит неторопливым взглядом по фигурке рыжеволосой девицы. Фигурка оставляет желать гораздо лучшего: болезненно хрупкие, ломкие линии тела незнакомки так явственно проглядывают сквозь белую лабораторную… Стоп! А почему на девчонке одежда испытуемой? Какие эксперименты можно проводить на ЭТОМ? Интересно, они там, в лаборатории, совсем с ума посходили, или как? Девочка же - практически ребенок… «Да-да, - услужливо подсказывает память. - А себя-то вспомни? Ты же тоже был ребенком. Однако профессора это никогда не останавливало…» - Ну, был, - раздраженно шепчет генерал себе под нос, возражая ехидному голосу разума. - Но я - совсем ДРУГОЕ дело. Я - особенный. Такие, как я… «Такие не живут, их топят, как котят! - насмешливо отзывается голос разума.- Нифига ты не был в детстве особенным. Тебя таким СДЕЛАЛИ…» Генерал раздраженно мотает головой, и снова косится на девушку. Она открыла книгу и что-то увлеченно читает, стараясь не поднимать на него глаз. Но по напряженной позе, порозовевшим бледным щекам и побелевшим костяшкам пальцев, сжимающих корешок так нетрудно догадаться, что все это - только прикрытие. Глупое, неумелое… Если бы девочка служила в разведке, миссия ее была бы давно провалена. - Генерал Сефирот! - окликает его один из лаборантов, выглядывая из двери лаборатории в холл. - Профессор ожидает Вас! Генерал усмехается, отметив, как при упоминании его имени румянец на щеках девушки пошел неровными пятнами. Ну, надо же, еще одна глупенькая фанатка? Сколько их, заочно влюбленных в великолепного и блистательного генерала? Сотни? Тысячи? Впрочем, при упоминании профессора, девочка неестественно бледнеет и вздрагивает. Сефирот делает свои собственные выводы. - А, в холле? - лаборант пожимает плечами. - Это Гвен. Она тут уже давно. С полгода. - Гвен? - генерал изумленно приподнимает серебристую бровь. - Имя, вроде бы, мужское… - Гвиневра. Новый объект, - лаборант снисходит до более подробных пояснений. - Тихая, как мышка. Жалко ее. - Почему? - генералу зачем-то становится необходимо узнать как можно больше про неизвестную девушку из холла. - Эксперимент, - таинственно сообщает лаборант, глядя мимо Сефирота.- Эксперимент закончен. Точнее, вошел в тупиковую фазу. Что такое «тупиковая фаза», все сотрудники в лаборатории знают очень хорошо. Брак. «Такие не живут, их топят…» - услужливо напевает внутренний голос. И тонкие белые пальцы, судорожно сжимающие корешок «Легенд»… А голос у бракованного экземпляра оказался на редкость красивый: глубокий, чистый, напевный. Единственное, что было прекрасного в этом изможденном создании со следами инъекций на бледных прутиках голубых вен. Девушка пела. Тихо-тихо. Но слова можно было разобрать… Песня была красивой и печальной, и Сефироту почему-то стало невыносимо больно видеть эту хрупкую девочку в стерильно-белом холле, в стерильно-белой робе, в стерильно-белом кресле-каталке… - Она уже не может ходить, - бросил лаборант, отводя глаза. - Недолго уже осталось… Что осталось, и почему недолго, объяснять было не нужно. Только голос, сильный и прекрасный, спорил с тихим, шепотом вынесенным, приговором… «- А если бы он вернулся опять, Что ему я сказать бы могла? Что я ждала, я хотела ждать, Пока не умерла… А если б он заговорил со мной, Не узнав моего лица… - Вы стать могли бы ему сестрой, Он, наверно, страдает сам…» Снова идет проклятущий дождь. Белое кресло-каталка. Белые тонкие пальцы… Потертый корешок книги. Он узнавал, откуда взялось такое чудесное и странное имя: Гвиневра. Гвиневра - Гвенхвивер… Белая птица… Она и похожа на птицу. Хрупкую, больную, раненую. Разбившуюся. Доживающую свои дни в клетке. Больно ее видеть. Больно встречаться с этими сине-зелеными глазищами, всякий раз, когда ему необходимо явиться в лабораторию. Странное чувство болезненной жалости и нежности… нежности (?..), возникающее всякий раз, когда он видит этот белый изломанный силуэт среди безжалостного металлического сверкания больничной каталки. И глаза ее с каждым разом становятся все больше и больше на более и более осунувшемся лице. Но голос до сих пор прекрасен и силен. Как у сирены. Лореллея, выброшенная штормом из воды и оставленная умирать на берегу. Заговорить? Промолчать?.. И слушать, слушать песню умирающей русалки… «- А если он спросит, где вы, Тогда какие нужны слова? - Отдайте мое золотое кольцо, И не нужны никакие слова… - А если бы он спросил, почему Ваш дом опустел теперь? - Погасший очаг покажите ему, Открытую настежь дверь…» «Такие не живут… Их топят… топят…» - Гвен? - пересохшие губы непривычно коряво произносят имя раненой птицы в металлическом кресле. - Да? - а голос… тихий, как шелест? Глаза цвета бурного моря прозрачны, как стекло. - Здравствуй, Гвиневра, - зачем? Для чего заговорил с ней? Унять боль, которая душит ночами то, что люди, нормальные люди, зовут душой? Или есть на то иные причины? Больше? Глубже? - Интересная книга? - бог мой, какой глупый вопрос! Зачем? Почему именно про эту идиотскую книгу? Потому ли, что имя птице-русалки, сломанной, выброшенной на берег, из этой самой книги? Помнится, так звали кельтскую «Елену Троянскую», жену великого короля Артура… Белая птица. У кельтов белой птицей зовется ночная сова - символ раздора и смерти… Кто дал тебе такое жестокое имя, девочка? Кто обрек тебя на ЭТО? А самое главное, ЗАЧЕМ мне это все? Можно было промолчать, дежурно дождаться лаборанта, посланного профессором… Можно было смотреть на дождь за окном… А потом, уходя, слышать в спину этот чистый глубокий голос, напевающий одну из бесконечных, горько-сладких песен. Песен умирающей сирены… «Не важно, крыло ли из арфы, Арфа ли из крыла: Песня тянет ночами суставы … Она солона, точно кровь, И так тепла, И в покое меня не оставит.» Он никогда не видел и не слышал этой самой арфы - его учили убивать, а не музицировать и не петь песни. И Сефирот горько улыбается: скорее всего, этот проклятый кельтский музыкальный инструмент, о котором он недавно читал, ему так и не доведется никогда в своей жизни увидеть. Но песня эта его точно в покое уже не оставит… А девушка неожиданно тонко улыбается, в миг преображаясь от этой грустной и светлой улыбки, и протягивает ему свою потрепанную книгу… …Кто ты мне? Белая птица печали и смерти… Сирена, заточенная в своей башне из слоновой кости. Полумертвая принцесса-греза с таким живым и прекрасным голосом… И КТО Я ТЕБЕ?.. Я ли твой рыцарь? Я ли твой паладин? Нет ответа… «…топят… как котят…» …Интересно, зачем он ее тогда взял? Глядя на пустой, помертвевший холл, генерал судорожно сжимает корешок «Легенд». Никого. Дождь за окном мерно и нудно барабанит по стеклу. … А без голоса, тихого, последний раз такого надрывного, пусто. Пусто… «- Тогда спросить бы ему осталось О вашем последнем дне… - Скажите, скажите, что я улыбалась, Что б не плакал он обо мне… А если бы он вернулся опять, Чтоб ему я сказать могла, Что я ждала, я хотела ждать, Пока не умерла, пока не умерла… Пока не умерла…» Он прочитал их все - глупые немного, и наивные детские сказки о добре и зле. От корки до корки. Он хотел с ней поговорить. Рассказать, что в живом, реальном мире гораздо интереснее, чем в этих наивных сказках. Да, в мире совсем не так, добро иногда выглядит, как зло, а зло - как добро. Не всегда можно понять, где друг, где враг. Что - ложь, что - правда. Но верность и преданность, любовь и нежность есть и в этом мире… Только нужно поверить, понять, где они… Он, оказывается, тоже понял. Правда, очень поздно… …Книга падает на пустую скамейку, туда, где он увидел белую, раненую в сердце песней сирену в первый раз… Появившийся из дверей лаборант, проследив за его опустевшим, заледеневшим взглядом, роняет: - Вчера… - А… - нет сил спрашивать о большем. Только тупая иголка, воткнутая в область сердца… Слез нет. Есть только тихо идущий дождь. Соленый дождь. - Она умерла тихо и мирно… И знаете, сэр, она… улыбалась…