Мороженое

      Чун Юнь грыз мороженое (сегодня оно было ванильно-клубничным) и болтал ногами над жёлобом ливневой водотрассы. Её высоченные стены покрывали масштабные граффити, а понизу, на уровне роста среднего тинейджера, тянулась затейливая вязь маркерных автографов, признаний, проклятий, тегов и слоганов. Со своего места Чун Юнь уже не мог разглядеть детали. Его чёрно-жёлтые кеды качались над пустотой, а в пустоте завывал ветер. Вместе с ветром по огромному ущелью носилось эхо от громких возгласов и стука досок, с которыми скейтеры катались по давно заброшенным бетонным скатам. Кто-то исполнял успешный олли под одобрительный шум товарищей, кто-то с руганью падал на бетон, кто-то собирался в стайки и сидел у стен, обложившись рюкзаками и бутылками колы. Здесь шуршали шины заниженных великов-BMX, а кто-то притащил даже самокат и крутился как ненормальный над импровизированной рампой. Чун Юнь видел их всех так, будто запустил в небо квадрокоптер с камерой. Автомобильный мост, где он сидел, пересекал русло бетонной реки на высоте пары десятков метров, если не больше. Симпатичный парень с крашеными в яркую лазурь волосами быстро станет неаппетитным месивом, если воздушный поток от проезжающего грузовика сшибёт его. Но Чун Юну было наплевать.       Своей компании он не нашёл. Рядом с ним не стояло двухлитровой колы, не сидели пацаны с соседних парт. Справа валялся только растрёпанный рюкзак — чёрный в тон кедам, с двумя отделами на разбитых молниях и с криво нашитым снеговиком. Ветер трепал помятые страницы библиотечных «Бумажных городов». Чун Юнь читал их под Arlo Parks в проводных наушниках, а иногда поднимал голову и смотрел на плывущие поверх крыш солнце. Водород и гелий плавились на небесной термоядерной сковороде, ржавые сполохи заката выхватывали кресты радиоантенн, росчерки подъёмных кранов, сизые колоссы башен вдали у моря. Время изнуряющей жары прошло, скоро с моря придёт солёный вечер. Чун Юнь выучил местную погоду в первый же день, у него всё равно не нашлось занятий поинтересней. В Лимасоле, городе башен и одноэтажных трущоб, время остановилось. Он до сих пор не понимал, зачем родители переехали сюда. Да, у них работа с утра до вечера, командировки, звонки по видеосвязи. А Чун Юну предстояло всю старшую школу быть единственным азиатом в классе. Дипломатический, блядь, представитель востока. Разве для этого переезжают в другую страну? Для одиночества?       Он сам не заметил, как пальцы впились в край страницы и смяли бумагу. Подумав о том, что довольно забавно читать в бумаге книгу под названием «Бумажные города» и помять их, Чун Юнь слабо улыбнулся. Он почти разучился это делать. Улыбки — это для тех клёвых ребят внизу. Для парня в самодельной растаманской шапке крупной вязки, для рослого темнокожего подростка с завёрнутой козырьком назад бейсболкой Vans, для двух девчонок в безразмерных свитерах с «Тик-Током» в руках. Не для Чун Юня.       Сцарапав за лямку рюкзак, подросток по-стариковски заставил себя встать и перелез через отбойник автомобильного моста под возмущённый клаксон. Он показал вслед удаляющейся тачке средний палец и побрёл к пустырям. Там, за каменистыми пустыми террасами, начинались первые дома Лимасола. Одноэтажные хибары, обнесённые низкими каменными стенами. С дверями из уродливой матовой пластмассы, замусоренными палисадами, сушилками для белья, выставленными прямо в проезде к гаражам. С шумными гречанками и неопрятно выглядящими мужчинами, которые приходили с работы в пять, мало получали и на целые вечера собирались в какой-нибудь местной таверне с тараканами, футболом и влажным картофелем-фри. Чун Юнь в душе не ебал, как можно пиздеть целый вечер с людьми, которых знаешь всю жизнь. В душе он ебал только… м-да, ладно.       Загребая пыль подошвами, Чун Юнь тащился вдоль череды подобных домов. Их намертво закрытые ставни выходили на широченный гроб водотрассы. Бетонная река разделила два мира: город башен у побережья и город одноэтажных фавел у холмов. Сами холмы поднимались над крышами как синие тени ласковых горбатых китов. Их далёкий вид манил Чун Юня, и он в очередной раз обещал себе однажды заработать на велосипед и отправиться на север. А пока что он продолжал идти. Сутулящийся худой мальчишка в застиранной белой толстовке с рюкзаком на одном плече, рваных бежевых джинсах, пыльных кедах и бомжатских перчатках без пальцев. На шее постукивали бусы, а с ремня над карманом свисала цепь из мелких звеньев. Парни из местной школы, кто попроще, уже пошутили про собаку на цепи, но разве Чун Юну не было наплевать?       К счастью, родители сняли не совсем уж конченную саклю. Халупа, выбранная ими, стояла невдалеке от круглосуточного магазина и напоминала самца-инвалида трёхкомнатной квартиры. Его сначала сломали надвое, а потом половинки составили одна на другую, чтобы получился узкий двухэтажный домик с железной наружной лестницей сзади, которая сразу вела на второй этаж. Его отдали Чун Юну целиком, всё равно там поместилась лишь тесная ванная с душевой кабиной и полупустая комната, треть которой занимал матрас. Взобравшись по несчастной лестнице, где едва получалось протиснуться в одиночку, Чун Юнь бросил рюкзак на футон и долго смотрел в зеркало себе же в глаза. Голубые, яркие, они достались ему словно в насмешку над его именем. Будучи голубоглазым изгоем на родине среди темноглазых сверстников, Чун Юнь стал изгоем и здесь. Он вспоминал, как одноклассники со смешками пытались запомнить его имя и говорили между собой на беглом греческом, даром что школа-то называлась английской. По кафелю рядом с зеркалом двигалась полоса солнечного света. Закат.       Подняв жалюзи и забрав из холодильника очевидно холодную лапшу, которой Чун Юнь привык питаться в любое время суток и года, подросток вернулся к себе, распахнул настежь окно и долго смотрел на башни вдали. В плеере чередовались песни, незнакомые и уже слышанные. На Boys Like Girls – The Great Escape Чун начал делать уроки. Когда плейлист дошёл до чего-то от Taking Back Sunday — прикончил домашку. Вечером, стащив с себя толстовку и тёмно-синюю футболку, он снова смотрел на себя в зеркало. На растрёпанные голубые волосы, впалый живот с едва заметными мышцами пресса, на чёрную татуировку иероглифа на груди напротив сердца. Потом он расстегнул джинсы, содрал с тонких ног вместе с эластичными боксёрами и полез в быстрый горячий душ. На крыше пыхтел бойлер, с водой тут была напряжёнка. Завтра опять ждала школа.       И, что характерно, дождалась. В школу приходилось каждое утро идти через автомобильный мост над водотрассой. Сегодня на пустыре в передвижном фургоне продавали хотдоги для водителей автобусов и фермеров, а мыслью-хедлайнером дня стало незатейливое восклицание: «Это что за хер?»       Солнце слепило глаза, сверкая посреди неба с яркостью сотни тысяч флуоресцентных ламп. Каждая улица, каждый кирпич на старых домах, каждая тень от сухих листьев на асфальте, каждая пальма обрастали физически невыносимой чёткостью. Лимасол стал беспощадным прозекторским столом, где даже просто находиться на открытом месте было больно. После первых трёх уроков Чун Юнь сидел в тени в галерее, опоясывающей школьный двор. На сложенных по-турецки ногах он держал пластиковую коробку, из которой хватал палочками лапшу и запивал через трубочку ледяным арбузным соком. Он почти не слышал окружающих, спасибо новой Judged и прочему творчеству Billy Talent, но кое-что сумело привлечь его внимание.       В центре двора рос здоровенный палестинский дуб: сухое как спецификация дерево с жёсткими желудями. О степени любви этих дубов к миру говорило хотя бы то, что даже их жёлуди были покрыты шипами наподобие ежей. Этот дуб, впрочем, получился каким-то особенно здоровым. Его крона работала для двора чем-то вроде зонта, а под ней влез аж стол для пинг-понга. Пластмассовый мячик летал туда-сюда, рикошетя от столешницы почти в такт гитаре Джонатана Гэлланта в ушах. Поначалу никто не обращал на мячик внимания; мало ли кто вышел поиграть. Но шли минуты, и по двору понемногу распространялось неосязаемое, случайное осознание того, что ещё ни разу мячик не покинул стола. Чун Юнь тоже уделял больше внимания лапше, но сам не заметил, как присоединился ко всеобщему молчаливому бдению. Разговоры стихали. Со щелчками гасли экраны телефонов с открытыми чатами и «Ютубом». Головы поворачивались к дубу. Лица появлялись в окнах на втором этаже. Воткнув палочки в безнадёжно остывшую лапшу, Чун Юнь медитативно глядел на взмахи ракеток.       Мисс Эй, физручка со стянутыми в тугой хвост волосами, играла против бледного юноши в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. В отличие от давным-давно заношенной толстовки Чун Юня, которая считалась белой с большой натяжкой, рубашка на этом школьнике казалась настолько свежей и отутюженной, будто не бывала даже на магазинной полке. Её дополняли аккуратные бриджи с брючными стрелками и высокие белые «конверсы» с непременной звёздочкой на голенище. Чун Юнь неожиданно для себя заметил собрата по крашеным волосам: соперник мисс Эй носил прикольное каре, с одной стороны подрезанное бритвой до самого виска и выкрашенное наглой синей краской.       Сражение продолжалось. С математически выверенной точностью ракетки оказывались на траектории мячика, возвращая его к сетке. Мисс Эй хранила безмятежность, но с ней-то всё было понятно: эмоциональный спектр бегемота, тактильность крокодила. А вот школьник напротив улыбался всё азартнее, хотя было видно, что он уже изрядно задолбался блокировать подачи. На рубашке между лопаток проступали пятна от вспотевшей кожи.       — Не устали? — заботливо спросила физручка.       К счастью, учителям полагалось говорить на английском независимо от того, к кому они обращаются, поэтому Чун Юнь мог не только подсматривать, ха-ха, но и подслушивать.       — Не-а! — звонко отозвался мальчик. — Но перемена, кажется, скоро закончи… Ай!       В последний момент сэр Белая Рубашка исхитрился подставить косо наклонённую ракетку под удар. Мяч взвился над сеткой, щёлкнул о деревяшку и был немедленно отбит физручкой. Чун Юнь поневоле подметил, как пружинисто и проворно двигается этот парень. Намного легче, чем вечно расслабленные тяжеловесные греки у домов-карликов и даже торопливые арабы из квартала в старом городе. Этот тип не стоял на всей подошве, а вечно балансировал на носках и пританцовывал у своей стороны, легко дотягиваясь в любую точку стола. Чун Юнь никогда не умел играть в пинг-понг, до такого мастерства ему было далеко. Он попытался продолжить «Бумажные города», но глаза снова и снова возвращались к сражению.       — Вам, кажется, ещё надо успеть на совет, — мисс Эй с ехидным смешком подала кручёный.       Двор ахнул: мячик дважды подпрыгнул на половине стола Белой Рубашки. Кажется, по правилам это означало проигрыш. Но парень с синим каре протянул руку и ладонью накрыл снаряд — оказывается, он просто не принял подачу и отложил ракетку. В ту же секунду протрещал местный убогий звонок: хриплый и больше похожий на автобусный сигнал остановки.       — Не успею, — с сожалением сказал он, — мы с вами что-то увлеклись. Зайду на следующей! Спасибо, мисс Эй!       Подбрасывая мячик на ладони, сэр Рубашка снял с ветвей дуба синий блейзер, подхватил кожаную сумку от «Лакост» и с гордым видом победителя зашагал к галерее. Его провожали радостными взглядами, а волна смешков определила конец зрелища.       «Это ещё что за хер?» — повторно подумал Чун Юнь. А потом он подумал что-то куда менее цензурное, когда бок кожаной сумки просвистел прямо перед его лицом. Свернув с яркого солнца в галерею, надменный тип не удосужился чекнуть, не сидит ли кто-то у него на дороге — очень человеколюбиво, большое спасибо.       — Ты охерел?! — возмущённо выпалил Чун Юнь, глядя снизу вверх на распалённого игрой сэра Рубашку. Восхищённого взгляда, понятное дело, тому не досталось.       — Ой! Прости! Я не заметил, клянусь!       Вблизи оказалось, что у сэра Рубашки добрые светло-карие глаза. Даже, пожалуй, почти топазовые, если смешать офтальмологию и минералогию. Сэр Рубашка тяжело дышал, от него волнами исходил жар после долгой игры, а ноги оказались гладко выбритыми. Не то чтобы Чун Юнь изучал его ноги специально, но сэр Рубашка едва не наступил на него, проходя мимо, поэтому его колени оказались примерно на уровне глаз Чуна. С перекинутым через руку блейзером и раскрасневшимися щеками повелитель пинг-понга выглядел так искренне, что Чун Юнь мрачно смилостивился:       — Да ладно. Забей.       — Угу, — легко кивнул сэр Рубашка и переступил через скрещённые ноги Чун Юня.       Он заторопился дальше. В эту секунду теория вероятностей могла бы развернуть перед зрителем огромный отчёт. Или Клото, Лахезис и Атропос могли бы приостановиться в раздумьях — смотря во что верил бы зритель. В любом случае, огромная масса предпосылок, последствий, совпадений и развилок сейчас могла бы сложиться каким угодно образом. Сэр Рубашка мог просто уйти. Открыть дверь с заботливой наклейкой «Осторожно!», войти в кондиционируемый холл, нырнуть в свой класс. Или, например, дотопать до ученического совета и подрочить или что они там друг другу делают. Или ещё что. Но Чун Юнь, подхваченный внезапным приливом уважения, помедлил и буркнул вслед:       — Круто играешь.       Он надеялся, что его не расслышат, и уже пожалел о своей абсолютно ненужной болтливости. Всего два слова, которые было бы так прекрасно не произносить. Но желтоглазый подросток на мгновение замер. Сначала он оглянулся, пытаясь понять, кто это сказал, затем осознал, что к нему обращается всё тот же сидящий у стены азиат с лазурной копной… и виновато улыбнулся:       — Эй, ещё раз прости. Серьёзно не заметил. Но спасибо!       Повисла неловкая пауза. Пёстрая толпа школьников втягивалась в три двери по трём сторонам квадратного двора. Шумный Беннет перекрикивался с будущим афро-рэпером Рейзером. Солнце палило крышу так, что черепица трещала от перегрева. Мисс Эй уже скрылась в спортивном крыле. Гудели голоса.       — Ладно… — начал Чун Юнь, прекрасно понимая, что этому диалогу, как любому диалогу в Лимасоле с его участием, суждено быстро закончиться. Лучше самому прибить беседу, пока она не налепила ему ещё какой-нибудь ярлык.       — Можно сок?       — …я, пожалуй, пойд… а? — запнулся Чун Юнь. — Чего?..       — Сок, — повторил сэр Рубашка. — Я всю воду, блин, вылакал. Сейчас сдохну, а в буфет не успею.       Чун Юнь обалдело протянул ему картонную пачку, стесняясь того, что по-варварски выжимал её кулаком и теперь упаковка кажется пережившей атаку космодесанта. Но их ракеточное величество не смутились и припали к трубочке. Чун как загипнотизированный смотрел, как бледные губы высасывают остатки арбузного сока. Почему-то пришла мысль о том, как из этой трубочки только что пил он сам.       «И что, блядь? И что дальше? Ты что как пидор?» — спросил себя Чун Юнь и мысленно пожал плечами. Социальная апатия достигла в нём той степени, когда ты с трудом отличаешь оценочное суждение от просьбы передать хлеб. Он бы не отказался стать пидором, если бы это спасло от одиночества. Или отказался бы, ведь одиночество стало его второй толстовкой.       — Я выброшу, — заявил сэр Рубашка.       — Да я сам выброшу…       — Ну я же допил?       — Ну и что? — раздражённо спросил Чун Юнь, начиная беситься от нелепой взаимной вежливости. Да пусть выкидывает, блядь! Пусть хоть в жопу себе запихнёт! Но вместо этого он почему-то сказал:       — Давай отдавай!       Слипшуюся стенками коробочку вложили ему руку, как он и просил, но Чун Юнь уставился на неё с удивлением. Вроде бы да, всё так, но на обкусанной им трубочке он чувствовал астральный отпечаток губ суперджентльмена с синими волосами. Астральный отпечаток. Ебануться. Чун Юнь реально не придумал сравнения лучше, поэтому перевёл тему:       — Ты всегда такой галантный, соки выбрасываешь?       Пинг-понг идол громко рассмеялся. В опустевшей галерее его смех прокатился звонким эхом. Почти как стук скейтбордов в водотрассе.       — Галантный Син Цю к вашим услугам, — всё ещё смеясь, Син Цю вдруг поклонился, изящно заложив руку за спину.       В его исполнении бутафорская клоунада отчего-то показалась практически нормальной. «Хуйня! Он же тупо клоун», — тут же скорректировал себя Чун Юнь.       — Все зовут меня просто Син, — добавил Син Цю.       — Чун Юнь. Обычно меня никак не зовут.       Син Цю снова рассмеялся, ему легко давался смех. Потом глянул на часы, они у него были на серебристом металлическом ремешке с аккуратным прямоугольным циферблатом, а не какие-нибудь пластиковые «Касио». Урок уже начался, понятно, что тип из студсовета не хотел опаздывать. Чун Юнь с самого начала знал, что их диалог обречён на смерть. Они и так проговорили на одну упаковку арбузного сока дольше, чем физически возможно. Ему захотелось красиво заколотить в беседу последний гвоздь.       — Ты откуда такой модный?       — Из Франции, — внезапно Син ответил совершенно просто и понятно. — Из Льежа. А ты?       — Издалека. Ты и страны такой не знаешь, — почти с оскорбительной интонацией буркнул Чун Юнь.       — А-а-а…       — Чё «а-а-а»?       — Я понял. Это ты — тот переведёнка, о котором говорили на учсовете.       Чун Юнь пожал плечами. Он запоздало сообразил, что если Син опаздывает на урок, то, по законам логики, он тоже туда опаздывает. И появится классе в тишине, привлечёт всеобщее внимание, достанет до кучи ещё и учителя. Долбоёб со своим пинг-понгом помешал планам прожить день незаметно и тихо. Азиатский дипломат скандально опаздывает на афтерпати.       — Мы опаздываем, — прочитал его мысли Син. — Идём скорее! И да, если у тебя будут трудности с адаптацией, заглядывай к нам! Третий этаж, кабинет триста пять!       «Трудности с адаптацией? У меня? — подумал Чун Юнь, зашвыривая ланч-бокс в рюкзак. — Пошёл ты на хуй, пидор».       Он солнечно улыбнулся, опоздал на урок и привлёк всеобщее внимание. А потом шёл домой, грызя по дороге мороженое (сегодня оно было со вкусом тёмного шоколада), долго смотрел себе в глаза сквозь зеркало без рамы, стоял голым под едва тёплой водой и слушал музыку. День завершала Days of Jupiter – Last one alive. Текст очень соответствовал его настроению.       «Пошёл ты на хуй, пидор, и пинг-понг твой тоже».