Мороженое

      В пятницу школу закрыли на карантин до среды. В одиннадцать вечера об этом написали в группе на «Фейсбуке». В двенадцать ночи Чун Юнь прочитал, перекатился на подушке и выключил будильник на воткнутом в розетку у плинтуса телефоне. А спустился завтракать он только в одиннадцать утра. Здоровый сон, в котором можно не быть собой — то, что прописал пилюлькин.       Родители давно ушли. Струя воды туго била из смесителя. Чун Юнь возил губкой по тарелке, смывая остатки майонеза. Не каждый гурман похвалит такой выбор, но каждый раз, когда Чун добавлял к лапше чили, горчицу или хоть что-то более острое, чем бабушкины рофлы, его начинало крыть. Хотелось то ли бегать, то ли блевать; причуда желудочно-кишечного тракта, про которую мама шутила, что энергия ян просится наружу. Спасибо, дорогая мать. Замечательная энергия ян, особенно когда она «просится наружу». Поэтому Чун Юнь предпочитал майонез.       Губка справлялась плохо. Майонез успел застыть на каменной керамике, а опреснённая трубопроводная вода сама оставляла неприятные разводы. Здесь в кастрюли, в чайники, даже в стаканы для обмакивания зубных щёток приходилось наливать воду из магазина. В Лимасоле тоннами пили бутилированную воду, всюду валялся пластик. У газонов, на обочинах, под деревьями, иногда даже на пляжах или прямо на улицах. Мусор стал проклятием острова, а иногда привозимые к «круглосутке» контейнеры были переполнены ещё до выгрузки. Чун Юнь рандомно думал об этом всём, оттирая тарелку теперь уже от воды. Закрытые жалюзи щерились слепяще-жёлтыми полосами света. Растянутая тёмно-синяя майка без рукавов болталась на худом теле. Тонкие бицепсы ритмично напрягались и расслаблялись с каждым движением пальцев в мыльной пене. В конце концов тарелка отправилась в пластиковую сетку над раковиной, к ней присоединились металлические палочки, потом Чун Юнь не глядя вытер руки о вафельное полотенце и отправился зашнуровывать кеды. Наушники заняли положенное место. Nothing More – Fade In/Fade Out привычно заткнула мысли.       Конечно, им оставили домашку на пять дней вперёд. Конечно, Чун Юнь плевать хотел на неё до вторника, а может и во вторник. Из домашек он любил разве что видео, особенно те, где действующее лицо привязывают к кровати кожаными ремнями, но уж точно не учебную программу, утверждённую директором английской гимназии города Лимасол. Подросток пару минут колебался, глядя на сиротливо висящую на крюке из «Икеи» толстовку, потом махнул рукой и вышел в жаркое утро прямо так, в одной майке, бело-золотых плавательных шортах и с вечным рюкзаком на плече. Солнце тут же вцепилось в бледную кожу. Солнечный ожог? Не слышали.       Пятница, избавленная от семи школьных уроков, выглядела неожиданно просторной. Чун Юнь слабо прикидывал, чем её занять, поэтому пошёл к автодорожному мосту над бетонной рекой. В дымке утра дрожали башни на той стороне. Грузовики и легковушки проносились по многополосной дороге, оставляя в воздухе за собой вибрирующие шумные следы. «Как пятна в плохом стробоскопе», представил Чун Юнь и привычно вышел на обочину. «Или как чернила в неисправном принтере». Шаг и шаг, шаг за шагом. Кеды перемалывали километры, унося Чун Юня из одноэтажного города навстречу башням. «Или как бенгальские огни, если ими быстро машешь». Он брёл в никуда, зная, что рано или поздно достигнет моря. Безбрежного и такого синего, что море покажется ему нарисованным. Чун Юнь определился: сегодня он хотел испытать немного счастья. Разве это большой запрос в пятницу, когда тебе шестнадцать и ты сам не знаешь, что забыл на этой планете?       Башни становились ближе. На них проступали панорамные окна, зеркальными щитами закрывшие пентхаусы, террасы и лакшери квартиры. Возникали из солнечного блеска рекламные транспаранты, с которых улыбались фотомодели и пестрели наборы греческих букв. Некоторые башни подпирали рахитичные строительные краны. Краны были похожи на железных куриц-андедов, подцепляющих с земли очередной железобетонный блок, чтобы унести его к верхним этажам. Чун Юнь фантазировал о том, что башни — на самом деле живые организмы вроде титанических деревьев, которые постоянно растут и надстраивают сами себя без участия людей. Всё выше и выше, чтобы однажды сравняться с облаками. Между башен тянулись проспекты. Уже не унылые аллеи, на которых неопрятные мужчины сидят на пластиковых стульях, а целые эспланады с выстроившимися вдоль них шеренгами пальм, потоком автомобилей, бьющими среди площадей фонтанами и вымощенными мрамором скверами. Взгляд Чун Юня натыкался то на бомжей, то на государственные флаги, что рождало отличную комбинацию. Но чаще всего он смотрел на плитку перед собой, время от времени отвлекаясь на пробегающих плешивых котов. Лимасол был городом не только мусора, но также неухоженных котов и пыльных автомобилей, однако чаще всего Чун Юнь брёл по тротуарам в одиночестве. Иногда подросток замечал в витринах пустующих магазинов собственное отражение и худые ноги, до середины бёдер закрытые шортами. В конце концов это натолкнуло на воспоминания о недавней встрече. Первое впечатление о Син Цю, можно сказать, тоже начиналось с ног. Чун Юнь со смешком запустил пальцы в голубые волосы.       Безбрежное море, такое синее, что действительно показалось нарисованным, возникло внезапно. Серые дома в какой-то момент расступились. Асфальт оборвался у песчаной полосы, и впереди, покуда хватало глаз, полыхнул солнечным отражением ровный как гладильная доска ландшафт. Сверкающие волны мерно катились от горизонта, застилая собою всё. Масштаб города и его башен враз уменьшился, как если бы Чун Юнь покрутил колёсико на карте Google. Долина Левантийского моря развернулась в синей бесконечности. Застыв у кромки пляжа, Чун Юнь вглядывался в неё, жадно поедая впечатления. Он не делал фотографий: всё равно без толку. То, что снимаешь глазами, никогда не передашь через цифровую камеру смартфона. Особенно такого, какой был у Чун Юня, гордого владельца дешёвого «Самсунга» позапрошлого поколения. В замызганном защитном чехле и с наклейкой в виде пушистого О-Тоторо из одноимённого аниме. Чун Юнь просто стоял. Восторг нормальных людей: прыгать и смеяться. Восторг Чун Юня: стоять и дышать. Психологи придумали синдром самозванца, когда человек запрещает себе чувствовать гордость за хорошо сделанную работу. У Чун Юня, наверное, было что-то вроде платного дополнения к нему. Чувствовать запрещалось в принципе, а работа никогда не получалась хорошо.       Оставив кеды на песке, сняв майку и устроив её на рюкзаке, а рюкзак — на кедах, Чун Юнь побрёл прямо в прибой. Тёплые волны ласково коснулись его пальцев, поднялись по лодыжкам до колен, намочили шорты. Подросток заходил всё глубже. Вода поднялась до выбритого пупка, потом коснулась плоского живота. Добралась до рёбер, покрыла переливчатой вуалью тёмные отметки сосков и татуировку-иероглиф. Чун Юнь разводил морские волны руками, пока не перестал чувствовать дно под собой. Тогда он оттолкнулся от песка и поплыл в прозрачной молочно-тёплой воде. Несколько раз он нырнул, и голубые волосы облепили лоб и щёки. Ныряя и плескаясь, он плыл к красным буям, ограничивающим безопасную для плавания зону, заплыл за них и вырвался в открытое море. Вода с готовностью поддерживала его лёгкое тело, Чун Юню оставалось только перебирать ногами, изредка поднимая лицо для вдоха. Улыбка просилась на ровно сжатые губы, и получался кривой излом.       Следующий кривой излом — только биографический — ждал Чун Юня на берегу.       Говорят, каждый, кто красит волосы, вступает в негласное братство. Тайное общество, связанное не клятвами мастеру-каменщику, а, хм, волей случая. Или узами судьбы, если выражаться красиво. А если выражаться некрасиво, то иногда ты врезаешься в собственных одноклассников там, где ни хуя не хотел бы в них врезаться.       Чун Юнь опознал пинг-понг клоуна по волосам, когда прекратил вытираться футболкой и сподобился оглядеться. По волосам, таким же синим, как море. Сэр Рубашка сидел на отдельно стоящей скамейке, которые через равные промежутки размещались вдоль пляжной линии, и не отрывал носа от книги. И как сидел: заложил ногу на ногу, покачивал себе носочком белого конверса. Он опять был в рубашке, только не на пуговицах, а в поло с маленьким крокодильчиком. И в брючных шортах. Эстет на букву «е».       «Сука!»       Если бы Чун не был так захвачен морем и проявил внимательность хоть на секунду, он бы совершенно точно выбрал другое место для купания. Километрах в трёхстах отсюда. Или в другой галактике.       «Сука! И хули он сидит там один, почему не со своими или с какой-нибудь тёлкой? С другой стороны, вроде, он не заметил…»       Вторая проблема обнаружилась мгновением спустя: скамейка, занятая пинг-понг клоуном, находилась прямиком перед входом в единственный киоск поблизости. Морозильный ящик с красивыми эскимо зазывно смотрел на Чун Юня, а Чун Юнь смотрел на него и всем телом ощущал невидимое препятствие в виде скамейки, разделившей их.       «Сука».       Будь вопрос не в мороженом, а в ларьке с помидорами или какой-нибудь пачке овсянки, Чун бы забил хуй. Будь он в знакомом районе, то не поленился бы вернуться на свою улицу и дойти до круглосуточного возле помойки. Но Чун Юня окружал город башен. Здесь он не знал ни одной улицы, ни одного названия. Здесь он был чужим. А мороженое… что ж, мороженое оказалось сильнее. Чун Юнь стиснул зубы, накинул майку на шею и решительно зашагал к скамейке.       — Слышь, — напрямик сказал он, не останавливаясь, — похоже, проблемы с адаптацией тут не у меня.       Он с удовольствием смотрел, как сэр Рубашка испуганно вскинул голову и какое-то время не мог справиться с удивлением. Маленькая злорадная месть за перекрытый доступ к мороженому и вынужденный контакт. А потом Рубашка начал улыбаться и жутко выбесил этим.       — Обалдеть, — воскликнул Син. — Я тебя не узнал!       — Ты меня не заметил. Снова, — поправил Чун Юнь, но интонация вместо обвинительно-издевательской получилась скорее обвинительно-недовольной. Как будто Чун Юнь обиделся, что его не заметили. Что за бред!       — И это тоже, — Син не стал спорить, заложил книжку пальцем и откинул затылок на деревянную спинку. Он забавно жмурился на солнце. Так забавно, что его почти хотелось пнуть по лицу.       — Привет, Чун Юнь, — добавил он.       Чун Юнь моргнул.       — Ты чё, — с недоумением спросил Чун Юнь, — запомнил моё имя? С первого раза?       — Ну конечно! Оно же несложное.       — Это пока не задуматься, как оно пишется, — пробормотал Чун Юнь и с силой швырнул рюкзак на скамейку рядом с клоуном.       Идиотское воображение зачем-то подсовывало описание их разговора со стороны. Вот он, полуголый и мокрый, стоит перед сидящим ножка на ножку французским подростком, и они обмениваются подъёбами. Какая дичь! В этот момент Чун Юнь понял, что Син наблюдает за ним сквозь полуприкрытые глаза. Даже скорее рассматривает.       — Красивая татуировка, — протянул Син. — Что он означает?       — Иероглиф? – глупо уточнил Чун Юнь, как будто у него всё тело было забито.       Внезапный интерес заставил его застесняться. На физре Чун Юнь просто снимал толстовку и оставался в майке, которую потом менял на другую в душевой. Син был первым из школы, кто видел его без верхней одежды. Без «верхней», ха-ха. Да он видел его фактически в одних шортах.       — Ага, — подтвердил Син.       — Ну… вообще… там написано «лёд». «Там — это на твоей груди», услужливо дополнило воображение. «Он на неё смотрит».       — А почему именно лёд?       — Не твоё дело, — буркнул Чун Юнь.       Что, мальчик-зайчик хотел, чтобы вот тут, прямо на пляже, ему выложили всю цепочку сумбурных эмоциональных умозаключений, которая заставила Чун Юня выбрать именно лёд? Подобным не делятся даже в постели. К его чести, Син Цю, кажется, примерно прошарил эту тему:       — Справедливо! — признал он. — А ты, я смотрю, купался.       — Комиссар Мегрэ, как вы догадались?       Син снова засмеялся. Чун Юнь опять подметил, как легко тому даётся смех. Наверное, у него была любящая семья, тактильный отец и… что там ещё нужно, чтобы ребёнок вырос открытым миру и не боялся демонстрировать позитивные эмоции? Мескалин?       — Я за мороженым пришёл, — смилостивился и объяснил своё присутствие у скамейки Чун Юнь.       — Тогда понятно. Разрешаю купить.       — Ах ты пи… — Чун Юнь осёкся. А как же статус восточного дипломата? Кто знает, какие в Лимасоле обычаи. Может, если назвать кого-то из студсовета пидором, то в школе появятся проблемы? Но нет, Син Цю опять смеялся:       — Да ладно тебе! Я не удержался, — признался он. — Ты просто всегда такой мрачный.       — Да что ты такое говоришь! — сардонически передразнил Чун Юнь.       — Ну, что вижу.       — А я вижу, как ты торчишь здесь один и читаешь. Это ты хотел советовать что-то про адаптацию?       Син Цю перестал жмуриться и поднял повыше книгу. Прикрывая глаза от солнца, Чун Юнь прочитал длиннющее название: «Записи болтовни парня и девушки, что никак не признаются друг другу в любви».       — Что это за хуйня?       — Это китайский любовный роман. Где мне ещё читать такое, по-твоему? Только под шум моря и наедине с собой, конечно. Этому острову недостаёт романтики, но вот море…       — И часто читаешь такой бред? — недоверчиво хмыкнул Чун Юнь.       — Реже, чем хотелось бы! Раз уж ты здесь, — Син Цю пошарил в кармане шорт и вытащил монетку в два евро, — купи мне сок, пожалуйста.       — Арбузный? — спросил Чун Юнь с абсолютно обыденным выражением лица.       Пару секунд Син размышлял, потом понял отсылочку и светло улыбнулся. И недоверчиво посмотрел на одноклассника, силясь прочесть за его отсутствующей мимикой хоть что-то. Ни хуя у него не вышло.       — Давай арбузный. Будет символом наших встреч.       — Блядь, читай-ка поменьше своих записей, а? — Чун Юнь покачал головой и двинул в магазин. — Китайский любовный роман, ну ёб твою мать.       Сегодня ему попался пломбир с крошкой «орео». «Орево», мысленно поправил производителя Чун Юнь, заплатил за сок и мороженное и вернулся к скамейке. Только майку натянул. Народу на пляже прибавилось, а Син Цю теперь с интересом рассматривал его рюкзак. Он вообще смахивал на какого-то ебучего натуралиста, этот тип из Льежа с синими волосами.       — Ты носишь за спиной труп, — заявил он. — У него скоро карман отвалится.       — Не отвалился же.       — И дно порвётся.       — Зашью.       Чун Юнь шелестел обёрткой пломбира, Син Цю перестал расспрашивать, но в его глазах на секунду мелькнуло сострадание.       — Сейчас уебу, — предупредил Чун Юнь.       — В смысле? За что?       — Не смотри на меня так. Если у человека порвался рюкзак, это не значит, что в его жизни всё хуёво. У меня классные родители и есть деньги! — вывалив всё это, Чун Юнь охуел от себя. Зачем он вообще это рассказал? Нахуя это должно волновать кого-то, кроме него самого?       — Завидую, — услышал он в ответ. — Но я не в этом смысле смотрел…       — Ну а в каком ты, блядь, смотрел?! — возмущённо крикнул Чун Юнь и примолк.       Французский любитель рубашек почему-то нервировал его самыми обычными вопросами. Завидует он. Да одно его поло стоило как вся одежда Чун Юня, а за часы, наверное, можно купить самолёт.       Син Цю задумчиво отвёл с глаз чёлку. Кажется, этот стиль назывался техно или как-то похоже, когда парикмахер ведёт ножницами не параллельно волосам, создавая причёске естественный вид, а под углом в девяносто градусов. «Модный петух», прикинул Чун Юнь и едва не заржал, вспомнив, что есть какая-то французская спортивная фирма с петухом на логотипе. Всё сходилось.       — Мне не жалко, если бы ты не мог купить новый рюкзак. Мне жалко, что некому зашить тебе рюкзак, который ты любишь, — объяснил Син Цю с ненормальной степенью откровенности. Люди в жизни так не выражаются, это должно быть запрещено.       — Мило, конечно, но у тебя в башке какой-то трэш. Наверное, от этой книжки.       — А ты вообще читаешь?       Чун Юнь съел половину мороженого, прежде чем поделиться предпочтениями. Он любил одновременно уютного Джона Грина, гибельные детективы Ю Несбё, кислотную прозу Коупленда, что-то из простенькой классики типа Конана Дойла. Честно говоря, он читал что попало, если автор не грузил нравоучениями.       — Не ожидал, — констатировал Син.       — Чего ты не ожидал?       — Ты не выглядишь как большой любитель чтения.       — И как я выгляжу?       Теперь настала очередь Син Цю сосредоточенно высасывать сок из пачки и размышлять, что ответить. Чун Юнь смотрел на его бесцветные губы, сошедшиеся на трубочке. Как он успел заметить, Син Цю всегда пил одним глотком, до дна. Как вампир, заполучивший жертву и больше не намеренный отпускать. «Хищнические повадки в употреблении фруктовых напитков», профессор Юнь, монография. Заебись наблюдение.       — Потерянно, — признался он. — Тебе как будто на всё наплевать.       Чун Юнь хмуро пожал плечами и поднялся.       — Может, так и есть? Мне пора.       — Постой ты!       — Не, я погнал. А то расплавлюсь с твоими вопросами.       — Постой!       Морской бриз, налетевший в разгар жары, забрался под футболку Чун Юня. Он уже обсох, однако ему показалось, что воздух беззастенчиво обшаривает его тело под одеждой. Син Цю снова наблюдал за ним сквозь полуприкрытые глаза.       — Раз ты узнал мой маленький секрет, — он щёлкнул ногтями по обложке, — у меня есть просьба.       Чун Юнь замер в двух шагах о скамейки, не оборачиваясь.       — Завтра суббота, — продолжал Син ему в спину, — и мне не с кем съездить в книжный магазин. Можно попросить пойти со мной?       — Во сколько?       — В десять. На остановке перед школой.       Средиземноморское солнце поднималось очень рано, поэтому жизнь в Лимасоле тоже начиналась рано и рано заканчивалась. Чун Юнь подумал, что, в принципе, может проснуться в девять, позавтракать и дойти до закрытой школы. В принципе, в принципе… Да, в принципе, почему бы и нет. Пиздец, если социальная адаптация равняется поездкам в магазин с любителем текстовой порнографии, то это…       — … не так плохо, а? — упрашивал Син Цю. — Час туда, час назад, ну часик там. Ты же не против?       — Посмотрим.       Чун Юнь поправил рюкзак и зашагал прочь, доедая пломбир. Башни нависали над россыпью домов у набережной. В наушниках играли Art of Dying.       Он уже знал, что пойдёт.