Демонам всё прощается

— Кто это? — нехотя отрываясь от губ Живаго, тихо спросил Эйхманис. — Я не знаю, — так же тихо отозвался доктор. — Откроешь? — Да, но очень не хочу этого делать. Юрий выпрямился, поправил волосы и одежду, но к двери не подошёл. Постоял ещё несколько секунд, словно бы в раздумьях. Он пытался сообразить, кто это мог бы быть, но после поцелуя мозг будто бы совсем отключился. А ещё просто любовался этими прекрасными серо-голубыми глазами. Пытался прочесть в них отголоски недавних слов. Слов любви. И ему показалось, что он смог. Да, он увидел, вспомнил то утро, когда всегда холодный и равнодушный Эйхманис сказал заветное: «Я тоже.» — Да говори уже, — как со дна Белого моря послышался его голос. Снова насмешливый. — Войдите! — чуть хрипло сказал брюнет. В кабинет заглянул Граков. Он выглядел встревоженным. Беглый взгляд, растрёпанные волосы, сбитое дыхание. — Что случилось у вас? — поинтересовался Живаго. Выражение его лица вновь стало бесстрастным. — Там с Мезерницким проблема. — Какая проблема? — Ему плохо стало. Мне кажется, это серьёзно. Доктор кивнул и, пройдя мимо Гракова, быстро вышел из кабинета. Эйхманис быстро застегнул рубашку и поспешил за Юрием, на ходу надевая китель. Мезерницкий, как оказалось, лежал на одной из коек в лазарете. Он мотал головой и что-то шептал себе под нос. Рядом с ним стояла Марина, актриса лагерного театра. — Что с ним? — поинтересовался Живаго, внимательно смотря на актрису. — Он на репетиции плохо себя почувствовал, отошёл воды попить и не вернулся. Я пошла посмотреть, что случилось, а он без сознания лежал. Я испугалась, стала звать на помощь. Прибежали другие актёры и отнесли его сюда, — вытирая слёзы, поведала Марина. — Что с ним, Юрий Андреевич? — По моим ощущениям, у него температура под сорок, — ответил доктор, приложив ладонь ко лбу актёра. — А что он шепчет всё время? — Он бредит, — ответил Эйхманис, всё это время молчавший. — Да, но мне потребуется время, чтобы сказать точнее, что с ним случилось, — произнёс Юрий будничным тоном и отошёл от койки. — Попрошу всех присутствующих покинуть лазарет.

***

— Ты вчера так внезапно ушёл. Что-то случилось? — поинтересовалась Галина, сбрасывая пепел. — Нет, всё в порядке, — ответил Фёдор, подписывая протокол. — А ты вчера была на спектакле? — Нет, мне Елизавета рассказала. — А что ещё она тебе рассказала? — усмехнулся начлаг. — Ну что ты так? Она просто беспокоится. Елизавета сказала, она беспокоится. С чего это вдруг одна его любовница стала делиться переживаниями с другой его любовницей? Это как минимум странно, а как максимум… — Попахивает заговором, — уже вслух закончил свою мысль мужчина. — Что-что? — Нет, ничего. У тебя что-то ещё? — Да, — оживилась Кучеренко и отбросила сигарету в пепельницу. — По спискам условно-досрочного хотела спросить. — Хотела, значит спрашивай, -совершенно равнодушно отозвался начлаг. — Почему в списках на условно-досрочное опять три эти… — Шлюхи? — За что ты их освобождаешь? Объясни по закону. Эйхманис встал из-за стола и приблизился к следовательнице. Та посмотрела на него. В голове вдруг мелькнула мысль, что она ужасно надоела. И она, и Лейденберг, и этот лагерь, и вообще всё. Внезапно захотелось покоя. Но покоя, почему-то, не в одиночестве. Не в одиночку, а с ним. С Живаго, с Юрочкой. — По закону, говоришь? — получив утвердительный кивок, Фёдор взял перо, обмакнул в красные чернила и написал на листе бумаги, озвучивая то, что пишет: — За образцовый уход за быками. Довольна? — Ты издеваешься? — спросила чекистка, гневно блестя глазами. — Отнюдь, — ответил мужчина со странной усмешкой.