Демонам всё прощается

Над Соловецким архипелагом сгущались тучи. Дул сильный ветер, над морем беспокойно кричали чайки. Предвестники бури. Фёдор сидел за своим столом в допросной. Перед ним на шатком стуле сидел один из блатных. Игорь Милюсов. Зэк был изрядно избит и смотрел на своих мучителей. На всех по очереди. Горшков поймал взгляд заключённого и зло спросил: — Что смотришь, гнида? Эйхманис не обратил внимания на этот вопрос. Он уже много раз слышал подобное. И считал, что все заключённые — ужасная грязь. И все они неблагодарные сволочи. Раньше он так считал. Но теперь стал всё чаще ловить себя на мысли, что один из них точно отличается от всех остальных. Мысли о Живаго вызвали у него улыбку, которую Фёдор мгновенно заменил ухмылкой. Ухмылка не вызовет никаких подозрений. Мало ли что могло заставить начлага злорадно ухмыльнуться. Заметив такую реакцию чекиста, Горшков оскалился: — Ну всё, шакал, конец тебе. Под размах пойдёшь! Правильно, Фёдор Иванович? Фёдор кивнул головой. Отвечать ему не было никакого желания. И тут оживился Милюсов: — Да как же это? За что, гражданин начальник? Я ж ведь ничего такого не сделал! За что меня под расстрел?! — Ты планировал побег. А за это полагается высшая мера социальной защиты. Расстрел, то есть. — Да я не планировал! Это всё Ксива! Это он! — Эйхманис встал из-за стола и сделал Гашидзе знак головой. Гашидзе взял кусок железа, лежавший в углу, и со всей силы ударил Игоря в живот. Тот сразу же обмяк. — Когда прийдёт в себя, заставьте его подписать вот эту бумагу. — приказал начлаг, указывая на желтоватую бумагу, и вышел из допросной. Чекист шёл по лагерю по направлению к лазарету. Ему хотелось увидеть Живаго. К тому же, у него слегка побаливало плечо. В двадцать первом году его ранило в Алма-Ате. И это ранение давало о себе знать время от времени. Именно сейчас это было очень кстати.

***

Юрий сидел за столом и заполнял какие-то документы. В лазарете почти не осталось больных. И доктор мог насладиться несколькими минутами тишины. До тех пор, пока не раздался стук в дверь: — Да-да? Эйхманис зашёл в комнату. И подошёл к столу доктора. Только когда он облокотился на стол, Живаго поднял голову: — Что Вы себе позволя… — но, увидев перед собой не очередного зэка, а начальника лагеря, сменил гнев на милость. — Фёдор… — Он самый. — усмехнулся чекист, и сел на стул. — Я к тебе не совсем просто так. — Что случилось? Тебя ранило? Ты заболел? Что-то повредил во время допроса? — Нет, не беспокойся. Ничего серьезного. Просто плечо побаливает. — Сильно? — Скорее неприятно. — Хорошо, я сейчас осмотрю тебя и скажу, почему болит. Юрий подошёл к начлагу и замер рядом с ним. — Что-то не так, товарищ Живаго? — лукаво блестя глазами, спросил Эйхманис, заметив завороженный взгляд доктора. — Нет-нет, всё в порядке. — тут же ответил он, изо всех сил стараясь побороть тремор. — Просто задумался. — Ну-ну. — хмыкнул Фёдор и снял китель. Начал расстёгивать рубашку, всё такую же белую и неизмятую. Живаго быстро догадался, что послужило причиной его тремора. Он никогда прежде не видел, как чекист раздевается. Его окутало приятное волнение. — Всё. — Юрий развернулся на голос и подошёл к Эйхманису. Доктор прикоснулся к его плечу, но тут же отдернул руку, словно обжёгся. На плече начлага красовался огромный шрам. Видимо, последствия той самой трагедии. — Страшно? — Нет, просто я не знал, что у тебя есть шрам. — Поверь, этот шрам далеко не единственный. — Я могу предположить, что именно он и является причиной лёгкой боли. Я буду мазать его мазью, и, со временем, боль пройдет. — Прекрасно. Фёдор аккуратно берёт доктора за запястье и тянет на себя. Их лица оказываются в паре миллиметров друг от друга, они почти соприкасаются губами. Юрий целует первым. Нежно, обхватив свободной рукой Эйхманиса за талию. Чекист отвечает с той же, совершенно не свойственной ему, нежностью. Гладит Живаго по волосам. Волнующую тишину нарушает стук в дверь.