Звериный танец

      Глаза шарили по комнате, высматривая русую косу и тёплое шерстяное платьице; поверить в это было сложно, очень сложно, но факты только подтверждали обратное.       «А может, просто заболела? —проскользнула мысль, но тут же разбилась о реальность, как фарфоровый кролик, подаренный им когда-то Оле, когда он поймал заволоченный грязной серой шторой взгляд одноклассницы. — Нет, вряд ли.»       Обычно умиротворённо-язвительная компания её маленьких приспешниц слишком обескуражена, слишком нервозна, всё так.. слишком. Он привык, что эти дети постоянно насмехаются над ним, не упускают ни единого шанса ужалить побольнее, словно ядовитые змеи, а теперь, кажется, и ему должно бы улыбнуться. Это волнение передавалось и остальным: кто-то уставился на снежную бурю за окном, забыв, как моргать, кто-то молчаливо перелистывал страницы тетрадей с промокшими глазами, а кто-то визгливо вскрикивал, что-то упорно доказывая, не скрывая недовольства, злости и мокрых солёных дорожек, размазанных по щекам. На мальчишек сейчас никто и вовсе не обращал внимания.       —Так мы уже в школе? —неверяще спросил он, словно Ромка посмел бы так шутить над ним. —Но как мы здесь оказались? Где Оля? Она не поранилась? Вы выбрались? И что с Катей? Она действительно пропала? Но как?       —Тох, ты чего?       Но это был абсолютно бессмысленный вопрос, понять который оказалось предельно тяжело. Антон ещё невнятно мыслил, снова и снова переживая свой ночной кошмар, произошедший, как ему думалось, совсем недавно. И так реально.       —Но вы ведь пропали, —уже не так уверенно и заметно тише отозвался он, пряча лицо в ладонях. Уши обдало адским пламенем. —Я ведь так волновался.       —Чего? Мы же вместе сегодня в школу шли, всё с нами в порядке. А вот Катька. понятия не имею. Она, конечно, сучка ещё та, но жутко, что они и до неё добрались. Лилия Павловна вся на нервах, совсем с катушек слетела, выглядит паршиво; небось сама скоро побежит искать, если от ментов ничего толком не добьётся. Хотя виду она старается не подавать, такое не скроешь.       —Но как же? —Петров опомнился и стыдливо покачал головой, вылезая из укрытия. —Прости, я плохо сплю в последнее время — одни кошмары какие-то, вот и сейчас, видимо, на перемене отрубился ненадолго.       —Да не бери в голову, — отмахнулся он и тут же сокрушительно вздохнул. —Бяши сегодня тоже нет, кстати. Хочу зайти к нему после уроков, а то в самом деле, чё он так долго-то? Табуретку свою вырезает что ли? —и мальчик рассмеялся своим хриплым лающим смехом, ясно указывающим в нём на курильщика. Его волосы слегка растрепались и выглядели сейчас такими шёлковистыми, что Петрову захотелось провести по ним ладошкой, проверяя эту гипотезу. Его бесстрастное настроение не изменили даже следующие слова; он задумался, что могло стать причиной такого глубокого удовлетворения, раз уж он не принимал своих лекарств уже пару дней.       —У нас же ещё с Полиной годовщина, —вздох. —Все планы слетели.       —Нет, а если серьёзно, какого чёрта его нет? Неужели действительно со стулом возится?       —Стулом? —осторожно переспросил Антон и сфокусировался на мельных надписях на доске, сверяясь со своей тетрадью и меняя её на другую. Порядочное время обеденного перерыва уже прошло, и ему не помешало бы подготовиться. Он прикусил язык и вопрос на нём, когда друг недовольно сдвинул брови, глядя на него. Но мгновением позже, он словно что-то вспомнил.       —Ты тогда ушёл в гардероб, вещи забрать, —парень скривился и слегка ссутулился, —Мы тогда перекурили, он повернулся и сказал, типа: «Меня мамка заставила ей стул поправить, на, типа вырезать там что-нибудь и всё такое. Короче, мне пора, на». Не то, чтобы я ему поверил, но не хотел так просто его отпускать. Думал, пусть хоть с тобой попрощается. Ну, я и говорю, мол: «Ты чё, темноты боишься что ли?»       Антон слушал, как заворожённый. Ромка и правда хорошо пародировал голоса, а сам его рассказ порой и сопровождался анимационными действиями, и напоминал первые его грубо и неловко двигающиеся картинки для Оли и заставку с чёрно-белым мышонком*, которую он увидел как-то по телевизору (когда-то детских каналов у их лелеемого «Рубина»** было больше).       —Он, конечно, отнекиваться: «Да не, на. Просто не хочу, чтобы она меня пилила всю неделю». И машет на меня рукой. Я и говорю, что не тупой же и просто прикалываюсь. Ну и послал его к чертям, —парень легко менял форму голоса и тон, сотрясая воздух кулаком, как бы угрожая. Вот, сейчас он вернулся к собственному тембру и, закончив цитировать, весело ухмыльнулся. —Как помнишь, он всё-таки тебя не дождался.       Кивать оказалось неожиданно неприятно — скулы сводило от долгой широкой улыбки, хотя со стороны мальчика постановка выглядела слегка нелепо. Но, кажется, все актёры в этом похожи. Он искренне сделал комплимент чужим навыкам, и мышцы лица снова загудели, когда губы невольно расползлись в стороны в ответ на до смехоты гордое выражение друга.

***

      Тик-так. Тик и так. Так и тик. Кажется, в стекловате появились бреши: морозный ветерок лениво облизывал детские лодыжки, из-за чего многие с неохотой меняли позы, пряча ноги под тощими бёдрами, покрытыми шершавой тёмной тканью, а на одной из стен, той, что прямо за спиной пожилого преподавателя, паутиной расположилось вульгарное тёмное пятно, перетекающее в лужицу.       — .Николай Первый же, в свою очередь, продолжал попытки Александра Первого переселить часть еврейской нации в небезызвестную Сибирь, дабы они облагородили эти территории, работая на них во благо Российского государства. Не сказать, что все были довольны, но, как вы помните — должны бы помнить — из предыдущих уроков, в сравнении с положением крепостных крестьян…       Класс находился в молчаливом оцепенении. Дети играли в морской бой на вырванных листочках, тихо переговаривались, грызли ручки в задумчивости, некоторые даже записывали краткий конспект, но последних было так мало, что общую картину это не меняло.       Часы над доской недавно остановились, что ещё больше омрачало занятие, погружая его в кажущуюся бесконечной апатию. Все проблемы насущные тихо отступали на второй план, выводя на экраны будничную рутину. Домашняя работа, секции и кружки, практические работы — всё это плотным коконом душило, не давая продыху и времени на любые посторонние мысли. Но, может, это было лучше, чем панические и возбуждённые действия и взгляды, которые дети каждый раз бросали на предполагаемого виновника событий. Был ли он таковым, без твёрдых фактов и поимок за руку, но со всеми возможными для людей — не всегда взрослых и адекватных — жеманностью, предубеждениями и нашёптывающим страшные вещи на ухо голосом? А кто-то собирался проверять? В любом случае, ситуация многих устраивала, а против большинства идти в одиночку всегда было опасно.       Но Антон всё ещё не до конца разобрался, какую сторону ему стоит занять. Его вообще в последнее время не волновали эти липкие и тягучие знаки внимания, постоянно оказываемые ему. Он больше интересовался тем, что он чувствует — или не чувствует — к Полине и своим предполагаемым друзьям, к лесным зверятам. Что, чёрт возьми, ему стоило с этим делать? Может ли он на них полагаться? Стоит ли ему так цепляться за них и это общение, или возможные последствия того не стоят? У него слишком много посторонних проблем, чтобы отвлекаться на подобную чушь, но иногда до судорог в коленях хотелось почувствовать себя нужным и важным хоть кому-то. Честно говоря, его родителям эти роли плохо удавались. Они всегда были в работе, зашивались, стараясь дать им с Олей всё необходимое в такие времена. Они не очень часто проводили время вместе, но всё равно были относительно счастливы. Чуть позже ссоры стали чуть чаще: иногда бытовые, иногда не совсем. А потом на них словно сбросили каменную плиту «презрения», полностью сломавшую для него само понятия слов «брак» и «любовь». Сколько раз он силился пробиться сквозь неё. пожалуй, подсчёт совсем того не стоит, как и его разочарование тогда. Ведь у него была Оля и его собственные не растраченные чувства, предназначенные для семьи, которая так резко сократилась. И потому он привязывался. Быстро, крепко и болезненно. Только спустя года, в более зрелом возрасте, Антон смог сознательно отказаться от этого, запираясь на все замки, до которых мог дотянуться; только вот теперь появилась Полина, Рома и Алиса, Бяша в конце концов. Он наконец-то понял, как же устал от этого, устал быть один.       Но у него было время подумать. А вот Алиса разглагольствований не терпела. Ему стоило определиться, и чем скорее — тем лучше. Эта девочка была важной фигурой в его жизни, возможно, даже слишком. И оттого не менее губительной, как и его отношения с Полиной. Ах, Полина! Рассказала ли она Пятифану о их разговоре, знает ли Бяша? Стоит ли начать оборачиваться во время прогулок? То, что он главным образом усвоил за свою недолгую жизнь — подростки — существа непредсказуемые, опасные. А сейчас он практически посягает на то, что один из них считает своим. И это может обернуться для него чертовски неприятными последствиями. Антон действительно не знает, что с этим делать.       На секунды мысль об одиночестве всё-таки закрадывается к нему в голову и едва успевает пустить корешки, как мальчик решительно её отгоняет. Холод сковывает его сердце, и он вновь пускается в размышления.       Рома действительно кажется ему не таким плохим, как может подумать о нём сторонний наблюдатель: он заботлив и внимателен, он даёт ему необходимую поддержку и тепло, но эта привязанность пугает. Он недостаточно уверен в нём, и это — проблема. Видя чужие платонические отношения, он неосознанно отдалялся от них, тянулся к противоположному, к чему-то более неосязаемому, мифическому и невозможному, с чужих слов. Но Антон видит беспокойство своего друга о Бяше и подступает всё ближе, всем своим естеством желая такого же отношения к себе. Всё то, что происходит между ним и Олей не такое, скорее родственное, убаюкивающее в грозу и после кошмаров, всегда приходящее на помощь, но не ласковое-пушистое-окрыляющее-волнующее-всепоглощающее-горячее-живительно-нежное.       Приревнуй его Пятифан к Полине, интересно, что бы вышло? Проверять не хотелось. Терять людей — тоже, и он небрежно ссутулился, скукоживаясь на своём месте.       «Я не друг для них, —он вздрогнул, мазнув яркими глазами по широкой спине. —Не думаю, что кто-либо из них заинтересован во мне. Я всего лишь новая игрушка, любопытная вещица на передержку, —последнее заставило его мурашки пробежать вдоль позвоночника и назад, касаясь укромных местечек. —Это ведь я проявляю некоторую заинтересованность, а они только и рады поразвлечься. Такие глупости! Я для них словно дворняжка — погладьте, сплюньте рядом, вокруг ещё сотни таких же бегает. —Он неприятно скривился, словно лимон прожевал. —И на что я только надеюсь? Каков идиот… А ещё хватило ума над положением Семёна насмехаться, сам вляпался в то же дерьмо. Нужен ты кому-то, как же. Держи карман шире, да разве ты чего-то стоишь, ты?»       Ему было страшно. Чертовски, мать его, страшно. Это странное утомляющее ощущение внутри, высасывающее из него душу, всё то радостное, что у него ещё осталось. Антон сморгнул пелену, цепляясь ладошками за край парты и глубоко дыша, как учил его доктор.       «Заменят-сломают-бросят-забудут-больно-больно-БОЛЬНО-хватит-забудь-оставь-не-чувствуй-забудь-забудь-ЗАБУДЬ.»       Прозвенел звонок, и он очнулся. Поток его, антоновских, мыслей прервался, словно кто-то просто-напросто выключил кран или затворил дверь. Сонное царство из одноклассников оживилось, торопясь избавиться от дрёмы и успеть обсудить свежие сплетни на перемене, выдохнуть несколько облачков пара на покрытом ледяной коркой крыльце. Одним из первых выбежал Рома, сверкнув синим пламенем своих глубоких глаз в его сторону. Рука дёрнулась, и красивые завитки букв в дневнике съехали сразу через несколько строчек вниз, образуя уродливую стрелу. Он удивлённо и с некоторым беспокойством хлопал глазами, когда к нему подошла Полина. Мягко улыбнувшись ему, она заправила прядку смоляных волос, выбившихся из-под заколок, за ухо.       —Привет, —и мир для Антона застыл. —Ещё раз спасибо, что рассказал мне тогда. Поверить не могу, что он до сих пор с этим носится, —она тихо хихикнула, продолжая, —они с Бяшей совсем не звёзды театра, и зачем только в это полезли?       Девочка словно прочла его мысли за завтраком и теперь озвучивала их, словно была одной из экстрасенсов, наравне с Алланом Чумаком*** и остальными телевизионщиками.       Он неловко откашлялся, прежде чем ответить; уши слегка пекло, и мальчик опасался, что это не останется незамеченным.       —Да, привет, —от некоторой неожиданности он споткнулся на первом же слове, но тут же постарался перенять манерность своей собеседницы. К счастью, удалось это на «ура». —Ничего такого, Полин, ты не должна меня благодарить за это. Я просто не хотел, чтобы ты испугалась. Сама теперь знаешь, Катя пропала, все стали ещё более, м-м, дикими, чем раньше. Мог бы случится неприятный инцидент.       —И всё равно спасибо, —она ласково потрепала его по плечу, явно заметив дрожь в голосе. —Мы никогда не были близкими подругами, но мне жаль. Это так же ужасно и только приводит к страху за своих близких, тех, кого ты любишь, —она выразительно взглянула на него из-под чёлки. Твою мать. —Не удивительно, что люди сходят с ума, —в смущении добавила она и отпрянула, пока краска поглощала светлую кожу её шеи, распространяя благородный багрянец. В мальчишеской груди что-то затрепетало. —Ну и где же Рома? Он сегодня ещё даже со мной не разговаривал, не говоря уже о поцелуях, а у нас годовщина! Неужели, к сценке морально готовится? —Они дружно хихикнули, но Антон тут же припомнил, что в «Кодексе чести»**** насмешки над товарищами в таких случаях запрещались, и одёрнул себя. —Он ещё как-то упомянал, что Бяша куда-то пропал. Может, к нему зайти стоит? Вдруг что-то случилось?       —Да, мы с Ромой как раз собирались после занятий, только вот ваша годовщина. —Он прикусил губу и поравнялся с подругой, застёгивая рюкзак.       —А как насчёт прогулять уроки и зайти к нему в это время? —она лукаво улыбнулась, поведя плечом, словно лисица.       —Я даже не знаю, —наверное, растерянность на лице проступила достаточно, чтобы Морозова заметила и что-то для себя решила. Взгляд её сделался мягче. —Давай после физики, там ведь пара по физ-ре вроде стоит, да?       —Боишься что-ли?       —Вот ещё. После следующего урока уходим. Рому, главное, не забудь.       Её ехидное замечание ему по-детски не понравилось, краски стали тускнее.       —Отлично, давай так. Моё приглашение в гости в связи с этим откладывается на завтра, а сегодня прогуляемся и посмотрим вашу сценку, идёт?       Вот же змейка. Хитра, нечего сказать.       Антон неопределённо дёрнул плечами.

***

      Алгебра прошла скучно. Решения продвигались медленно, но гораздо более живо, чем обычно. Мыльная, вся в разводах доска размазывала белые цифры, теряющие свои и без того невнятные силуэты. Под строгим надзором преподавательницы возможности повалять дурака не представилось никому. Со стонами и недовольством, работал каждый, ну или хотя бы усердно создавал видимость, из-под выцветших ресниц наблюдая за пыхтящими у доски неудачниками.       Антон уткнулся носом в грязноватую серую тетрадь, поглощая едкое замечание тиранши, хлопнувшей его по руке линейкой. Со второй парты ему ободряюще улыбнулась Полина, и он поплыл.

***

      —Да нет его там. Только на дружков Семёна чуть не нарвался.       —Ладно уж, найдётся; главное, что не нарвался.       Полина мягко обхватила его ладонь и потащила сквозь толпу. В который раз она таким образом обрывает его мысли?       Парень неосторожно подцепил их куртки, пока подруга заканчивала шнуровать свои ботинки, и нацепил шапку. Очки снова сбились, а чёлка скрыла глаза. Смущённый, он обернулся на громкий лающий смех незнакомой группы детей, характеризуя их как странных незнакомцев. Интересно, что они обсуждали? Или кого?..       Солнце выкатывалось из-за вершин хвойных стволов. Показалось даже, что где-то на ветке сидит стайка снегирей. Не удивительно, что они единственные птицы в округе, кто ещё в такую холодрыгу вылезет?       —Полин, а ты хоть знаешь, где Бяша живёт? Её косички легко подпрыгнули вместе с нею самой. Она чихнула в шарф и, не слушая сопротивлений, забрала свой рюкзак.       —Я как-то проходила мимо пару раз, не уверена, что вспомню точный маршрут. Но к посёлку мы точно выйдем. Если подумать, зачем нам знать? Нам поможет это! —девушка указала пальчиками на хрустящую дорожку из впалого, уже почерневшего снега. С усилием сощурившись, можно было опознать хозяина тяжёлых следов. В конце концов, у кого ещё во всей школе были армейские ботинки?       Петров кивнул, и, сплетя пальцы, они неспешно пошли вдоль дороги.       Деревья подрагивали вслед за их шагами, имитируя волны на побережье самого настоящего моря, а ветер незаметно стал теплее, больше не кусая за щёки, а скорее слегка поддразнивая. В голове разом опустело, остался только приятный обволакивающий запах зелёных иголок. Освящённая яркими лучами, хвоя насыщала воздух томным араматом густой смолы. Ровные охристые стволы упирались в небесную синеву, формируя бесконечные лабиринты, заканчивающиеся то ли смертью, то ли вечным безумием. Макушки гудели, вибрировали вместе с могущественной Теллурой, захлёбывались в тишине и редких криках птиц, шороху куниц и белок, вою хищников в глубине, подальше от чужих невинных глаз. Дети шли непривычной для обоих дорогой, отчего казалось, что тропа давно заброшена. Только отчётливые следы Ромы заставляли усомниться.       Прикрыв глаза и запрокинув голову назад, оголяя светлую шею, можно было вдохнуть поглубже, наконец закрыть дыру в сердце, хотя бы ненадолго. Но при следующем же выдохе всё рассеивалось, и только липкий взгляд на спине словно задерживался на мгновение и тут же уходил вслед за остальными собратьями, не желая привлекать к себе внимания. Пожалуй, только это и не давало полностью расслабиться: взгляды и шорох. Тихий, почти воображаемый, но на деле просто хитрый и скользкий, передвигающийся вместе с тенью и желающий уничтожить тебя, испить досуха, поглотить.       Под ногами зажурчал ручеёк. С раскидистой мохнатой лапы туда же с бульканьем грохнулась продолговатая сосулька. Затем ещё две. После долгого молчания Полина заговорила.       —Я думаю, ты бы понравился моему дедушке. Вы даже чем-то похожи, правда! Знаешь, он столько разных историй может рассказать, тебе бы понравилось! Жаль я вас раньше не познакомила. Но ничего, вот зайдёшь ко мне, обязательно поболтаете.       —О, —Антон зарделся, что-то жгучее растеклось внутри, выбивая из-под ног землю. —А что за истории? Сказки?       —Не совсем. Скорее наш местный традиционный фольклор. Помнишь ту детскую считалочку, с которой к тебе мелкие приставали?       —Ну?       —Так она ведь тоже не из воздуха появилась, глупый! У нас её все знают, мне вот дедушка с самого детства перед сном, бывало, напевал вместо колыбельной. Слушай.       И её чистый пленительный голос задрожал в воздухе. Он охватил собой всё свободное место, прогнал запах сырости и напустил каких-то своих, знакомых из детского возраста благовоний.       —Раз-два, прилети Сова.             Три-четыре-пять, время поиграть.                   Шесть да шесть, дыбом волчья шерсть.                         Семь-восемь, бьём копытом оземь. Для медведя, для лисы, зайчик, кушать принеси!       —Красиво.       —А-то!       «Нет. Голос красивый. Ты красивая».       —Так что же, это конец считалочки? Принёс им зайчик кушать?       —Поди узнай. Спросить не у кого — она ведь очень старая. Даже древняя скорее, бр-р, там такие числа можно откопать. С ней ещё ведь легенда одна связана! Если тебе интересно.       —Конечно! —только бы девушка не замолкала.       Полина гордо поправила выбившуюся прядь, подняла воротник пальто повыше и начала:       —Тут, у нас в тайге, раньше племена жили разные. Дедушка говорит, у них была такая ициниа… исцинанция, короче, — такой особый ритуал, когда мальчику наступала пора становиться мужчиной. Юношу отводили в лес, и он должен был провести три ночи там, охотясь. По легенде, один такой юноша ушёл в тайгу и пропал. А вернулся, когда его перестали искать. Нагрянул в деревню, исцарапанный, грязный, замёрзший. Родные выбежали к нему, а он упал на землю.       Антон с животным страхом глядел на дорогу, боясь показаться трусом, уверенный, что подруга проскользнёт в его немую душу, поковыряется в его сомнениях и чувствах, откажет. А ведь и у него не так давно прошёл этот возраст «становления».       —Привели шамана… Он осмотрел молодого охотника и помрачнел. Сказал, что плохи дела. До утра юноша бился в судорогах и повторял эту считалочку. Снова и снова. «Раз-два, прилети Сова» —будто ему в тайге нашептали. А к рассвету он умер. Только вот шаман сказал, что он и так был мёртв, что он мёртвым из лесу пришёл и мёртвыми губами шептал считалочку.       —Это точно не ужастик? —пошутить особенно не вышло. Да и куда тут, когда сам едва на ногах держишься?       —Фольклор бывает пострашнее всякого кино, уж поверь! Дедушка говорит, что племя то собралось спешно и ушло на юг.       —Они были смелыми, —рассудил Антон. —Если жили здесь.       —И невероятно глупыми. Неужели надо было мертвецу явиться из лесу, чтобы до людей дошло?       —Дошло что?       —Что нужно уезжать отсюда. Есть целый мир! А есть наш посёлок. Посёлок! Я сама часто представляю большие города. Могу часами рассматривать глобус или журналы из нашей библиотеки. Какие же там прекрасные названия! Как кто-то может хотеть оказаться здесь, когда есть столько прекрасных мест?!       —Не знаю. Может, их привлекает опасная неизведанность?       —Ну и какие же они тогда идиоты! —она рассмеялась, разгоняя давящую атмосферу. —Вот я бы хотела выступать на большой сцене, жить в красивом тихом городе и играть на своей скрипке, стать знаменитой… Ты ведь тоже мог бы! Ты прекрасно рисуешь, Тоша, мы могли бы как-нибудь вместе уехать отсюда.       —Серьёзно?       —Ну а что? Почему нет? У нас есть будущее, есть талант. А что может быть у того же Семёна и ему подобных? Вот чем он мог бы заниматься? Конечно, потолстел бы ещё больше, а потом.       —Продавать пирожки на улицах? —весело ввернул Антон. Девочка прыснула в кулак.       —Ага, с собачатиной! Хотя не думаю, что ему бы это доверили. Для работы в сфере купли-продажи всё равно зачатки мозга нужны (…).       —Да, если честно, у меня сестра есть. Олей зовут.       —Ты не рассказывал, —несколько обвиняюще сообщила Полина. Или ему так показалось. —А сколько ей лет? Совсем маленькая что-ли?       —Не совсем. Ей девять, она в третьем классе учится. Мне её сегодня ещё с продлёнки забрать нужно.       —О, думаю, она такая же милая, как и ты; странно, что я её раньше не видела, вы ведь наверняка похожи. У меня двоюродный брат в нашей школе учится, только немного постарше будет. — Тош, а ты откуда сам? Ты когда-нибудь бывал в городах с красивыми музыкальными названиями?       Парень хитро улыбнулся, пожимая плечами.       —Не думаю, что «Москва» — это музыкальное название, но это самый большой город, где я бывал.       —Ты был в Москве?       —Ну да, в детстве.       —Ты должен рассказать мне всё!       Они неторопливо шли по лесу, напрочь забыв о времени, наслаждаясь только «высоким», рассуждениями на «важные» темы и шутками над «глубоким». Но страх ни на секунду не покидал их, потому как где-то на подкорке сердца, только при одном упоминании этих таёжных дебрей выцарапанная и кровоточащая надпись пульсировала «ОПАСНОСТЬ», отбивая свой ритм.       —А я вот не люблю собак… Наплодятся, глядишь, и на людей кидаться станут. Прошлой зимой такая стая чуть дедушку не загрызла.       —Какой кошмар, ему с тех пор нездоровится?       —Его парализовало, —горько ответила она, обретая грубые черты, точно у гипсовой статуи. Взгляд её опустел. —Он больше никогда не сможет ходить.       Язык присох к нёбу, вязкая горькая слюна начала скапливаться у валлекул и под уздечкой. Показалось, что сейчас его вот-вот стошнит. Антон с ужасом вспомнил стаю, лающую и резвившуюся пару дней назад у их забора. Свору, что пыталась его покусать.       —Мне… мне очень жаль.       —Ничего, —она постаралась вложить в эти слова всю свою искренность и чувства, забирая из мальчишеских рук тяжёлую ношу, вручённую ей же самой. —Главное, что мы друг друга поняли, верно?       —Да.       И ему действительно стало легче.       Небо незаметно заволокли тучи. Две лохматые головы тут же устремились ввысь.       —Может, нам пробежаться? —предложила девочка.       Антон кивнул, и они рванули по следам.

***

      По внутренним антоновским часам прошло не меньше получаса. Через сотню метров дыхание сбилось окончательно, но, отпуская в адрес друг друга лёгкие подколки, они скоро приближались к нужному месту. Из-за деревьев выросли невысокие сероватые домики, ограждённые не самыми плодородными землями. Залаяли собаки, и лицо Полины перекосилось. Бок о бок они прошли ещё несколько участков, прежде, чем девичий голос оповестил:       —Смотри! Рома, мы тут! —она замахала руками, привлекая внимание. Знакомый им парень развернулся, спускаясь с соснового крыльца, лицо его выражало недоумение, и, хотя из-за чёрной шапки, надвинутой едва ли не на глаза, разглядеть не совсем получалось, но одна из его бровей вполне явственно затерялась за чёлкой.       —Что вы тут делаете? —его глубокие глаза скосились на Антона, широкая фигура медленно приближалась. Петров отвёл взгляд. —Преследуете меня?       Ромка сощурился, но Полина, ткнув друга в бок, чтобы не упрямился, поспешила к нему и нежно поцеловала в холодную щёку. Вся его несносность тут же испарилась.       —Нет, просто. ушли с уроков пораньше, чтобы успеть к Бяше до темноты. А тебя уже не было. —Мучительная пытка закончилась относительно скоро. Просверлив в мальчишке небольшую дыру, размером, наверное, с целый апельсин, но внешне остававшуюся незаметной, словно позорное клеймо, тот сжалился и обернул всё своё внимание исключительно на свою девушку.       —Ладно уж, пошли.       Ухмыльнувшись, он приобнял девичью талию и уверенным кивком пригласил их к дому.       —Я ещё не успел зайти. Были кое-какие. дела.

***

      Стук показался Антону какой-то чудаковатой мелодией. Особой. Личной. Словно не предназначавшейся для чужих ушей. Но что она значила?       Дверь открылась не сразу. Бяша прислонился к шершавой арке и слегка дрожал, кашлял через два-три вздоха и тонул в бумажных салфетках. Его глаза были пугающе красными, хотя сосуды оставались целыми, а общая картинка складывалась изрядно слезливой. Слово за слово, ребята обсуждали последние события и делились воспоминаниями. Из головы гостей не выходили мысли о гараже, но спрашивать никто не осмеливался. Помощь пришла откуда не ждали.       —Бяш, что с тобой? Выглядишь неважно.       —Эх, не пойми неправильно, на, —вздохнул бурят. —Шёл я вчера домой «украшать» мамке, на. Дорога у нас до посёлка длинная, на, сами заметили, наверное, а я время не рассчитал, на, испугался и побежал быстрее. —рассказчик чихнул, брызгая соплями в салфетку. —Упал я короче. Не заметил речку, ну и проехался по льду. Пытался встать пару раз, а только хуже стало, на. Прямо в дырку ту свалился, ну, прорубь. Она ж там за деревьями, почти у берега, на. Это я уж точно запомнил. А потом раз, и дома оказался. Больше ничего не помню, на. —Полина с сочувствием похлопала его по плечу. —Теперь эта заставила ей мебель оформлять… Вот и сижу, на, работаю, чтобы «дома не сидеть попусту».       —А как ты выбрался? —тут же нашёлся Антон.       —Да милиционер помог, на. Ходил там, вынюхивал что-то. Хоть какая-то польза от них, —фырк вышел чересчур громким. Антон даже смутился от такой показательной нелюбви к правоохранительным органам. —А вы что беспокоились за меня, на?       —Да с чего ты это вообще. —опомниться не успел никто. Прерывая все замечания, Бяша с рёвом кинулся на Пятифана, с которого тут же свалилась шапка и, взвизгнув и тут же расхохотавшись, отлипла Полина, повис, крепко сжимая за плечи и целуя всюду, куда мог дотянуться. —Ты что вообще творишь?       Парень шипел не хуже разбуженной от спячки змеи, и их клубок едва не покатился по лестнице прямо на дорогу.       —Фу, да ты ведь сопливый! Сука, Бяша! Да отъебись ты! Антон, помочь, блять, не хочешь?!       Рома отчаянно пытался столкнуть с себя друга, огрызаясь и отпуская резкие замечания в сторону смеющихся ребят. Не без улыбки, Антон подошёл ближе, отодвигая бурята в противоположную сторону. Громко пыхтя, тот сменил жертву, и увесистое тело придавило парня, выбивая воздух. Сухие горячие губы остановились на его лбу, когда его остановил удар тяжёлой ладони. «Спасители, на!» —прохрипел он напоследок, прежде чем Пятифан за шиворот поднял его вверх.       —Мы что, педики здесь? А? —с голосом ему совладать не удалось. Бяша зашёлся лающим кашлем, цепляясь за хилую ограду крыльца. —Очень смешно, —издевательски протянул он, сверкая искрами из глаз.       —Да ладно… Проходите что ли, на, —прозвучало, когда хрипы стихли.       —Нет, прости, Бяш. —ответила за всех Полина. —Мне ещё на скрипку возвращаться, а Антону сестру забрать.       Последний согласно угукнул, поднимаясь с промозглых ступеней.       —Мне тоже надо, —почесал затылок Рома и натянул предложенную Антоном шапку. —Мы там с Антоном договорились, э-э, Вову поискать.       Он подмигнул ему, но Полина и так всё знала.       —Верно! Ну, тогда ладушки. Пока, Бяш! —Полина помахала рукой на прощание и спустилась к калитке.       —Да-да, поправляйся, удачи. —Антон с опаской приобнял друга, страшась повтора последнего инцидента, и последовал за подругой, бросив застывший взгляд на Рому.       Они с Бяшей пожали друг другу руки, и все трое вышли за ворота.

***

      Рома не спешил догонять идущую впереди парочку, чем только напрягал одного из них. Через несколько минут, он всё-таки дёрнул совсем не сопротивляющегося Антона за рукав, привлекая к себе.       —Ну, давай! Цветы есть, чего ждать-то? —он расстегнул молнию рюкзака и достал неприглядный, завёрнутый в газету букетик. Подснежники казались слегка помятыми, но, в целом, выглядели приятно для глаз. Антон кивнул.       —Полин? —позвал он, девочка обернулась. Свёрток тут же спрятали за спину.       —Антону сейчас в другую сторону, —подхватил Рома. —Он вспомнил, что Олю сегодня отец заберёт, а мать просила его зайти в магазин. за льдом!       «А зачем мне лёд?» Он нахмурился, но, опомнившись, активно закивал.       Морозова логическую составляющую — точнее, её отсутствие — проигнорировала.       —Ну что же, мы вполне могли бы пойти с ним.       С испуганными глазами парни переглянулись, Рома начал подбирать новую ложь:       —А, так, я. просто мы…       —Но мне нужно на скрипку, так что, —она пожала плечами, послышались вздохи облегчения.       Чуть только девушка отвернулась, ребята обменялись вещами. Рома всучил парню свёрток с реквизитным костюмом, и Антон спустился к реке, цепляясь за тонкие стволы осин, чтобы не подскользнуться на тонкой корке. Потирая лоб, он расстегнул куртку и прошёлся взглядом по округе. Он вздрогнул, заметив пар над небольшим отверстием во льду. Прорубь. «Она ж там за деревьями, почти у берега, на. Это я уж точно запомнил.»       Антон отвернулся, испытывая почти физический ужас при одном только взгляде на эту дыру. Развернув пакет, он второпях достал вещи и переоделся, стуча зубами на морозе. Обернувшись на речку, ему не удалось больше ничего заметить, кроме бурлящих красных пятен, пузырящихся под покрытым водянистой тряпкой солнцем. Он услышал шуршание, когда собирался подойти ближе. Знак. Ему пора. Что ж, ну, он всегда может вернуться позже, верно?       —Гуляй отсюда, говнюк!       —Слышь, а не многого ли хочешь? Да я же тебе сейчас!       Антон грозно замахнулся, но не успел (да и не собирался) ничего предпринять, как главный герой не церемонясь заехал ему под рёбра. Боли не было от слова совсем, так что сделать умирающее лицо оказалось сложнее, чем на репетиции. Особенно, когда он поймал на себе смешливый взгляд девушки, сдерживающей порыв хохота.       —Будешь знать, как приставать к моей девушке, ублюдок!       Ещё один удар куда-то в скулу и пинок по лодыжке. Проскулив, Антон завалился на землю, пряча краснь в сугробе. Поверх шапки на него натянули дырявый мешок. Он чихнул, вдохнув пыль и устроился поудобнее, принимая позу побеждённого. Рома горделиво усмехнулся и, расправив плечи, достал из внутреннего кармана куртки букет. Украдкой поправив очки, светловолосый наблюдал за ними из узкой нитчатой щели. Видимо, эту деталь они не учли. Сердце предательски болело.       —Ах! Спасибо, Ромочка, что спас меня от маньяка! Ты мой герой! —девушка показательно вдохнула аромат цветов и запустила пальчики в чернявую шевелюру, притягивая к себе и довольно целуя.       Антон в очередной раз порадовался, что не может видеть эту картину полностью. Пятифан гордо выпрямился, как сокол.       —Только Антона не прогоняй, —девушка улыбнулась и сняла с друга мешок. —Ты в порядке, Тош?       —Вот же блять, —тихо простонал Рома. —Я ведь всё продумал…       —Да, всё в порядке, Полин, спасибо. —он сел на земле, потирая виски. Смущение и спазмы чередовались в его груди, и едва ли у него были силы поднять глаза, чтобы встретиться взглядом хоть с кем-то из друзей. С одной стороны, парень был рад, но с другой, ему было невыносимо видеть всё это. Очередная безответная любовь, которой Антон ни с кем не может поделиться и быть понятым. Неужели он просит слишком многого?       —Ну чего ты, Ром? Я ведь всё равно люблю тебя. —она ласково потрепала его по щеке. —И никакие подарки мне для этого не нужны! Хотя у меня кое-что есть для тебя.       Ромка, и так не особенно живой из-за отлившей от лица крови, казалось, зарделся ещё больше. Его распирало, внутри будто надувался шар из чувств, которые он почему-то не мог позволить себе показать. Он неловко протянул раскрытую ладонь, разглядывая приземлившийся туда прохладный камень. Цепочка прокатилась между мозолистыми пальцами, глаза засияли, а на лбу запечатлелся быстрый поцелуй. Чернявый отвернулся скрывая благодарно-слезливую рожицу.       А Антона, кажется, сейчас стошнит собственными внутренностями.

***

      Дом пах свежестью, пестрел разномастными фантиками и этикетками, дышал в детские лица плесенью и крошками маминого печенья, спрятанными под коврами и сырыми досками кроватей, угощал своим жаром полуразрушенного камина в гостиной и подвывал с хозяевами под видеокассеты. Дети отогревались под толстым пледом на продавленном сиреневом матраце, баловались под знакомые песни ночной природы и стареньких записей хитов прошлого времени. Парень растирал маленькие нежные руки в своих, огрубевших от холода и мозолистых, поправлял непослушные ленты в косах и выводил на белоснежной бумаге ровные цветные линии.       «Тоша, Тошенька! Гляди, чудище!»       Антон едва заметно качал головой, изредка поглядывая на скачущую в красках анимацию. Они с Олей уже около получаса сидели у пузатого телевизора, давно пообещав выделять хотя бы один вечер в пару недель на совместный отдых, конечно же, включающий в себя просмотр мультиков, рисунки, сказки перед сном и чудеснейшую сгущёнку с белым хлебом. Девочка включила «Спящую красавицу» и увлечённо следила за известным сюжетом, выкрикивая заученные фразы и вполне комично подражая героям. Петров же, по велению сестры, заканчивал последние элементы сказочного платья героини, стараясь из последних сил, чтобы заснуть с улыбкой, слушая радостные попискивания за стенкой и предвкушая новый декор стены с утра. Он проморгал морок, с тихим несвязным бормотанием меняя карандаши. Раз, два. параллельные штрихи. Три, шесть, пять. выше и выше. Чёрный душистый цвет грифеля, запах свежего мыла и новой химозной краски из соседского сарая. Яд, бегущий по венам. Нелюдимый призрак, несущий смерть. Грязные разводы на картине. Мазок и ещё-ещё-ещё-ещё… Круги и молнии, прямые и зигзаги. Гарь в носу, щекотящие душу прикосновения и шёпот. Тихий. Убаюкивающий. Знакомый.       Масляные касания прямо у лица, ласковые поглаживания вдоль ярёмной вены, дразнящий укус за ухом, и этюд достиг апогея. Он присмотрелся к наброску, когда кровь в его венах заледенела, а подушечки пальцев закололо. Нечто великое, до зубного скрежета худое и невзрачное, до желчного сока во рту, горящей язвы, выжигающей себе путь изнутри; что-то, чего с первых секунд и не опознать. Существо раздваивалось, сбрасывало кожу, способную функционировать как самостоятельный организм, плевалось едкими всполохами клякс, скалилось и тянуло свои когтистые лапки в его сторону. Оно давило, призывало, молило. но только блаженная темнота могла бы подарить этой дряни покой. Даровать самое ценное — сочное, ещё тёплое тело и кровь. Единственную жидкость, способную утолить их жажду. Успокоить. Захоронить. Понять.       Альбом улетел в стену, едва не соскользнув на пол.       —Тоша? Ты уже закончил мою Аврору?       —Я-я, —тёмные глаза забегали по поверхности покрывала, ладонь нащупала плотный переплёт, —почти закончил, Оль, всё в порядке.       —Врёшь мне опять? Я же вижу, что-то не так!       —Да нет, просто голова побаливает. Сейчас дорисую, отдохну, и всё пройдёт. Когда там твой принц всех спасёт уже? Вот бы и к нам заглянул…       С первой же секунды можно было понять, что на уловку не купился никто. Даже третьеклашка.       Он крепко зажмурился и откинулся на подушку. Мир поплыл, тонущий в мокрых дорожках раздражённых глаз и яркой лампе. Просто узоры, ничего такого. Там не может быть никаких дьявольских созданий, стремящихся убивать и расчленять. Он не мог такого нарисовать, так? Ведь не мог же?       «Я схожу с ума?»       Его светлые волосы разметались по льняной ткани. Оля охотно пересказала последние события и напомнила, что скоро будет его очередь спускаться за молоком. Он молча согласился и поцеловал её в макушку. Альбомный лист оставался чистым. Никаких глупых каракуль. Ничего. Совсем. Ни-че-го. Только чёртова принцесса с её чёртовой золотой каймой, птицы с искрящимся оперением и лёгкие черты лесной опушки позади. Должен ли он быть рад этому? Определённо. Рад ли он на самом деле? Нет.       «Я не сумасшедший. Глупости всё это. —Петров взглянул на счастливую Олю, сидящую у него в ногах и нетерпеливо ёрзающую в ожидании развязки. Он не мог быть душевнобольным. Ведь это значило бы подвести её. А он не смог бы. —Никогда.»       Они разделили несколько ломтиков свежего батона, все перемазанные липкой сладостью. Девочка заливисто хохотала, когда Антон принялся щекотать её, и свалилась на красный испорченный неказистыми рисунками ковёр охая. Всполошившись, он бережно уложил её под одеяло, строго цыкнув напоследок. Сестра потребовала сказку, заявив, что раз уж ей так плохо, то ей нужен полный уход. На поиски условий ушло порядком пары минут.       Потушив свет в комнате, Антон уткнулся лбом в шершавую стену. Обои на ней заметно отклеились у швов по углам, снизу их и вовсе будто коты подрали, а сам рисунок вызывал только брезгливость и жалость. Единственное — коридорные стены всегда оставались прохладными, что бы ты с ними не делал. Наверное, вся беда была в старых трубах, плохо проводящих тепло в такие морозы, но заняться этим всё ещё было некому. Он с сердобольностью вспомнил отца — мама откуда-то натаскала им тухнущих одеял и несколько обогревателей — в общем и целом, спасались как могли. В мыслях плавали ужасы. Он вздрагивал от чего-то животного, когда вспоминал свои галлюцинации, зяб, когда сам же подливал масла в историю Бяши о таинственной проруби, но совсем плохо становилось, когда он осознавал свои чувства. Его тянуло к этому. Антон не так уж и глуп, он всё понимал. Понимал что обречён.       Прошло по меньшей мере полчаса с тех пор, когда он в последний раз смотрел на часы. Его съедало непонятное чувство. Оно влекло, изо всех сил тащило его на улицу к реке, глумилось в отражении окна. Что бы Антон не делал, как бы не старался отвлечься, всё валилось из рук, выворачивалось наизнанку. Сон не приходил, голова точно превратилась в чугунный колокол во время воскресной службы, всё кружилось и дрожало, воздух насытился могучей силой, а прорубь… о да, прорубь. Она была волшебна. Всплывала тут же, стоило ему закрыть глаза или наткнуться на отдалённо знакомые черты. Венец подземного мира, лучшее творение самого дьявола. Кое-кому стоило бы и позавидовать. Рвение, с которым она «ненавязчиво» внедрялось в его разум, было похвальным. Только вот Петров не оценил.       Антон стоял у дома на холме, сердце билось, как бешеная задыхающаяся в припадке собака, ему было так хорошо, но и так же плохо. Внутри всё опустело, из него как бы удалили всё возможное, оставили лишь глупую оболочку, колышущуюся при вздохах и преклоняющуюся при мимолетными сумеречной силы. Сейчас Антону казалось, что пытаться забыть или выкинуть это из головы было худшей его идеей. Он вспомнил свою первую ночь. Свежий воздух поглаживал его плечи, с одобрением подталкивал дальше по тропинке. И он пошёл.       Лес гудел. Его звуки совсем изменились, в них появилось что-то сакральное, удивительное, глубокое… Тайга снисходительно улыбнулась ему. Она ожила.

***

      По гладкой коже пробежала капелька пота. Тёмные пряди хаотично расположились на лбу тонкими сосульками скрывая россыпь морщин. Ресницы задрожали, а губы искривились в отвращении. Голова взметнулась, ударилась о горячую подушку, когда спина выгнулась полукругом, а руки потянулись вверх. На шее заживали красные ранки, под травяными глазами залегли синяки. Тело сломано, покоилось на простынях. Только немой крик освещал сырую комнатку. За окном просияла улыбка.

***

      Стоя напротив собственной могилы, подумать можно было о многом. Но такая уж ли это могила, в самом деле? Антон делает шаг, второй. Вдохи выходят изрядно шумными, быстрыми, кроличьими. Его нос ведёт по ветру, а глаза горят синим огнём, когда он приближается. Ему хочется рыдать и захлёбываться смехом, ощущать в руках свежий снег и упиваться звёздным сиянием. Он отодвигает от лица еловые ветви, движения его чрезмерно плавные и чёткие, неестественные. Светлые волосы блестят, застывая под ледяной коркой. Язык шустро облизывает сухие губы. Он не понимает.       Почему он здесь? На берегу заклубился туман, подбираясь к ногам, сковывая, обвивая конечности. Петров мелко задрожал. Осколки воспоминаний, свет, ужас. Вместо проруби кровавый след. Он очутился рядом, совсем близко. Всё бурлило, кипело. Вода испарилась, осталось только бушующее варево — потоки тёмной горячей крови. Пар поднимался к лицу, заворожённо склонившемуся над его истоком. Очки заволокло пеленой. Ледяные ободки плавились под натиском разъедающих кожу брызг. Антон не мог убежать. Он вообще ничего не мог. Что-то большое уронило свои тяжёлые щупальца ему на плечи и призгвоздило к месту. Он запаниковал бы, постарался бы вырваться, сбежать, выжить, если бы мог сдвинуться хотя бы на сантиметр. Но река забугрилась, треснула по середине, образовывая раскол. Из тёмной бездны показалась грязная шкурка.       —Привет-привет, Зайчик! —его схватили за руку и дёрнули, скалясь за истёртой личиной. Антон задохнулся, рот наполнился солёной металлической субстанцией. На белой, почти фарфоровой коже появлялись и тут же лопались гнойные волдыри. Он пытался выбраться, но ничего не получалось. Его сжали в тиски, связали по рукам и ногам, обхватили шею. Мокрые жирные лапки волочили его глубже, они были везде! Тянули за волосы, голени, кисти!..       Петров барахтался, беспорядочно махал руками, отталкивался от сопротивляющейся речной жижи и тянулся на поверхность. Тело полыхало, глумливого девичьего голоса не было. Очки слетели ещё при падении, и дымчатые глаза беспрепятственно заливало жаром. Цепкие лапы увлекали его дальше, уворачиваясь от неловких ударов. Воздух заканчивался, а кровь посветлела. Он в панике разглядел клочки шерсти, проплывающие мимо него, проследил за уплывающим мусорным мешком. Парня бросило в дрожь, когда стайка гибридных существ, отдалённо напоминающих привычных ему рыбёшек, с осмысленностью взглянула прямо на него. Он дёрнулся в противоположную сторону. Поток хлынул. Лицо исказилось болью, он разомкнул губы, и лёгкие окатило серой. Антон схватился за горло; рыбки заползали ему в уши, кусали белки глаз, исследовали трахеи. больше он не помнил ничего. Но никогда ему ещё не было так страшно.

***

      Чёрные глаза сверкали. Запах тухлятины быстро пробежал через ноздри, током ударил в нос. Он согнулся на мёртвой припорошенной снегом земле, не имея сил встать, и прочистил желудок. Глаза защипало, они с тяжестью сощурились, разглядывая недавних знакомых. Четыре пары мраморных зрачков пожирали его издалека. Алиса первой осмелилась подойти. Она присела у его головы, приподнимая полы шубки. Её кожаная перчатка почти любовно огладила его скулу, добралась до виска и ненадолго зарылась в испачканные шелковистые прядки. Антон всполошился, когда вторая рука с осторожностью показалась из-за спины. На его лице прочно закрепилась маска.       —Сегодня угощаю я, милый! —девочка засияла, окрылённая чем-то. Она помогла ему сесть и отошла к остальным. Они переглянулись. Антон наконец смог более детально рассмотреть их и себя. Крови на нём не было: он весь промок, на штанах скукожилось пятно, но даже его шрамы не кровоточили — это мимолётное наблюдение успокоило его. Незнакомцы во главе с лисицей выглядели взлохмаченнее обычного. Глазки стреляли огнём, а шубки покачивались, словно живые. Что-то непонятно знакомое можно было почти почувствовать.       Алиса подала сигнал. Звери взбудоражились и набросились на подарок. На увядшей траве лежала внушительная гора. Ароматная, наверняка сочная и питательная. Гора отборного свежего мяса.       Несколько минут Петров молча наблюдал. Его сердце громко стучало в ушах, отбивая ритм о грудную клетку. Все ели с аппетитом, только Антон отполз подальше. Он следил за стекающей по подбородкам слюной, смешивающейся с другими соками. На лицах застыло настолько блаженное выражение, и сомнения одолевали парня с ещё большей силой. Он устал думать, устал бояться и переживать.       —Тошенька, ну что же ты? Попробуй! —рыжая мордочка звонко рассмеялась, наклонив голову к плечу и отвлекаясь от трапезы. Она выудила из кучи небольшой мокрый кусочек и засунула ему в рот, зажимая его сверху, чтобы у него не было возможности сплюнуть. Антон схватил её, широко распахнув глаза. В уголках губ застыли рубиновые бисеринки. На колени капала ещё тёплая кровь. —Глотай! Тебе обязательно понравится, —лисица вызывала страх. Антон сглотнул.       Блаженное пойло стекало по его горлу. Мясо было мягким, оно таяло во рту и посылала в его мозг волшебные импульсы. Он совсем забыл о его возможном происхождении. Его терзал голод.       —Ну что? Приглянулось тебе моё угощение? —Он почти плакал от того, как ему было хорошо, насколько его заворожил этот чудесный вкус и, как он хотел ещё. —Налетай, Зайчик!       Парень змеёй проскользил за её спину. Антон запустил руку внутрь и под покровительственными взглядами зверей откинул голову назад. Он провёл липкой ладонью по волосам, окрашивая их, нежно прижался щекой к пахнущему плечу. Мясо было поистине восхитительным: в меру жирное, с тонкими светлыми жилками вдоль и поперёк, волокна без проблем растворялись на шероховатой поверхности языка, цветущее ярким цветом, оно обладало пикантными пряными нотками природы, и всё было так… Петров отстранился, когда Волк с особенным наслаждением, сопровождающимся мерзким чавканьем, выгрыз огромный кусок и до того резво отряхнулся, что несколько особо огромных капель попали ему на лоб. На трясущихся ногах он отскочил в сторону, едва не споткнувшись о корни ближайшей сосны. Алиса хитро улыбнулась ему, дав только больше поводов для тревоги. Она изящно расположилась на ожеледи, играя с едой и посылая ему неоднозначные взгляды. Повелительно махнув рукой, лиса сообщила:       —Следующие гостинцы от тебя, сладкий.       И свет в его глазах потух. Антон потерял сознание.       Он оказался в безмерном пространстве с тяжёлой атмосферой. Вокруг были только двери. Он прошёл вдоль, считая их и касаясь матовых ручек, но открывать не решаясь. За каждой из дверей была тайна. Загадка, которую мальчик силился разгадать, но по понятным причинам не мог. Его рука потянулась к одной из них, когда в дали сформировался ураган. Смерч набирал силу, стремительно приближаясь. Антон дёрнул ближайшую из дверей, она не поддалась. Он навалился на неё плечом; глупо было подумать, что она вылетела бы от такого удара. Но он попробовал то же с другой и третьей. Циклон подошёл совсем близко. Петров не сопротивлялся, когда оказался внутри.       Темнота успокоила его. Он смог отбросить все мысли и расслабиться, дыша полной грудью. На задворках сознания был слышен только надрывистый плач и крики Оли.       «Сова! Сова! Она в комнате!»       Они утихли так же внезапно, как и появились. Антон чувствовал только тонкую ноющую боль. В темноте проглядывался силуэт небольшого чёрного гаража.