Ardiente esperanza

«В час смуты над городом как никогда высоко поднимался смог — огонь охватывал все дома, несчастье не обделяло ни одну семью. Волшебство разозленное на людей губило всё живое. И когда уже никто не верил, появилась она — искра, ярким всполохом осветившая и самые неверящие мысли. Её прозвали Горящей Надеждой.» Мирабель который раз за последние дни перечитывала одни и те-же страницы, каждый раз уделяя особое внимание лишь одной единственной сказке, выведенной красивым почерком почти в самом конце тетради — сказке о девушке ставшей спасительницей магии. Было в этих строках что-то особенное, цепляющее за самые тонкие струны её души, и заставляющее раз за разом к ним возвращаться, оставаться наедине со своими размышлениями неустанными образами возникающими при прочтении. С момента её такого неприятного ухода, считай почти побега из дома семейства Мадригаль, прошло уже более четырёх дней, и она только вчера наконец смогла полностью выйти из леса, (или по крайней мере ей так показалось,) оказавшегося на самом деле очень запутанным, и осесть в укромном местечке. На самом деле, она даже не совсем понимала а куда именно вышла — это место не походило ни на Эсперанто, ни мимолётом ею виденные улицы или переулки Энканто, не говоря уже об окрестностях. Это было небольшое озеро, или быть может даже можно выразиться река с широким берегом и округлым рукавом — суть оставалась одна, юница вышла. Тут было тихо и умиротворенно, и Мирабель смогла успокоить то и дело накаляющиеся до предела нервы и переосмыслить уже прошедшее, а также попытаться осознать недалёкое будущее — например поразмышлять о том, что ей сказал Камило. Может, это было брошено в порыве гнева и не стоит её особого внимания. Может, попытка задеть за живое в минуту поглотившего с головой отчаянья. Может, ещё что… Но слова осадком осели в голове и уже которую минуту покидать её не собирались, кружа вихрем над и так порядком уставшим от всего происходящего сознанием. Спасали только те самые сказки, которые к её удивлению, действительно смогли увлечь и отвлечь от насущного, перенося в такие красивые фантазии. Сентея¹ оказалась очень смелой девушкой, которая смогла не только объеденить два враждующих народа, но и примирить. Хотя тоже росла в ненависти и злобе окружающих, с детства впитывая о волшебстве лишь старые байки да гуляющие по городу рассказы, оказавшись однако и сама не лишенная дара — той самой искры надежды, в себе воплотившей огонь веры, сумевшей убедить начать всё сначала. Главная героиня папиной сказки была подарена королю страны как последний шанс, на страницах описывавшийся как и дар и проклятье одновременно, которое может погубить всё королевство. Мирабель думает, что всё не может получится вот так. Чтобы её — просто подарили. Да, она не родная, но… Разве это было бы честно по отношению к ней? Всё, что происходит на книжных страницах не может быть правдой. Только не такой, нет. Но строки будто насмехаясь, вертелись юркими змеями в мыслях, выстраивая образы книжных героев на манер настоящей жизни — вот её, маленькую, пятилетнюю девочку преподносят Фриду Эсперанто уверяя, что она — последняя надежда на воссоединение. И он с бережной теплотой охраняет её, растит как свою родную дочь, любит безумно, ничего не жалеет, с детства воспитывает в единении с сказками, и надеется, надеется, надеется. Верит, что она та самая. Мирабель же впитывает в себя всё как губка и не может разочаровать отца — тогда единственного по-настоящему родного человека, как она считала. А тут вдруг выясняется, что её настоящая семья всё это время жила буквально рядом, по ту стороны границы леса. Да ещё какая семья? Маги. Чёртовы волшебники, кто бы их побрал! Почему всё получилось именно так? Как ей нужно верить в это? Да, они спасли её, а она в ответ сбежала, стоило им только попытаться открыть правду о ней. Позорно сбежала в истерике, оглушенная собственным неверием, запуганная демонами чьи планы стали рушится из-за этой магии, и так неправильно, не вовремя давшей знать о себе семье. И пусть она ни в чем не в силах помочь им прямо сейчас. Не может отплатить добром за добро, показать как сильно, до глубины всего своего естества благодарна, также не может и поверить отдаваясь без остатка, сильнее чем уже смогла. Как бы сильно только не старалась, осадок сомнений поселяется в ней, крепко сжимая сердце в тиски и холодом расцарапывая внутренности. Начинает окутывать дымкой всполошно забившееся сознание одна мысль — где они были всё это время? Девушка с тихим хлопком закрывает тетрадь, не в силах больше вглядываться в плящущие перед глазами предложения, и едва подавив желание отбросить вещь от себя подальше, и так то немногое, что осталась от папы, просто откладывает в сторону, чтобы не столь сильно бросалась в кругозор. Выдыхает рвано запуская пальцы в тёмные кудри, и прикрывая веки. По щеке медленно катится слеза. Она верила им. Всем им. Отцу, этому странному семейству, Камило в конце концов. Но всё они чего-то от неё ждут. Верят. Надеятся. Хриплый горький смех раздирает горло, пока ладони в тиски сжимают пряди, натягивая до ощутимой боли, однако всё равно не позволяющей отвлечься на неё. Почему ей нельзя было рассказать всё изначально? Не таить, играя в свои странные игры. Просто дать выбор? Не возлагать ожиданий непосильных для неё? Почему всё должно быть так? Кажется, она сходит с ума. Карикатурные насмешники в образе двух самых родных, тех, из-за которых больнее больше всего, возникают словно вырезанные из девичьего сознания. Фрид опечалено качает головой, на лице его читается грусть. Ты — разочарование немлет весь его вид. Камило, тот кто смог понять, принять, пригинается ближе к ней, на его устах дьявольская усмешка с нотками презрения — не смогла стать той, кого он себе представлял. Кого так долго ждал. Отец разворачивается, и этот фантомный очерк сгорбленным дымком растворяется в наполняющихся слезами кариих глазах. Парень, усмехаясь наклоняет голову в бок, одиними губами произнося «Ты не дар. Ты — проклятье.» Второй, смутный, размытый образ исчезает с исторгнутым казалось не с уст - из самой обезображенной ноющими шрамами души первым надрывным воем. Мирабель утыкается в колени позволяя себе разрыдаться. Так сильно, как в первый и последний раз плакала тогда, во дворце. Её жизнь вновь рушится в её же руках. Во всём виновата она сама. Не оправдала. Ни на грамм не смелее той чёртовой Сентеи. Ни разу не избранная. Насмешка не более. Сумерки сгущаются над опушками деревьев, а Мирабель сипит саднящим горлом и не может перестать плакать — вся боль копившаяся годами, все мечты, все размышления выстраиваются в огромных чудовищ загоняющих её в угол откуда выхода она не видит — громким, злым смехом проносится в голове пренебрежение ею другими людьми, ненавистью отражаются ядовитые шепотки собственных сомнений утягивающих на самое дно — ей оттуда не выбраться. Над головой волнами безразличия бушуют прожитые дни согретые лишь своим непосильным трудом выжить, и стать той о ком так мечтали. Но не та. Не надежда. Проклятье. Как маленький огонёк посреди мрака издевательств затягивающих путы на хрупкой шее, не дающих сделать вздоха полной грудью, загорается лишь одно воспоминание. Она тогда была очень вдохновлённа тем, что смогла зайти так далеко, выйти к волшебству, встретить эту замечательную семью, что тем утром, заправляя постель, а после оборачиваясь к зеркалу, чтобы причесатся, дабы эти непослушные волосы не лезли во все стороны, имела неосторожность радостно ляпнуть самой себе давнее напутствие. " — Отец будет гордиться мной. — предложение, что до сих пор, после стольких лет прошедших со дня его смерти, грело сердце мыслью, что он где-то там, наверху, наблюдает за ней, видит, что его идеи не умерли, нашли приют в ней, сохраняемые с трепетом на подкорках сознания. А волшебство творящегося момента нужно было испортить этому неугомонному парню, с таким странным даром — лицедейством. Подумать только, менять облик. Мирабель первое время над этим веселилась, пока он не перековеркал её же саму, с звонким смехом уносясь прочь от разъяренной этим девушки. На её слова полные былой гордости, он — макушка заглянувшая в комнату чтобы позвать её на завтрак, со всей иронией обронил тогда показавшуюся такой незначительной, а сейчас буквально ставшей оплотом спасения фразу, — для начала начни сама собой гордиться.» Она что-то всколыхнула в ней и чудовища дрогнули всего на мгновение. Умолкли, поражённые этим внезапным порывом, и прежде чем успели взяться за новые усмешки, Мирабель уже смогла поднять голову, давая ростку надежды пустить корни в более не омрачненную пережитым ужасом душу. Темнота ночи окутывала её, но на сердце уставшем от страданий последним рубцом легло нечто тёплое. Настолько лёгкое, почти незаметное, что заставило последние слезы скатиться по коже разбиваясь у её ног о траву. Глаза невыносимо болели, свежий воздух жег горящую огнём грудную клетку, но тон дыхания начал выравниваться. Тёмновласая моргнула раз, другой, прислушиваясь к себе. Внутри что-то отражалось маленьким ужом страха. Что если ей нечем гордится? Не смогла уберечь отца. Вернуть волшебство в Эсперанто. Даже нормально выяснить что и к чему. Но… Выжила среди неверия окружающих, выстояла свои интересы и не сдалась — наперекор всем пошла в лес, смогла дойти до конечной точки назначения, и остаться верной себе. Может, она действительно может собой гордиться? И тогда уже будет не столь важно верят ли в неё другие? Возлагают ли более несбыточные надежды? Видят ли в ней свои желания? Может всё это время главная проблема была не в них. Не в отце, семействе Мадригаль, не в Энканто или Эсперанто. Нет. Всё это время ложные обвинения жгли ей совесть, заставляя одуматься, осознать то, что лежало так близко, что рукой подать - это она. Она была той, кто столько взял на себя. Никто не виноват в том, что возложила на себя сама, сделав так, что внутренние демоны смогли добраться и плотно обосноваться у неё, путая все дороги и намечая путь по ложным ориентирам. Кто ей сказал, что спасти волшебство значит вернуть его в Эсперанто? Кто сказал ей, что люди и маги смогут уживаются друг с другом? Кто дал мысль о заранее невозможном? Не отец, не сказки. Нет. Она сама решила, что этот путь — верный, из воспоминаний вырвав лишь обрывки слов и действий, и спутав те меж собой. И дьявольски ошиблась. Магию следует держать как можно дальше от Эсперанто. Всю эту жажду крови, алчность и людскую ненасытность нужно губить не этим, а справедливостью, добротой и пониманием. Внутри, едва слышным но отчетливым голосом разливается гневное «тебе не под силу сделать это» но его душит «я буду гордится собой» отдалённо похожим на камилловский тоном. Эллен — будет превосходным правителем, честным и правильным. Он сможет управлять страной, дать людям то, что они на самом деле заслуживают, так что про её родной город, вернее как таковым она его считала ранее, можно не волноваться - он в надёжных руках. А ей… Ей, вероятно, всё же предстоит узнать кто она такая. Почему, зачем, как появилась в Эсперанто. Она хочет, а значит будет счастлива, ведь за своё счастье Мирабель подписала пакт о мире алой кровью, хрустальными слезами, и бессоными ночями проведёнными в мечтах. И быть может, Фрид Эсперанто, вопреки всеобщему мнению, действительно был одарен своей своеобразной собственной магией — магией зажигать надежду. Ведь в ночь когда Мирабель принесли во дворец, родилась сказка о горящей надежде, которая в самое страшное время поселила в её сердце покой вместо смуты испуга.