Reversed

Опыт, каким бы он ни был, есть опыт. Виктор выдвигает потайной ящик и жмурится, когда привыкшие к полутьме глаза обжигает фиолетовое сияние. Флаконы следуют за ведущим их импульсом, перекатываясь и ударяясь друг о друга прочным стеклом сосуда. Встревоженная жидкость разбивается о замкнутость своего заточения и силится откупорить крышку, напрочь перекрывшую свободу её могуществу. Оглядываясь через спину, на двери — жест, вошедший в рамках последних недель в привычку, — Виктор ещё раз убеждается, что входящий, появись он на пороге, задержится на долю выигрышного для него времени. Статус советника вытекает ещё одним лезвием ножа, по которому приходится идти с максимально возможной осторожностью, и Виктор в полной мере понимает побуждения Хеймердингера его к тому подвести. Он не может быть уверен в реакции Совета, дойди до того подробности проводимых им экспериментов. Но пока профессор всё ещё был уверен, что его когда-то ученик, теперь — коллега, застыл, окружённый железобетонными стенами просчётов, на месте, Виктор старался придерживаться каждой из предосторожностей. Потому к полутьме пришлось привыкнуть, хоть это решение и сулило однажды уйти в минус ещё и зрением. Он снова оборачивается на двери. Подпорка стоит плотно. Виктор тянется за ещё одной порцией яда — то сквозь стекло флакона греет кожу теплом обманчивой силы. Захлопнув ящик, он выпрямляется и, крепко сжимая в руке закупоренное мерцание, ещё раз напоминает себе о том, что опыт есть опыт. И тот, который когда-то казался ему сотрясающим всё прилежное в его идеологии, ещё раз пригождается ещё одной возможностью. Костыль прилегает к уступу в столе, когда Виктор, подойдя к тому, опускается за его поверхность. Положив флакон рядом с узкой в своих размахах клеткой, сидящая в которой крыса тут же в любопытстве тянет морду к потрясшему её глаза свету, он всё ещё удивляется, что пережил почти что половину дня один на один с Зауном. А то, что тот встретил его с небывалым ранее спокойствием, кажется не воспоминанием — сном. Притягивая к себе заготовленный по другую сторону стола шприц, Виктор откупоривает крышку флакона. Крыса, ринувшись за его движениями, в хромом полубеге бросается на противоположную стенку клетки, упираясь маленькими лапками между прутьями. Когда больной становится от того тяжело, она поджимает её под себя, но всё ещё стоит, пусть и вздрагивая, когда здоровая оказывается недостаточно сильной, чтобы подолгу выдерживать тело. Заполняя цилиндр кубиком сияющей жидкости, Виктор думает, что успел узнать Заун не так уж и плохо, раз тот не растаскал то немногое, что в нём ещё было здоровым. Не так уж и плохо, раз с нехарактерным его давним предубеждениям талантом смог выйти на пару связей, путь к которым не по своей, но по воле своей любознательности всё же запомнил. Сид, не от плохой жизни отрастивший живот и заменивший когда-то подобие зубов на железную челюсть, смотрелся всё так же мерзко, что и семь лет назад. Может, даже мерзостнее, когда, брызжа жёлчью тона, корчил удивление встречей со старым косвенным знакомым. Оправдывая свою закупку не только мешком резервных личных запасов чисел, но и желанием попытать какой-либо силы в немощном теле, Виктор всеми возможностями старался не довести своё тело до той реакции, которой заслуживал некогда друг беспорядочной молодости Джейса. И, объясняясь, почему он как раз пожаловал без последнего, реакция на этого зажившего одной из самых приемлемых среди возможных жизней в Зауне была только одна — отторжение. Виктор морщится: в глотке вновь начинает жечь от подступившей тошноты отношения. Отложив шприц в сторону, он с той небольшой силой, на которую всё ещё были способны его руки, закупоривает оставшееся во флаконе мерцание. Жидкость, не использованная так, как хотела бы, вспенивается безмолвным протестом, кидаясь пузырями воздуха на стенки своей стеклянной клетки. Виктор поднимает голову, глядя на застывший стальной фигурой цветок, корни которого железной хваткой обвили скрипящую под ним конструкцию. Высеченные вдоль стеблей руны тёмными пятнами вмятин отчётливо различаются в голубом сиянии трепещущего Хэкскора. Стальные жилы на листьях принимают на себя свет, чтобы после отторгнуть его холодным оттенком своего естества. Некогда зелёное и живое теперь кажется почти что мёртвым, не смея нарушить даже миллиметра в своём положении. Букет, который будет жить вечно. Спотыкаясь о больную лапу, крыса бежит к дверце, когда слышит звук открываемых защёлок той. Виктор перехватывает её у самого выхода, и та замирает в его ладони. Она почти покорна, но всё же малые лапы скребутся когтями о кожу, пытаясь выдраться. Оглаживая сбритую шерсть вокруг хромой, прижатой животным к телу конечности, он смотрит в красные глаза, и те, поцелованные полутьмой, кажутся залитыми тёмной венозной кровью. Приподнявшись, Виктор тянется через стол — туда, где недалеко от шприца лежит оставленный им ещё с прошлого эксперимента скальпель. И когда крыса в его руке дёргается, отличимо сильно уколов кожу когтём, ему кажется, словно она обо всём догадалась. Выпрямившись, Виктор смотрит на парящий Хэкскор, стальная фигура над которым выглядит возведённым в честь мощи того памятником, и ему вдруг кажется, словно рунические пластины выглядят смазаннее от своей изначальной формы. Не настолько, чтобы это сильно бросалось в глаза. И всё же ещё неделю назад руны выглядели чётче — он более чем уверен в том. Придвинувшись ближе к столу, Виктор опускает на него крысу и, не дав той времени разобраться в своём положении, тут же переворачивает её на бок. Животное, испугавшись, дёргается, но он крепко перехватывает изворотливое тело посередине. Это всё ради науки. Всё ради науки. Виктор старается не смотреть в беспокойные глаза животного, когда возносит скальпель над крошечной лапой. Поджимая губы, он колеблется — слишком маленькая площадь. Слишком легко неправильно высечь руну. Глядя на остриё скальпеля, он жалеет, что взял крысу, а не кота. Но, ненароком заглянув в потемневшие глазницы, качает головой — на кота не смог бы решиться. Мог бы решить попробовать, но в потоке самой ситуации знает, что отступил бы. Буйное животное было бы не под силу. А немощное, даже под градом оправданий, даже при всех обещаниях помочь, знает, что не под силу было бы уже не только телом, но и совестью. Тому, кто был беспощадно болен, делать больнее не хотелось — куда уж больше. Виктор знал это по собственному опыту, пытаясь кашлять сквозь зубы, чтобы не дать единственному экземпляру ускользнуть и потеряться в просторе всей лаборатории. Решаться на больное было бы ещё тяжелее, чем на буйное: того, кто шёл в одну ногу с муками добрую долю жизни, хотелось наградить быстрой и безболезненной смертью. Здоровому же, из соображений несуществующей справедливости, хотелось дать почувствовать хоть каплю того страдания, которое один выбранный мирозданием отщепенец нёс за троих поцелованных удачей. Виктор хмурится — эгоистичное соображение. Омерзительное. Сжимая скальпель, он пытается думать о себе, как о здоровом, которому прилетела толика от чужих страданий. Не как об отщепенце, которому стоило бы уже наконец перестать страдать. Дрогнув в последнем приступе кашля, Виктор радуется через нервную усмешку — в этот раз без крови. Он смотрит на крысу, которая притихла под его неожиданно цепкой, почти что стальной хваткой — отступать нельзя. Даже если это животное не заслуживает боли, как и он. После всего того, что уже было пройдено, оставить всё на этом промежутке было бы таким же зверством, только по отношению к собственной утекающей невозвратимым временем жизни. И Виктор, поднося скальпель к коже животного, знает, что этот этап всё равно пришлось бы пройти. Если не сегодня, значит, завтра — это была неоспоримая в своей необходимости жертва. Растения в понимании всей механики было недостаточно — только в осязании реальности предполагаемого. Нужен был кто-то живой, способный к передвижению — не застывший стальной формой цветок. И когда животное начинает шипеть, оскалив от боли длинные острые зубы, Виктор повторяет себе, что это всё ради науки. И сегодня перед ним стоит быть всё же крысе. Чтобы завтра смог лечь человек. Оправдания кровью проступают на гладкой коже, очерчивая филигранно вытесанные на той контуры рун. Крыса, хрипло дыша, подрагивает хромой лапой, а после запрокидывает назад голову, словно пытаясь отдалиться от прибавившейся к постоянной новой порции боли. Виктор смотрит на полуприкрытые глаза, в безмолвной просьбе о прощении оглаживая пальцем меховое брюхо, чтобы после, перебив этот акт нежности, варварски высечь ещё одну руну — в этот раз на предплечье. Животное дёргается сильнее прежнего, но уже без крика. Изначально рубиновые глаза больше не венозно-тёмные — истинно чёрные, заплывшие от нахлынувших на них мук. Виктор поднимается, закончив, и отклоняется назад, пытаясь удержать сбитое воплями раненного зверя сознание в нестойких ногах. Получается не так хорошо, как он на то понадеялся: завалившись вперёд, падает на локоть, и животное, сжатое в руке, тряпичной куклой дёргается вслед его движениям. Учёный смотрит на то, опасаясь обнаружить притихшее бездыханным. Но когда крыса дёргает лапой, он облегчённо вздыхает, чтобы покачать головой на свою вовлечённость — ту черту, в которой сам себе не давал отчёта. Ту черту, при которой снова забыл о перманентной шаткости своего состояния. Не отложив — бросив скальпель на стол, Виктор притягивает к себе костыль, чтобы упасть на его опору. Хватаясь за рукоять, снова смотрит на крысу, которая дёргает головой, вновь пытаясь выдрать себе шанс на спасение. Крепче сжимая её тело там, куда в случае чего не достали бы зубы, он делает шаг к столу, чтобы после потянуться за небольшим шприцом, мерцание в котором горело с яркостью огарка свечки — ещё не успевшее затухнуть, но всё ещё исполняющее свою обязанность. Поднеся шприц к лицу, Виктор смотрит, как полупрозрачная жидкость, плотно зажатая в цилиндре, отдаёт в общем фиолетовом цвете лиловыми и даже красными оттенками. Она изворачивается цветами, колышет саму себя малыми пузырями и кажется, словно тоже пытается жить своей жизнью. Учёный разворачивается, чтобы посмотреть сквозь призму субстанции на холодную фигуру Хэкскора — тот искажается в саморегулируемом потоке, жидкостью выворачиваясь в пластичное подобие некогда ромбической фигуры. Отклонив шприц вбок, он смотрит на ядро. Такое же, как и всегда. Никаких изменений — всё те же пластины, связанные друг с другом магическим полем. Капля светлой жидкости, которая в полутьме сияет аметистом — малым его осколком, проступает на срезе иглы, стоит только надавить на шток. Виктор следит, как она стекает вниз, по цилиндру, а после беззвучно падает на стол, разбиваясь на крошечный бисер фиолетовых искр. Без колебаний он подносит шприц к крысе и, не заглядывая ей в глаза, чтобы не дать руке дрогнуть, под прямым углом вгоняет остриё в мышцу. Игла мягко проскальзывает в ткань, и животное дёргается, но тут же и затихает, устав бороться с тем наплывом боли, который уже достаточно сковал её конечность. Укол происходит быстро, в десятки секунд, и Виктор выдёргивает шприц, опуская тот на стол. Не отводя взгляда с животного, он рукой нащупывает брошенный скальпель. Инструмент подрагивает в руке, когда учёный в спешке тянется надрезать животному подушечку лапы — он считает каждую секунду, отведённую маленькому телу на усваивание инородного вещества. Крыса дёргается, когда лезвие рассекает её стопу, но даже не открывает пасть, чтобы попробовать на то взвыть. И Виктор видит в этой покорности что-то знакомое. Выронив скальпель, он, под звуки отсчитывающих оставшееся время вибраций в маленьком теле, протягивает животное к ядру. То, предвкушая контакт с ощущаемой им материей, сжимается каждой составляющей матрицы. Виктор тянется вперёд, чтобы, не отпуская объект своего эксперимента, отодвинуть костяшками некогда лёгкий конструкт. Тот не сразу, но всё же поддаётся, протестующе заскрежетав подчинёнными ножками и стальными корнями. Когда освободившегося места становится достаточно, учёный жрецом возносит своё приношение над Хэкскором. И тот, до того сжавшийся в максимальную для своего тела плотность, радушно расширяется в пластинах, чтобы дать капающей крови жертвенной гроздью попасть непосредственно в самый свой эпицентр. Ядро, узнав этот благородный жест расположения, вспыхивает густой в своей плотности дымкой. Холодный свет начинает отдавать красным, словно закипая своим внутренним естеством, когда Хэкскор самопроизвольно выворачивает от поразившего его инородного вещества. Языки магических вспышек неумолимыми руками руководствующего тянутся к той природе, которая малой своей частью посмела вторгнуться в их некогда покой. Виктор, чувствуя разряды уже не в коже — в самих костях, спешно опускает животное на стол, почти что вплотную к ядру, а после торопится вырвать руку из цепкой хватки. Энергия сомневается в том, хочет ли она его пощадить, когда тянет к себе обратно за фаланги длинных пальцев. Но, не распознав доминанта в дребезжащих под кожей жилах, милостивится, давая шанс вырваться. Виктор выпрямляется, прижав всё ещё зудящую энергией руку к груди, и почти бесстрастно смотрит на животное, которое, ослеплённое окутавшим его туманом, пытается встать на ноги. Крыса машет головой, скалит зубы, хочет зацепить, хочет спугнуть своего обидчика, но тот, смеясь, растворяется своей неуловимой массой прямо перед её носом. Уже не прихрамывая — заваливаясь на искалеченную чужим решением лапу, она пытается ринуться наугад сквозь ослепляющую пелену яркого света. Хэкскор, чувствуя неудовлетворяющие его условия, враждебно расходится расстоянием пластин, чтобы дать сильному потоку энергии исправить происходимое. Животное, почти успевшее отползти к безопасности, падает на брюхо, когда её туловище обвивают тонкие нити беснующейся энергии. Скребясь здоровой лапой о стол, вкладывая в когти остатки своих сил, крыса пытается удержаться на месте, пытается бороться, не дав чему-то хищному утащить её в неизвестность. Высеченные на тонкой коже руны начинают отливать голубым в подсохшей вязкости крови. Виктор отворачивается, когда животное, утащенное светлым в своём внешнем, но тёмным в своём умышленном, начинает истошно вопить, словно руны теперь вырезают не на лапе — на потрохах. Он искоса смотрит на стальной цветок, железо листьев которого начинает отсвечивать белым, когда ядро взрывается яркой вспышкой. Поток энергии сквозь веки сияет всё тем же заревом, отдавая алым оттенком своей кровожадной природы, а обожжённое тем сознание калейдоскопом проецирует бессвязные в своей природе галлюцинации. Запомнившиеся стальные стебли разбиваются на иглы, чтобы, нагревшись до ярко-оранжевых пятен, извернуться формой в кривые фигуры. При этом эксперименте энергетическая реакция сильнее. И поражение, собираясь из кривых фигур в кривые контуры настенных рисунков, тоже. Вслепую Виктор нащупывает табурет и спешит опуститься, когда от очередной белой вспышки все острые зубы и злые глаза смываются потоком сплошного бельма в сознании. Вопль животного растворяется в скрежете рунной матрицы, которая в этот раз не просто подстраивает под свой лад чужую природу — борется с той. Это противостояние, почти что малая война, развязанная научным интересом через руки Виктора, звучит в ушах сплошным неотличимым рёвом, заставив перевернуться все внутренности без какого-либо инородного вмешательства. К горлу подступает едкий ком тошноты, обжигая уксусным послевкусием глотку, и учёный, сжав руку в кулак, пытается перебить это чувство сглатываемой слюной. Он наклоняется вперёд, когда то, подавленное, проходит вдоль шейных позвонков, чтобы отразиться в опустевшем представлении нестабильностью положения. Голову сводит от оборотов, и Виктор, упираясь локтем о стол, склоняется перед вопящим вспышками Хэкскором. Стол гудит, почти что содрогается от происходящего на нём зверства, а донедавна слабые сотрясения воздуха перерастают в порывы настоящего ветра. Ледяной, он лезвием ножа скользит вдоль лица, заставляя скулы вспыхнуть прилившей к ним кровью. Дрожащей рукой Виктор тянется к щеке, которая горит иллюзией рассечения. Пройдясь пальцами вдоль неповреждённой кожи и наткнувшись на пульсирующий в той жар, вздыхает — нужно постараться отвадить себя от шаткости, начавшей управлять его сознанием. Он открывает глаза, когда отпечатавшееся перед взором белое полотно заходится в оборотах, и сжимающее глотку чувство становится мерзостнее прежнего. Хэкскор самопроизвольно раскачивается, силясь уравновесить свою нестабильность до прежнего состояния, и яркие вспышки света начинают покидать уже выплеснувшую свою ярость систему. Виктор смотрит на пластины, которые, пройдясь по направлению диаметра, то с лёгким вздрагиванием прижимаются обратно к ядру, то отдаляются друг от друга несколько дальше от изначального положения. Приподняв голову, он прищуривается, когда те вновь приближаются друг к другу плотнее базового состояния, и выпрямляется, стоит им вновь разойтись. Матрица вздымается, сжимаясь обратно до беспросветности между стыков, и эти движения кажутся очень знакомой механикой. Виктор вздыхает полной грудью, когда вестибулярный аппарат снова начинает мнить себя каруселью, и Хэкскор отзеркаливает этот жест, расширившись в плотности своей конструкции. Всё ещё приходящие в себя глаза различают грязновато-белое тело, которое неподвижной фигурой лежит рядом с ядром. Костыль тихо ударяется о торец стола, съезжает немного вниз, когда его отбрасывают, чтобы потянуться вперёд обеими руками. Виктор бросается к животному, как ребёнок бросился бы к игрушке, в страхе обнаружить, что та теперь неисправно сломана. Крыса безвольным чучелом отбрасывает голову назад, когда её, поддев, хватают в обе ладони. Поднеся ту к груди, Виктор наклоняет её вперёд, чтобы в холодном свете Хэкскора рассмотреть, как у потерявшего сознание животного слабо вздымается грудь. Мягко оглаживая маленькую грудину большим пальцем, он поворачивает расслабленное тело на бок. Ещё недавно хромая и изрезанная скальпелем лапа сталью отбивает падающий на неё свет. Виктор, всё ещё сомневаясь в достоверности своего сознания, рывком придвигается ближе к столу — настолько, чтобы ещё встревоженная оборотами произошедшего голова всё же распознала каждую деталь увиденного. Развернув крысу настолько, чтобы конечность той была единственной центральной точкой в созерцаемом, он склоняется над ней с успехом кладоискателя, обнаружившего первую золотую жилку в горной породе. Кончиком подушечки большого пальца учёный скользит вдоль некогда мягких тканей, теперь отдающих стальной прочностью, и бледно-фиолетовое мерцание проходит вдоль деформированных влиянием извне волокон. Виктор вздыхает, отклонившись назад, и хмурится, когда от резкого движения видит помутневшую тёмными оттенками реальность. Глубоко выдыхая, он ждёт, пока каждый силуэт вновь вернётся к своим различимым очертаниям, чтобы после вновь склониться над своим экспериментом, сияющим в руках уникальностью игрушки для очень ждавшего ту ребёнка. Лапка, которую учёный мягко подталкивает в недавно надрезанную подушечку, с едва слышимым скрежетом, но с отчётливо различимым светом сгибается, прижавшись к телу. Он смотрит почти не моргая, даже перестав дышать, когда та, отпущенная, с естественной механикой и скоростью разгибается до изначального положения. Виктор рвано выдыхает, а после сгибает маленькое пястье — плотные волокна скрипят вмешанной в них сталью, а после, в отличимой от изначальной фактуры кожи, пропускают слабую вспышку света. Он склоняется ниже, чтобы в ярком источнике магического света рассмотреть мастерство итоговой работы: острые когти выступают на пальцах длинной плоскостью, которая, пройдясь вдоль ступни, врезается в фактурные ткани. Учёный, в который раз за вечер прищурив глаза, всматривается в альтернативные черты образовавшихся тканей, издалека похожих на изначальное строение, но в то же время отличимые от того. Словно то, что их создало, решило оставить своё авторское видение, передав им частицу своего мироустройства. Виктор поднимает голову на Хэкскор, который тут же вздрагивает от выделенного ему, как единственному главному объекту в лаборатории, вниманию. Он смотрит на высеченные вдоль пластин руны, сквозь которые льётся холодный свет, и те уже не кажутся — отчётливо смазаны в своих контурах. Как и сами пластины, парящие дёргано, словно кем-то подбитые. Виктор прикусывает губу, чтобы снова вернуться к дёрнувшемуся сквозь глубокую потерю в сознании животному. Прослеживая каждую жилку, каждый манёвр отдающего сталью волокна, он поднимается взглядом по лапе, чтобы после запнуться о гладкую розовую кожу, куда, словно вшитая, врезается инородная ткань родной конечности. Учёный касается тканей, которые трещинами расползлись вдоль здорового тела, и те холодят кожу, малыми бугорками щекоча палец. Он смотрит на шерсть, растущую в миллиметрах от тех, и в любопытстве склоняет голову, пытаясь прикинуть, будет ли та расти в зоне модификации. Переложив крысу в одну из двух ладоней, Виктор тянется за костылём, чтобы медленно подняться своим затуманенным сознанием, которое начинало отдавать таким же туманом в контроле над собственным телом. Вставая, он смотрит на жилистое растение, застывшее монолитной, несгибаемой фигурой, а после, опираясь плечом на свою поддержку, переводит взгляд на маленькую лапку, строение и функционал которой отличаются в корне. — Стало быть, материя подходит не любая… — заключает Виктор, протягивая руку к отодвинутой клетке. Опуская крысу с бережностью обладателя уникальной драгоценности, он, по проскочившей вспышке света, понимает, что та дёрнула конечностью. Затворки щёлкают, а вместе с ними гештальтом закрываются и оправдавшие себя ожидания. Виктор усмехается, только начав охватывать масштабы полученного, и мысленно отдаёт дань уважения тем растениям, которые не смогли пережить просчёты в дозировках. Он смотрит на животное, съёжившееся в неумышленном сне, а после, прихватив флакон оставшегося мерцания, неспешным шагом тянется к соседней рабочей поверхности. Костыль стучит с чёткостью каждой проскочившей в голове мысли — в помутневшем сознании те переливаются стальным блеском от светящих из будущего перспектив. И Виктор в этот раз становится перед ними с полной готовностью, потому что весомый аргумент сейчас набирается в клетке сил, чтобы после подняться на все четыре лапы полученного результата. Средство массового поражения в потаённом ящике тревожит само себя, переливаясь оттенком исцеления, и эта мощь даже мысленно греет кожу сквозь прочное стекло флакона. А после освещает лицо оттенком нового потенциала, когда в выдвинутый на доли секунды тайник возвращается недавно изъятый флакон. Остатки лекарства ядовитой породы агрессивно пенятся, переливаясь оттенком ярости на альтернативное использование, которое не поражало — спасало. Но его игнорируют, задвинув сияющий перспективами ящик обратно. Негромкий стук в двери заставляет остановиться, чтобы сквозь прищур попытаться рассмотреть образ в проскользнувшем подозрении. — Войдите, — хрипловато в силу долгого молчания отвечает Виктор, не желая тратить силы на устранение подпирающего дверь стула. И пока ножки того с едким скрежетом скользят вдоль пола, он придумывает тысячу и одно оправдание для каждого, кто мог бы явиться в это время на порог его лаборатории. Входящий отличается какой-то присущей ему небрежностью, открывая двери крайне быстро, как для только высказанного разрешения, но не теряя при том какой-то деликатности. Виктор вскидывает бровь, отмечая, что ожидаемые им претенденты выпадают из заявленного списка сопоставлений опыта и отношений. — Это… так и должно быть? Кейтлин, застыв зажатой между дверью и дверным проёмом фигурой, выглядывает на препятствующий её свободному передвижению предмет. Заправив прядь волос за ухо, она чуть усмехается, а после поднимает голову на искомого ей человека. Виктор, различив её силуэт в полутьме, тоже не удерживается от приправленного нотами удивления смешка — в самом деле неожиданный гость в его скромном мироздании. Но всё же приятнее ожидаемых — тех, кому он рад был бы не отвечать приглашением. Махнув рукой, тем самым призвав не обращать внимания, он возвращается к своим перебитым планам. Результат, ещё не успевший прийти в себя, нуждался в подлинной сохранности своих сил. — Что-то произошло? — интересуется Виктор и косится через плечо, когда слышит, как стул начинает скрежетать после щелчка захлопнувшейся двери. Кейтлин, проверив, надёжно ли спинка подпирает ручку, выпрямляется, и он сопровождает это тенью улыбки. Кирамман, сложив руки за спиной, в любопытстве оглядывается по сторонам. Хэкскор, содрогающийся в своём малом мире больших действий, привлекает её внимание, и она вытягивается чуть вперёд, чтобы попытаться рассмотреть детали неизвестной ей конструкции. От внимания не удаётся ускользнуть ни клетке с едва заметным белым пятном тела в ней, ни стальной фигуре цветка, чьи корни намертво обвили расположившийся под ними пьедестал. Виктор слышит тихое «вау», а после воцарившую в лаборатории тишину на искры молчания разбивает шорох шагов. — Моё… моё дело, — Кейтлин, приближаясь к парящей фигуре, хмурится — заготовленные ею по пути фразы ослепляет яркостью холодного света, и она помнит только лишь отдалённые от того обрывки слов. — Есть новый прорыв? — замечает Виктор с холодностью учёного, который не хочет возвращаться к обязанностям простого человека. Он тянется за доверху наполненным зерновыми сосудом, и содержимое гремит выстрелами о керамические стенки маленькой миски. Кейтлин, застывшая в нескольких шагах от стола, оборачивается на них с боевой готовностью реагировать. Но когда её встречает целая, как и была, лаборатория, и Виктор, закрывающий изящную банку толстой пробкой, она с некоторой досадой в плечах расслабляет кулаки. Кирамман краем глаза косится на цветок, жилы листьев которого отливают сталью, но после кивает головой, позволив воле случая вывести её обратно к своим заготовленным просьбам. — Да. Прорыв есть, — решительно заявляет она с долей гордости в голосе. — Но к Вам, советник, не так легко добраться, — смешок. Виктор замирает, зарывшись в россыпь зёрен в малой миске взглядом, и хмыкает, сопоставив эти крупицы со своим свободным временем. — Есть такое, — просто заключает он, вспомнив так же и о стабильности своих планов, которые изо дня в день менялись почти что поминутно, выворачивая наизнанку всё изначально расставленное в конкретном порядке. Поправив костыль под плечом, Виктор делает шаг вперёд, и резкость этого движения отдаёт выстрелившей в притихшей голове болью. — Помимо тех дней, которые ушли у меня на попытки тебя поймать, — Кейтлин тянется к напоясным карманам, чтобы выудить оттуда тубус документного формата, — я ещё немного изучила некоторые альтернативные пути соединения Нижнего города и Пилтовера… — Зауна, — мягко перебивает Виктор, почти что поравнявшись с Кейтлин. Он игнорирует её недопонимание, отразившееся в сведённых вместе бровях, и делает ещё один шаг, который поднимает осадок улёгшегося помутнения рассудка. — Называй город своим именем. Он не помнит, с каких пор его стало раздражать преобладание этого синонима в речи пилтоверского окружения. Но едкость подтекста, вложенная в него кем-то очень давно, уже начинала отдавать изжогой в глотке. Виктор глухо кашляет, пытаясь от той избавиться, и косится на свои дёргающие во сне лапой заслуги, успеху которых он обязан как раз тому самому деструктивному Нижнему городу. А после вспоминает центральный образ, по вмешательству которого эти заслуги в принципе имели возможность сейчас поджать некогда хромую лапу, жилы которой отбивали свет парящего напротив Хэкскора — тоже созданного благодаря поддержке заунских рук. Виктор хмурится, подойдя к столу почти вплотную. Человек в нём начинает сменять собой учёного, доложив о своём присутствии резким приступом головокружения. Он прикрывает глаза, вновь чувствуя себя на порядок хуже обычного. — Да, точно… — Кейтлин прикусывает губу на это замечание, задумавшись о своей корректности до того. Она смотрит, как Виктор дёргано открывает небольшую дверцу клетки, чтобы поставить спящему в ней паёк, и, не вникая в особенности заключённого, спохватывается причиной своего появления. — У меня есть возможность выйти на доказательство моей теории. И мне нужна твоя помощь. Виктор замирает, почти захлопнув дверцу обратно. Чуть повернув голову к Кейтлин, он без слов призывает её продолжить, и та, коротко вдохнув, подступает ближе, неосознанно пытаясь тем подчеркнуть всю значимость ею открытого. — Я была в тюрьме Стиллуотер несколько дней назад. Хотела поговорить с тем, кто был пойман на месте происшествия у Хэкс-врат, — она отслеживает, как почти беззвучно захлопываются задвижки. — Но по некоторым… ситуативным особенностям, думаю, вышла на более значимого человека. Виктор несколько раз кивает, дав понять, что внимает каждому сказанному слову. От этих жестов видимое размывается в своих контурах, смазываясь маслом, которое подстраивается под мастихин пишущего картину восприятия. Только вот полотно, отдающее головокружительным послевкусием созерцаемого, не внушает никакой преданности искусству. Виктор тяжело опускается на табурет и обеими руками хватается за костыль, как за единственное связующее звено между ним и реальностью. Железо холодит руки, ненадолго отрезвляя шаткое состояние, которое уже начало настораживать своими масштабами. Если это было впечатление организма на магическое излучение, то ему уже давно следовало стабилизироваться в своей системе. — Она из Зауна. И знает того, кто причастен к происшествиям. Всё благодаря рисункам, — Кейтлин жмёт плечами, отметив этим жестом неразумность их оставившего. — Эта девушка, Вай, может помочь мне добыть доказательства. Может, даже выйти на преступников! — она воодушевлённо взмахивает ладонью, словно пытаясь дотянуться до этого ожидания и поймать его тут, в реальности. — Но мне нужен приказ от советника, который позволил бы её освободить. Кирамман поджимает губы, вспоминая крах её рассекреченной в тюрьме хитрости, и опускает голову, открывая крышку тубуса. Свёрнутый пергамент шуршит в руках новым шансом, и ей не терпится как ткнуть тем в нос надзирателю, так и позволить преобразоваться в счастливый билет её возможности. Важность дела вытягивается предвкушением в пластичную форму, а после трансформируется в просторы Зауна — неизвестные, спорные, а от того так интересующие молодую голову. Виктор поднимает голову на Кейтлин, чтобы усмехнуться на проскочившее в паузах между её слов déjà vu. И сквозь вновь смазавшуюся чёткость окружения он видит своё далёкое прошлое, в котором многое из нынешнего началось с завуалированной просьбы о помощи. Чёткость зрению возвращает плавно опущенный на стол пергамент. И Виктор склоняется над ним, пытаясь вчитаться в написанный текст. — Думаю, тебе тоже стоит об этом знать… К нападениям, по словам Вай, имеет отношение Силко. Промышленник, — Кейтлин облокачивается на стол, чтобы, перевернув тубус, достать оттуда перьевую ручку. Виктор, почти дойдя до последних слов, замирает. Он чуть разворачивает голову к Кейтлин, и ручка в его глазах расщепляется на две иллюзии. Чтобы отличить среди них реальную, приходится прищурится, но видимое от того расходится волнами. Виктор, хмыкнув, тянет руку наугад, чтобы чудом наткнуться на материальность. Выпрямляясь, он щурится от вновь выстрелившей в затылок боли, и уже не насторожённость — страх от происходящего камнем застывает в груди. — Спасибо, Кейтлин, — вздыхает сквозь подавляемый кашель Виктор, а после слишком резко налегает на стол, желая поскорее разобраться с запрошенным. Сжимая пальцы до побелевших костяшек, задыхаясь от скрежета в глотке, он склоняется над бумагой, вкладывая в каждое своё движение остатки исчезающей концентрации. Хочется подумать о Силко. Хочется вспомнить, говорил ли о том когда-либо Джейс. Но, поставив точку в конце подписи, Виктор отодвигает в сторону Кейтлин необходимый той пропуск, чтобы после зайтись в содрогающем теле кашле и почувствовать привкус стали на языке. Костыль с громким стуком падает на пол, когда он хрипит, почти что подавившись собственной кровью, и стучит себя по груди, чтобы выхаркать ту. Вязкий ком разбивается о поверхность стола, и пара небольших капель, ударившись о прутья клетки, тонкими полосами — почти что порезами, влипают в грязновато-белую шерсть. — Виктор, что с тобой? — Кейтлин, позабыв о том, за чем пришла, спохватывается, но тут же теряется, не зная, как вмешаться и чем помочь. Она делает два шага назад, чтобы обойти с другой стороны — туда, где побольше свободного места. Поддев ногой упавший костыль, она подкидывает его носком туфли, чтобы, тут же поймав, прислонить к столу, пока тот не понадобится в дальнейшем. Виктор хотел бы покачать головой, чтобы тем попросить выделить ему пару минут прийти в себя. Но когда лёгкие изводят себя последним дёрганным позывом, а размытое окружающее начинает ещё больше терять в своей чёткости, он краем ещё соображающего сознания понимает, что пары минут здесь будет мало. Повернув голову к Хэкскору — первопричинному источнику сегодняшних успехов и поражений, он хмурится, рассмотрев в том очередные активные реакции на окружающую его среду. И ярко-голубой холодный свет отдаёт кроваво-красной вспышкой. Виктор чувствует, как его хватают под локоть утончённые руки. Их поддержки достаточно, чтобы не дать его изживающему себя телу разбиться о малую, но твёрдую высоту, измеряемую расстоянием между его головой и полом. Но сознание, отклонившись вместе с ним по воле притяжения, удержать им не удаётся. И Виктор чувствует, как падает в нескончаемую бездну, а некогда объёмный мир становится сплошной чёрной плоскостью.

***

Привкус медицинской стали эфемерной субстанцией стекает вдоль глотки, а после, послевкусием скребясь по стенкам пищевода, с глухим звоном падает в раздражённый голодом желудок. От едкости этих чувств хочется поморщиться, но ещё недавно привычная реакция отдаёт тяжестью в своём отображении — получается лишь едва нахмурить брови. Каждая из мышц кажется отдельным инородным телом, и чтобы управиться с какой-либо из них приходится жертвовать функциональностью остальных. В сплошной чёрной плоскости, до которой упростилось всё некогда осязаемое, единственным объёмно-различимым чувством является только инородная тяжесть, удерживаемая стенками того, что в привычном мироустройстве называется носом. Виктор морщится вновь, пытаясь преодолеть сделавшую каждую часть его тела ватной в своём ощущении и железной в своём подчинении слабость. Он пытается пошевелить мизинцем правой руки, но это движение чувствуется в большом пальце левой. Отыскать ноги в царящей вокруг беспросветной бездне даже не пытается — вместо ещё недавно уставших, стреляющих по суставам болью и слабостью конечностей царит лишь какой-то острый в своём проявлении холод. И от того становится страшно обнаружить, что ноги отсутствуют вовсе. Виктор чувствует, как что-то давит поверх него своей мягкостью, и ему кажется, словно это и есть та причина, благодаря которой он чувствует себя разобранным на детали. Как списанный с эксплуатации конструкт, который настолько износил себя своей же работой, что больше не подлежит починке. Но в котором ещё можно найти пару рабочих элементов, чтобы, вытащив, отложить те для периодически ломающихся, но всё ещё справляющихся со своими задачами машин. Виктор не знает, кто он в этой безграничной плоскости. Есть ли он в ней вообще? Больше ли он той дымки мысли, которая то ли помнит, то ли придумывает себе другую реальность? Ту, в которой есть тело. И ту, в которой тьма разделяется на миллиарды объёмных воплощений. А после, освещённая, преображается в сотню различимых человеческому глазу оттенков. Виктор вновь морщится, пытаясь избавиться от той давящей тяжести, которая по ту сторону сознания ощущается его носом. Он поворачивает набок голову, проваливаясь в какую-то текстурную мягкость, и временное постоянство реальности искажается пластичной формой. И некогда безграничная тьма, завалившись следом за ним, вдруг начинает падать. Невесомость полёта страхом существования дна проецирует холод. Виктору кажется, что он даже чувствует ветер, который впивается своим потоком в то, что в привычной реальности он назвал бы лицом. Ватность так не вовремя исчезает — остаётся только железная слабость. И эта тяжесть, став вдвое больше изначальной массы, мёртвым грузом тянет вниз. В неизвестность. Виктор содрогается всем телом, и то, до того казавшееся разбитым на части, вновь возвращается к ощутимой целостности. Километры пролетаемой тьмы сменяются новыми километрами, и он чувствует, как всё больше и больше ускорения набирает его пусть мизерная, но всё же масса. И если в этом беспросветном пространстве всё-таки есть плоскость дна, то от тела — всё того же немощного, всё ещё пытающегося сохранить то оставшееся в нём немногое, не останется даже дымки. Даже мысли. Виктор понимает, что нужно выбираться отсюда. Каким угодно способом, но выбираться, и как можно быстрее. Он клонит голову из стороны в сторону, меняя углы и полюса своего падения. Переворачиваясь собственным сознанием, гремя мыслями обычной жизни, он ударяется о грани своих личностей, и те вспыхивают во тьме искрами воспоминаний. Виктор слышит шум речки, вдоль которой несётся первым в жизни личностным успехом собранный из мусора кораблик. Подпрыгнув по воле течения, тот гордо поднимает нос вверх, размеренно гремя моторчиком, и тьма вокруг содрогается, когда её пробивает тем самым носом тот самый кораблик. Пустоту заполняет первый луч света, и он кажется таким ярким, что невольно заставляет увернуться от своей неожиданной в размахе влияния силы. Виктор прикрывает голову руками, и его отбрасывает к другому строению из написанных его жизнью книг. Туда, где ещё не знающие мозолей пальцы впервые открывают двери в Святую Святых знаний — в академию. Плоскость вокруг верещит от громкого скрипа петель и, сжимаясь, пытаясь скрыть ещё одну пробоину в своём полотне, бросает своего заключённого в стену ещё одной библиотеки памяти. Туда, где шорох чертежей гремит революцией хранимой в тех идей, а после трансформируется в залитый светом вечернего солнца зал Совета. Виктор опускает глаза в пол, чтобы увидеть свои ещё достаточно крепко стоящие ноги. Костыль изящной тростью не жмёт под плечом — только гладкой древесиной скользит под ладонью. А грудь не болит от умирающих в ней лёгких. Он поднимает голову, чтобы увидеть стоящего напротив Джейса. Тот, слишком постаревший, как для должных этому дню своих двадцати четырёх, говорит что-то с выражением человека, который давно его знает. — Я не слышу тебя, — Виктор, оглушённый ревущей от боли тьмы, и себя не слышит. Он наклоняется вперёд, пытается прочесть по губам, но временно постоянная реальность делает так, чтобы помешать ему достигнуть каких-либо наводящих к спасению подсказок. Она содрогается, делает полный оборот, пытается вывернуть саму себя наизнанку — сделать всё, чтобы её единственная отрада не оставила её сам на сам с собственной тьмой. Виктор чувствует, как его выворачивает вместе с ней, но ему, наконец, удаётся отделить себя от чёрного месива — то вновь делает полный оборот, но уже без его участия. Он поднимает голову обратно на Джейса. Тот, уже закончив свой монолог, молчит с заметным раздражением в своём ожидании. Виктор качает головой, хочет извиниться, попросить повторить, но где-то на периферии той реальности, в которой находится, понимает, что останется таким же недосягаемым шумом для этой иллюзии. Иллюзии, которую так хотелось вообразить реальностью. И когда она опускает голову, окружающее безумие в самом деле кажется действительностью. Беззвучно стукнув тростью, в которой даже нет потребности — не зная другой жизни, Виктор того не замечает, — пилтоверец неуверенно тянет руку, пытаясь коснуться желаемого. Их разделяет всего шаг, но чем ближе пальцы к щеке Джейса, тем дальше от них он начинает ощущаться. Виктор наклоняется вперёд, протягивает руку усерднее — уже почти чувствует короткую щетину, — как вдруг незримая плоскость под ногами обрывается. И он, сопровождаемый хмурым взглядом посеревших глаз, вновь летит в бездну. Тьма, воспользовавшись секундами слабости, перенимает контроль обратно в свои когтистые лапы. Виктор машет руками в стороны, пытаясь отыскать в кромешном мраке какой-либо уступ — даже самую малую лазейку. Но субстанция, начав реветь сильнее прежнего, проходит дымкой между пальцами. И чем усерднее он пытается поймать её за какой-либо обломок кости некогда, возможно, тела, тем отчётливей в её крике читаются нотки смеха. Виктор давится воздухом, когда когда-то предполагаемое дно серебряной точкой — искрой — блестит где-то в сотнях километров от него. Он качает головой, пытается перевернуться, взмыть вверх, вновь хочет порвать материю короткими ногтями. Тщетно. Искра, чем ближе она становится, тем больше вытягивается какой-то странной неоднозначной формой. Виктор прищуривается, пытаясь различить заранее, чтобы попытаться понять, во что, куда его несёт его собственное неосознанное, до того бывшее прошлым, наблюдающее безразличным настоящим и безудержно смеющееся будущим. Смех, до того стучащий по ушам криком раненного животного, которого кто-то препарировал заживо, начинает отдавать равномерной холодностью. Форма, уже став чётче в своей сути, приобретает черты лица. Виктор неосознанно наклоняется вперёд, ныряя головой вниз. Падение обжигает ледяным потоком воздуха, и тело, изрезанное его зубами, за секунду начинает саднить сотней несуществующих ран. Лицо, ещё секундами назад горящие искрой, сияет огненными контурами жёлтых глаз. И Виктор открывает рот от осознания, что его дно приняло форму железной маски, собранной из заточенных до идеальных форм стальных пластин. То, к чему он так всегда стремился, ждёт его с враждебным огнём за стёклами безжизненных глаз. И он, сопровождаемый уже не просто смехом, а равномерным модулированным хохотом, не по своей воле летит в это бесчувствие, как в могилу. Когда до столкновения остаются считанные секунды, Виктор закрывает глаза, а после накрывает голову руками, так по-детски наивно желая сохранить самое ценное, которое же самолично его и изводит. Сейчас крепкой руки, которая сквозь всю гущу окружившей тьмы схватила бы за шиворот, не дав упасть, не хватает как никогда прежде. Но в собственной голове единственный, способный на помощь, был только её обладатель. И Виктор, донельзя вовремя это осознав, открывает глаза прежде, чем позволяет себе разбиться о гладкую сияющую сталь. Тьма, не успев даже завопить от боли, рассыпается в прах кошмара ослепившим её утренним солнцем. Виктор морщится, ощущая и собственные брови, и губы, и нос, сталь канюли в котором тут же отзывается металлическим привкусом в глотке. Щека, утопая в мягкости подушки, начинает ныть затёкшей шеей. Учёный смотрит на окно, врывающийся через которое ветер утренней прохладой покачивает тяжёлые шторы, и яркое солнце болью отзывается в глазницах. Виктор щурится, но боится закрыть глаза — после пережитой действительности реальность кажется ещё одной хитрой уловкой сознания. Тяжело сглотнув эфиры железа в глотке, он, вжав голову в шею, косится на своё скрытое одеялом тело. И, дёрнув ногой, чтобы тут же сощуриться от проскочившей в суставе боли, пилтоверец понимает, что отсечённым от его восприятия оно кажется только его глазам. Подтверждая свою теорию, он сжимает пальцы на другой ноге. А ноющие запястья напоминают, что руки тоже всё ещё едины с телом. Виктор качает головой, ещё переваривая то послевкусие, оставленное им его бессознательным. И, поворачивая голову, замечает спящую рядом на стуле Кейтлин. Цепкой хваткой вжимаясь в ручки, она, уткнувшись подбородком в плечо, размеренно сопит себе под нос. Опустившись на подушку затылком, Виктор смотрит в потолок, солнце на котором, преломляясь о зеркальные поверхности, разбивается солнечными зайчиками. Яркие блики расщепляются на замысловатые формы, отражаются на роговице и проецируются той в новые, среди которых жаждущее найти смысл сознание пытается распознать знакомые образы. И среди россыпи малых звёзд Виктор отчётливо видит контуры пары глаз, которые с молчаливым ожиданием таращатся на него с потолка. Безразличные человеческие или безжизненное стекло маски — он затрудняется ответить. И не знает, хочет ли. Но глаза продолжают смотреть воспоминанием, даже когда солнце, следуя своей неизменной изо дня в день траектории, перестаёт тревожить что глаза, что преломляющие его поверхности. Виктор всматривается в свои ощущения, уже намеренно опускаясь обратно в пережитую беспросветную реальность. И теперь, обходя каждый пришедший образ, всё ещё терпеливо дожидающийся там, где его оставили, ищет в нём тот подтекст, который, перебитый воплем разрушаемой мнимой действительности, он не расслышал. Кораблик, размеренно гремя моторчиком, несётся по буйному течению речки. И Виктор упускает его из виду только для того, чтобы отвлечься на проснувшуюся Кейтлин. Возвращаться в едва погубивший мир не хочется. Потому он и не выходит обратно в действительность, пока отвечает, что чувствует себя сносно. Как будет, когда нужно будет стать на ноги и пройтись — неизвестно. Возможно, тело в самом деле окажется разобранным на части. Но Виктор, наслаждаясь тем отдыхом, которое оно само себе отвоевало у изводящего его руководителя, не хочет о том думать сейчас. Пока что спешить ему некуда. И не к кому. А проведать крысу можно попросить ту же Кейтлин. Виктор, не вникая в длинные предложения, скользит своей исхудавшей мозолистой рукой вдоль ручки главного входа в академию. Но замирает, не спеша открывать, когда речь заходит о диагнозах. Слова «всё не совсем… хорошо» вызывают тень улыбки. Всё стало не совсем хорошо ещё очень давно. Очень давно. — Сколько мне осталось? — спрашивает Виктор, рассматривая ковку на такой знакомой, но в то же время такой новой двери, к которой он снова возвращается. Подбитой возможностью, ответ пробивается сквозь тёмную дымку, чтобы на несколько мгновений дать взглянуть на реальность, не покидая матрицы сознания. Он падает у ног, тоже перед дверью, чтобы препятствовать открытию той, избежать потери времени, которое теперь было на вес золота. Виктор озадаченно поджимает губы, неспешным шагом следуя дальше памятной тропой. Меньше, чем он хотел бы. Но немного больше, чем думал. И всё же — это условности. Примерные, неточные условности. Проходя в залитый солнцем памяти день, Виктор тихо хмыкает. Дольше сказанного он вряд ли сможет продержаться. Но знать, когда его тело, ещё пытающееся бороться, сдастся окончательно, никто не мог наверняка. Даже само тело, которое с удивительной выдержкой продержалось так долго. Которое всё ещё держалось. Виктор поднимает голову, глядя памятному образу в обесцвеченные глаза, и не знает: рад ли он, что того, реального, нет сейчас рядом с ним, или, напротив, ему так тяжело как раз от отсутствия того. Он вспоминает мальчика с фотографии, чьи точно такие же лишённые цвета глаза отражают страх перед чем-то, пока ещё ему неизвестным. И думает о том, как когда-то яркий цвет радужки блекнет, пропустив через себя уловленную зрачком тень смерти. Виктор смотрит на грубые черты лица, которые закаменели в реальности. И знает, что тот мальчик, спрятавшись за этой непробиваемой ширмой, всё равно продолжает ждать чуда. Покидая мираж без желания туда возвращаться, он думает, что не хочет видеть Джейса. Не хочет видеть, чтобы не дать ещё одно обещание, которое тоже может не сдержать. Виктор не знает, чего он добьётся — уже сомневается в своей ещё недавно непоколебимой уверенности. Он смотрит на лишённый каких-либо образов потолок и понимает: его точно так же может подкосить и на пути к собственному исцелению. Он может просто не успеть до того дойти. И при втором таком сбое общей системы были все шансы навсегда остаться в окружении беспросветной, лишённой каких-либо образов и объёмов пустоте. Остаться под занавесом навеки опущенных век. Виктор горько усмехается — сейчас ничтожность человеческого тела ощущается как-никогда остро. И на лишённом образов потолке учёное сознание выстраивает чертёж стальной маски. Он смотрит в контуры глаз, чтобы по ту сторону, через отсутствующие стёкла, увидеть бесцветность других — человеческих. И думает, что как бы мир по итогу ни решил с ним обойтись — ему хочется хотя бы успеть попрощаться. А ещё сказать то, на что до того всегда находил какие-угодно отговорки: от обоснованных до истинно достойных статуса безумных. Вот почему сегодня, пытаясь подняться на ноги, Виктор настроит себя на то, чтобы они выдержали. И, ожидая того момента, он начинает собирать себя обратно в единое функционирующее целое, вновь превозмогая протестующее перед ним самим тело.