Reversed

Виктор слабо помнит ту черту, после которой случайность предстать перед Советом стала неизвестным по счёту случая законом. Сгорбившись на предоставленном ему, как званому гостю, стуле, он прикрывает глаза, чтобы мягкий солнечный свет выбитого из реальности вчерашним нападением Пилтовера не бил в глаза неоновыми красками сквозь витражи просторных окон. — Мы следим за развитием событий. Никто из Нижнего города не взял на себя ответственность. Голос нависшего над душой Маркуса перебивает шум маленького дирижабля, моторчик которого всё так же дёргано шумит в голове у Виктора, плюясь рваными смешками на воспалённое усталостью сознание. Желанный отдых — те часы, которые он впервые за всю жизнь осознанно себе выделил, оборвался, не успел он протянуть руку к первому из ремней ортеза. Тяжело прислонившись виском к костылю, пилтоверец прикрывает глаза, стараясь не дать себе впасть в теории, из которых сможет выкроить причину такой резкой ненависти мироздания к нему лично. Время в самом деле кажется закольцованным в самом себе: различить начало суток от конца уже не представляется возможным. Виктор горько поджимает губы, слушая, как советники играют с итогами, подмешивая в те обвинения и неприязнь, а после, выбросив с языков, дают коллегам отбить их разделяемым мнением. Детская забава, кажется, — «Передай другому». Только играют в неё уже по-взрослому. — Нижний город невозможно контролировать. Мы не сможем, — Кассандра Кирамман в изящном жесте взмахивает ладонью, ограничив выводы настолько, что они перетекают в вопросы. А те, заданные, своей неоднозначностью становятся штыком паузы. Виктор дёргается, поднимая голову, когда его имя печатается равномерностью модулированной речи одного из советников. Он смотрит в стальную имитацию глазниц, мысленно разбирая её, вместе с железным лицом, на детали, чтобы застроить теми проскочившую незамеченной тенью зависть к этому неутомляемому телу. Бессонная ночь перед Днём Прогресса покалывает под рёбрами бесполезностью своей жертвы — тот, кто хотел, всё-таки посмеялся над чужой недальновидностью, пока вылезал из надёжно скрывавшего его густотой тьмы угла. — Мерцание, модификации тела, — слова щёлкают в такт детской игрушке, которой седьмой год забавляется призванный отвечать за город человек, — мы уже видели их изобретательность. Конечно, они могут собрать оружие из украденного кристалла! Головоломка, стукнув стальной стенкой о стол, расходится эхом вдоль просторного зала. Виктор смотрит на высеченные на той узоры, позолота с которых уже успела потускнеть от прикоснувшихся к ней сотни раз пальцев, и почти что видит в ней судьбы, которыми по аналогии щёлкают все собравшиеся за круглым столом. — Кстати о заунитах… — оборачиваемое колесо деталей замирает, щёлкнув отличительно всем предыдущим щелчкам. — Про пропавший самоцвет мы наслышались. Про слежку за событиями — тоже. Но что это мистер Талис вдруг так поспешил вернуться на родину? Виктор хмурит брови на игрушку, которой упрёком махнули и в его сторону, и в сторону честности отсутствующего Джейса. Этот вопрос, вместе с жестом, застывает шилом под боком у каждого, потому все, включая отошедшего к окну Хеймердингера, оборачиваются к учёному в страхе почувствовать перелом одного из рёбер оправдавшим себя подозрением. Тот поджимает губы, когда, опираясь на хлипкую в своей филигранности ручку стула, поднимается. Всё так донельзя не вовремя: его усталость, уехавший Джейс, очередной прилетевший от мира пинок за неосторожность. И отсутствие рядом сильной руки ощущается таким же шилом под грудиной, которое всем сброшенным на голову грузом последствий так и тянет пробить остриём больное тело. — Самоцвет был украден после того, как Джейс Талис покинул Пилтовер. — Словно тут не могло быть его коллег, которым он передал бы весточку где-то в обозначенном месте, — замечает между делом советник, которого Джейс всегда называл коротко и по делу — Крыса. — Верить сейчас нельзя никому. Приглаживая волосы, которые от изобилия лака кажутся монолитной массой, и вытягивая в самодовольстве ещё минутами назад испуганное лицо, тот складывает руки перед собой. Смелость, появившаяся в советнике при отсутствии объекта взаимной неприязни, не может не поразить Виктора своей завуалированной трусостью. Он сдерживает себя, чтобы не похлопать в ладоши, и едва усмехается от мысли, что Джейс, стоял бы тот рядом, сдерживался бы, чтобы не похлопать советника по лицу. — Господа, призываю не терять свой рассудок в этой непростой ситуации, — Хеймердингер, развернувшись лицом к собравшимся за столом, складывает руки за спиной, — и не превращать друзей во врагов. Не обязательно быть заунином, чтобы быть причастным к нападению. Каждый из присутствующих имеет все шансы к тому относиться, раз уж мы пришли к подобным мыслям. Этого возражения становится более чем достаточно, чтобы проползшей скользким животным неприязни перебило горло. Профессор неспешно спускается по ступенькам, и его тихие шаги, как весомые доводы, подтверждают каждое из сказанных слов. Виктор сопровождает его взглядом, благодаря за сохранённое время и силы, и поправляет костыль под плечом. Джейса, как того, кто смог бы заступиться за свой город, так некстати не хватает. Как и не хватает его заунской настойчивости, которой можно было бы попробовать стабилизировать расшатанные итоги советников. Возможно, он нашёл бы, за что поручиться. Или указал бы на того, кто мог быть к тому причастен. Виктор успел узнать тонкости жизни в Зауне, но этого было недостаточно, чтобы он мог за те ручаться. Город сам решил забрать свою долю из созданного — желание Джейса осуществилось прямо в тот день, когда он яро о нём напомнил. Только без конкретики посыла и действий оно исказилось до знаков вопросов в добросовестности укравшего и до восклицаний в возможных последствиях. И если вопросы можно было принять риторическими, то проигнорировать восклицания было вне всех соображений безопасности. Потому что обиженный Заун всё-таки мог создать оружие, чтобы начать разрушать своего близнеца до тех пор, пока тот не опустится до его уровня — того, в котором никто не будет отличаться. И никому не будет завидно или обидно. Виктор не мог поручиться за чужой город, даже если истинно хотел ему помочь. Потому оставалось только взяться за сохранение собственного, в котором, каким бы эгоистичным тот ни был, всё же было, что спасать. — Моей задачей было не только создание и улучшение этой разработки, но и её защита. В произошедшем вина возлагается исключительно на меня, — если эти закольцевавшиеся сутки всё же имели конец — каким бы он ни был, — Виктор искренне надеялся поскорее с ним столкнуться. Ответственности и вины было уже более чем достаточно, и он всё ещё искренне удивлялся тому, как и где находил в себе силы их выдержать. Осматривая упавших в свои домыслы советников, каждый из которых хотел протолкнуть свою правду и каждый из которых был чем-то родственен с правдой другого, он впервые почувствовал себя не просто уставшим — убитым. Но больше всего подкашивало осознанием, что и разбираться со всем предстояло только ему одному. Виктор тихо хмыкает, когда один из советников с улыбкой отвлекается на собравшиеся узоры головоломки, а после в сожалении сводит брови, осознавая, что та не надоедает ему уже целых семь лет. Можно было позавидовать этому энтузиазму, а после попытаться рассмотреть выдающееся мышление, которое изо дня в день находит что-то совершенно новое в игрушке для десятилетних детей. Можно было позавидовать, но от понимания, что этот завидный ум призван своим голосом решать судьбу целого города, хотелось только напиться. Виктор опускает взгляд в пол. Тот великий Совет, из-за страха перед решением которого он однажды почти что списал себя со счетов, играет детской игрушкой, думает самооценкой, живёт ради праздничной роскоши, а ещё боится новшеств, параллельно с тем призывая к прогрессу. Вот он — судья и палач города во всём своём естестве. Заметить наводящие на эти итоги детали сейчас так донельзя просто. — Мои просчёты привели к гибели людей. И если оставить всё без определённых мер, то у случая есть шансы повториться. Вероятно, даже с большей силой и с большими жертвами, — Виктор делает неспешный шаг вперёд, остановившись замыкающим звеном в незамкнутом круге стола. Во временной паузе, нарушить которую никто не решается, единственным прерывающим ту звуком остаётся механизм на шее советницы. Итог застревает между пластинами, которые дёргано щёлкают, преодолев ещё шаг на пути к полному обороту вокруг шеи. Виктор знает, что все догадываются, к какому предложению приведёт его монолог. Знает, что все понимают правильность этих мер. И знает, что никто не захочет их принимать. Потому что Пилтовер не готов жертвовать своими доходами, даже если над его пропитанными горючим границами кто-то уже поджёг спичку. — Я настаиваю на приостановке всей деятельности с хэкстековскими разработками до разрешения ситуации, — Виктор принимает свой город, каким бы одурманенным парфюмом достатка тот ни был. Принимает, даже если начинает чувствовать себя в нём чужаком. — И эти ограничения касаются нефтепереработки, Хэкс-врат и… лабораторий. Последнее отдаёт жгучей болью очередной вынужденной жертвы — то, на что пилтоверец попадается снова, уже самолично приписав статус опасной деятельности, вышедшей из-под контроля. И в этот раз переутомляемость, которой можно было бы смягчить свою ответственность, не ложная, как была когда-то. Отдохнуть «недельку-другую» именно сейчас было бы как никогда уместным решением. При обычных условиях Виктор ни за что не отказался бы от своей работы. Не хочет и сейчас, когда буквально требует перекрыть ему доступ к той. Не хочет, даже если к оставленному ему теперь одиночеству совершенно нет желания привыкать заново. Не хочет, даже если его лёгкие всё чаще и чаще надрываются приступом кашля — когда-то мнимые ему комья вязкости уже давно вполне реальные. Настолько, что он успел привыкнуть, приняв эту реальность с невиданным раньше смирением. Истерия, с которой Виктор сталкивается, стоит только его словам дойти до каждого собравшегося из умов с индивидуальной скоростью, на секунду выбивает его из понимания происходящего. Она заставляет его поворачиваться то к одному советнику, то к другому, чтобы каждый, вновь вернувшись к «Передай другому», оттолкнул её напором выражаемой эмоции. Пока все говорят об опасности, игрушка всё поворачивается и щёлкает, собираясь и разбираясь обратно, теряя микрочастицы прочной позолоты. Но стоит только поставить под угрозу деньги, как поднимаемый вопрос уже прекращает быть детской игрой взрослых людей. — Ты с ума сошёл! Виктор смотрит, как головоломка, выпущенная, падает на стол. Он поджимает губы, пытаясь понять: согласиться с тем или опровергнуть. Когда в ярости возмущения заходится один из советников, пилтоверец сомневается, что дело в нём. Но когда восклицания того дополняются идентичными в своей сути, но отличимыми в тоне и формулировке другого, он ставит под вопрос уже свою адекватность. Не может быть, чтобы всем руководящим было поголовно всё равно до города, который они когда-то избрались беречь. До города, ради блага которого они отменяли теории и изолировали людей, способных как-либо тому навредить. — Разве безопасность Пилтовера не должна стоять в приоритете? — Виктор смотрит то на одно лицо, то на другое, списывая это коллективное безразличие на свою усталость, которая выливается ему в галлюциногенное искажение реальности. Хмурые брови заставляют его повернуться к другому лицу, где оскал разворачивает к третьему. — Ты пожертвуешь работой всей своей жизни? Виктор не уверен, что правильно понимает Хеймердингера в его вопросе. Осуждение тонко граничит с восхищением этой жертвенности, но тоскливое удивление в волосатом лице йордла приводит учёного в глухой угол недоумения. Конечно, пожертвует. Ведь его разработка, даже если она бездействует, не должна разрушать город фактом одного своего существования. Он ведь хотел спасать жизни — не отнимать их. Он ведь в самом деле хотел, чтобы город проснулся. Не только его город. — Без Хэкс-врат мой товар не дойдёт до иностранных рынков до зимы! — запинаясь от нехватки воздуха и изобилия слюны во рту, советник взмахивает руками, чтобы после хлопнуть своим эгоцентризмом по столу. Игрушка, отвлекавшая его до того, терпеливо ждёт в стороне. — Я должен сказать ноксианцам, что заказанное ими вино приедет в виде уксуса? Виктор меняется в лице, глядя как тот, внезапно подменив свою незатейливость в отношении ко всему, брызжет слюной во все стороны. И рядом с этой внезапно открывшейся язвой прямоты Джейс — коренной заунин, заявлявший о своей ещё при приветствии, кажется эталоном воспитанности и такта. Во всяком случае, он думал не только о себе, даже если тоже не был лишён очень едкого в своём проявлении эгоизма. Пилтоверец качает головой, так и не придя к пониманию, чьи мироустройства тут не подлежат никакому ремонту. Не могло быть так, чтобы весь коллектив сошёл с ума. Не могло быть так, чтобы этот коллектив руководил безопасностью и порядком города. Не могло быть так, чтобы Виктор, когда-то считавший его решения за истину, так сильно был разочарован. Возможно, он в самом деле теперь был чужим в своём городе. А может, и не был никогда в нём своим. — Советники, — размеренный тон Медарды, почти неразличимый среди поднявшегося шума, отдаёт отрезвляющим жестом среди неконтролируемого потока слов. Он работает на свою публику, и Виктор лишний раз себе напоминает эффективность этой тактики. — Похоже, мы зашли в тупик: если мы закроем врата, город будет страдать. Но если мы ничего не сделаем, то станем лёгкой добычей для злоумышленников, — она прерывается, чтобы обвести каждого из присутствующих взглядом, показав тем своё уважение каждому из выдвинутых «но». Виктор закусывает нижнюю губу, стирая все свои предыдущие мысли тряпкой предоставленного взгляда, к которому он из-за привитой ему чужим духом преданности городу и собственной утомлённости не дошёл. Ситуация в самом деле была палкой в двух концах, которую каждый старался тянуть на себя до тех пор, пока завязанный флажок вопроса не перетянет к одной из сторон — ещё одна игра, которой все не по своей воле увлеклись. Хотя Виктор по-прежнему считал, что страдать будет не столько город, сколько чьи-то в нём кошельки, потому слова Медарды расценивал очень мудро поданной хитростью. — Может погибнуть ещё больше людей. Возможно, наконец пришло время обратиться к более… радикальному решению. — Что вы предлагаете? — Кассандра Кирамман озвучивает мысли Виктора вместо того. То, что подразумевалось под «радикальным решением», было известно одной лишь пришедшей к тому Медарде. Желая убедиться в должном внимании, советница вновь обводит взглядом всех собравшихся. Опустив до того сложенные в замок ладони на стол, она останавливает свой взгляд на Викторе. Тот не спешит делать выводов, не зная, на что ему полагаться в этом вероятно искажаемым его же восприятием спектакле абсурда. Но, уже зная Мэл Медарду, он явно понимает, что сейчас ему на плечи возложат ту ответственность, которой суждено будет его, уже едва выдерживающего имеющийся груз неоправданных обещаний, добить. — Виктор продемонстрировал свою приверженность нашей безопасности. Он готов пожертвовать собственной деятельностью, и мне кажется, что только Виктор обладает необходимыми знаниями для того, чтобы обезопасить Хэкс-врата. Учёный, каким бы выбитым из сил он ни был, остаётся всё тем же учёным. И Виктор, опустив плечи от придавившего его понимания уклона мыслей советницы, только лишь ждёт подтверждения с её слов. — Я предлагаю включить нового члена в Совет. Виктор, уже успевший понять это заключение, не удивляется. Застыв несколько поникшей статуей, он смотрит в невидимое перед собой, пытаясь распутать все последовавшие от того выводы, которые, противоречивые, на быстром потоке передаваемой информации сбились в одно большое противоречие. Оно отдаёт то положительной реакцией, соглашаясь с этой идеей, то резко обрывается отрицанием, напоминая, что в политике таким, как он, нет места. В какой-то момент, пока другая советница противоречит первой, Виктор переходит от теории всеобщего сумасшествия к идее коллективной насмешки: той, в которой над ним все решают поиздеваться в отместку за вчерашнее бесполезно потраченное перед публикой время. Это неоправданно и несправедливо, но иначе он не может объяснить, почему все так всецело игнорируют факт того, что перед ними стоит не просто уставший учёный, а умирающий инвалид. — У юноши есть какой-нибудь опыт? Размеренный модуляцией голоса тон заставляет Виктора про себя усмехнуться: либо его способности рассматривают вне возраста и состояния, либо его в самом деле игнорируют, видя в нём те способности вне зависимости от его возможностей их проявлять. Назвать его «юношей» уже казалось насмешкой, хоть он всё так же не может сказать, что выглядит или чувствует себя особо старым. Возможно, если бы не прогрессирующий тандем болезненности и усталости, поддерживаемые худобой, как костылём, он всё ещё мог бы быть для большинства «юношей». — Только опыт учёного. «Как и у Хеймердингера», — думает Виктор, и Медарда озвучивает его мысли. Нитью нерешённости ситуации молчание натягивается до звука тонких щелчков конструкции на шее одной из советниц. И в этом остром вопросе, итог которого всё равно для всех уже понятен, никто не решается вставить слово, ожидая от профессора таких слов, которые смогли бы окончательно за них решить не ими придуманное. Виктор поднимает на учителя голову, чтобы столкнуться с тем, поднявшим свою, взглядом. — Думаю, советница Медарда права. Безопасностью Хэкстека должен заниматься учёный. Причём тот учёный, который его же и разработал, — профессор складывает руки перед собой на стол, накрыв одну ладонь другой, и в этом жесте уже читается итог. — Я могу изучить Хэкс-врата до каждой стальной пластины, из которых те собраны. Как и могу разобрать принципы работы Хэкстека. Но все тонкости этой идеи всё равно будут принадлежать Виктору, без которого этой разработки не существовало бы в принципе. Я поддерживаю это предложение. О заунине, которого здесь нет, все забывают, как если бы его никогда и не существовало. Как если бы Хэкстек и всё, что было с ним связано, существовало только лишь благодаря пилтоверцу. Это ожидаемо, но всё равно возмутительно лицемерно. Хотя в Пилтовере, совершенно точно так же, как и в Зауне, нельзя было оставить что-либо до своего возвращения: если ты хотел прогресса, его нужно было выдирать зубами точно так же, как и место под солнцем в другом городе. Виктор пристально смотрит на Хеймердингера, пытаясь рассмотреть в его словах какой-либо скрытый от окруживших их глаз мотив. Джейс, был бы он здесь, явно бы подкинул крайне грубую теорию мстительности. Ту, в которой профессор поддержал инициативу принять пилтоверца в Совет, желая урезать тому времени на совершенствование смущающих его старческие взгляды технологий. И, возможно, в чем-то заунин был бы донельзя точно прав. Как был бы прав, прикинув, что Медарда пришла к этой идее через побуждение иметь больше доступа к хэкс-разработкам. Виктор не знал её планов, но всё же не сомневался, что в том было что-то крайне коварное. Возможно, однажды она затребует от него использовать Хэкстек так, как он зарекался того никогда не делать. И он, обязанный что ситуацией, что попавшим под ту Пилтовером, будет вынужден на то согласиться. Виктор опускает плечи ещё ниже, снова желая только лишь одного — конца дня, который последствиями спаялся с предыдущим в одно неразделимое целое. Он не может сказать, что возможность, на правах члена Совета, иметь все необходимые работе ресурсы его не радует. Но осознание той суммы, которую он заплатит за те валютой своего здоровья, убивает его ещё живого. Ведь он не бросит свою учёную деятельность. Даже если ради той, с которой теперь в одни руки будет справляться как дольше, так и тяжелее, придётся пожертвовать сном вовсе. Пилтоверец не понимает, ради чего жертвует, и от этой неопределённости тяжелее всего. Он смотрит на советника, который вновь занимает свою голову детской игрушкой, и знает, что на его могилу тот не бросит даже копейки с тех вин, за которые ноксианцы положат в его карман мешочек хороших чисел. Виктор хочет верить, что соглашается на это, потому что иначе «город будет страдать». Хочет верить. Но знает, что это не так. Сейчас отсутствие сильной руки рядом ощущается как никогда остро. Виктор даже представить не мог, что настолько отвык от одиночества. — Что же… будем голосовать, — сдержанно заключает Медарда, а после первой поднимает руку.

***

Неостанавливаемая никакими просьбами реальность продолжает принимать за других решения, прибавляя итогам невиданных до того оборотов — то ли силится переплюнуть тех, с кем она пытается совладать, то ли пытается прыгнуть выше собственной головы. И Виктор не знает, чему удивляется больше: тому, во что та его ввязывает, или тому, что вместо ожидаемого прилива слабости в нём каким-то резервным зарядом просыпается бодрость. Хотя он более чем уверен, что тот закончится, стоит только отойти от потрясшего его мироустройство происшествия достаточно далеко во времени. Знал бы он, что зайдёт в зал Совета только для того, чтобы после выйти оттуда его полноправным членом. Это открытие кажется настолько невероятным в своих масштабах, что не способно уложиться в голове. Жизни всегда требовалось раскручивать человека ситуациями, в которые она же его и вбрасывала, и тех никогда не бывало достаточно, чтобы он, стабильный, начал ей соответствовать в её нестабильности. Статус советника — не помощника, не учёного при совете, а именно советника — клеймится в груди полученной медалью достижения. Та, никому, кроме награждённого и наградивших, не видимая, грузом противоречий и обязанностей тянет за собой вниз, к земле. И ею, пока ещё не утянула, хочется с кем-то поделиться. Чтобы был хотя бы один человек, кто, в случае чего, мог бы предположить причину произошедшего падения, сломавшего все самые важные в теле кости. Вальсирующую мелодию, своим спокойствием и постоянством преобразовавшуюся в индивидуальную тишину, перебивает равномерный в своих интервалах стук в дверь. От того та, оскорблённая, начинает казаться громче в отдельных фазах. Чтобы после оскорбиться сильнее, когда её решит перебить ещё и скрип открываемой двери. — Здравствуй, Кейтлин, — говорит Виктор, ещё не успев войти. — Как твоё самочувствие? Он косится на расставленные у входа цветы — все с записками, — которые своим единением в расположении напоминают персональный сад в среде просторных апартаментов. Они перебивают друг друга красками, перекрикивая тусклый тон противоположным ему ярким всплеском, формами, где одна связка стеблей оказывается изворотливее другой, и количеством, от которого все перевязывающие ленты уже трещат по ниткам. В месиве разномастной коллекции Виктор различает пару букетов, среди которых затесались особо интересные экземпляры: гибискусы Арнотти, брошенные небрежной связкой на пол, и даже башмачок Ротшильда, редкие цветы которого, уже увядая, покорно склонили вниз головы. Каждая корзинка, ваза, цветная бумага так и скалит свою пёстрость, чтобы выскочить перед другой — показаться важнее, звеняще значимее в потраченных деньгах. Указать, что отправивший это материальное внимание особенно сильно заинтересован в его адресате. Виктор усмехается, заметив, что ни один из приложенных конвертов не вскрыт. Того, кто обменял слитки золота на несколько стебельков «башмачка» остаётся только лишь пожалеть. — У меня прорыв в деле! — Кирамман поднимается и, размахивая до того внимательно рассматриваемым снимком, спешными шагами идёт навстречу к навестившему её гостю. Взяв того под свободную руку, она, уже неспешно, но с заметной во всём теле нетерпеливостью, ведёт его к расстеленной на полу карте, разбросанным на той снимкам и воткнутым в ту иглам итогов. — Нижний мир уже достаточно нашумел своими делами, и я давно подозревала, что за теми стоит один человек, — свободной рукой Кейтлин заправляет волосы за ухо, не давая своими объяснениями и секунды для соображений со стороны. — И сейчас я думаю, что тот, кто напал на площадь, и есть тот самый человек! Она, отпустив Виктора в паре шагов от собственных исследований, опускается перед теми на колени, чтобы не потерять ту красную нить доносимой мысли, клубок которой закончился на последней ключевой игле. Пришедший же смотрит на два города, разрубленных на противоположности речкой, и на этом макете из теорий и домыслов нити, налегающие друг на друга, единственное, что связывает два кардинально противоположных куска земли. — Те же символы были и во время той операции с контрабандой у Хэкс-врат! Виктор в недоумении сводит брови — об операции у Хэкс-врат он слышит впервые в жизни. И сколько уже прошло с того времени? Сутки? Двое? — Всё это время их дела не выходили за пределы Нижнего города, — не унимается Кейтлин, размахивая своим отпечатанным на фотоплёнке доводом, чтобы после кинуть тот аргументом к одной из зарисовок, вбитых остриём в карту. — Но нападение на площади — оно всё меняет. Виктор хмыкает, соглашаясь с этим замечанием. Нападение на площади меняет всё в корне, самим фактом своего происшествия подталкивая к новым заключениям. Он смотрит на брошенную фотографию, запечатлевшую кривую гримасу, и узнаёт в той встретившую его на стенах в лаборатории — один в один. Только немного другой оскал. Подобие мартышки расплывается кривыми контурами, словно насмехаясь над теми, для кого оставлялось весточкой от имени чужого возмездия. Эти рисунки отдают детскостью в своих чертах, а от того откровенное издевательство в них прослеживается так же чётко, как контуры речки, разбивающие одну землю на две крайности на карте. Это нападение в самом деле меняло всё. Виктор не знал, чем сейчас занимался Джейс, которому в нужное время было не до подробностей происходящего в Зауне, но он надеялся, что для того ситуация складывалась так же чётко, как сейчас переплеталась кричаще-красными нитями перед ним. Насколько Пилтовер не был готов принять хэкстек — настолько же Заун его не заслуживал. Надежды на то, что кристалл попал в правильные руки, перекрыли кривые рисунки, яркие цвета которых отводящим манёвром сыпали пыль в глаза. Оставалось только надеяться, что похититель, которому не повезло застать поясняющие принцип работы кристалла бумаги, не догадается о пути его активации вплоть до того момента, когда самоцвет уже успеет вернуться обратно на родину своего создания. Думать о том, что Джейс мог быть к тому причастным, Виктор не хотел. Он сомневался — тот не мог. Не после сказанного. Но даже если рассчитывать на это было самым настоящим самообманом — Талис всё же был лучшими из рук Нижнего города, в которые могла попасть разработка. Это Виктор знал совершенно точно. — Если найти виновника, — заявляет Кейтлин, выпрямившись, — то это приведёт к тому, кто за всем этим стоит. Кирамман смотрит на плоды своих размышлений, которые в реальности точь-в-точь соответствуют некогда её мыслям, и её взгляд полон настойчивой решительности. Она смотрит на нити, которые сшивают рассуждениями два города, и, стоя перед ними вот так — перебинтованной и в домашней одежде, Кейтлин снова, как когда-то в детстве, чувствует себя всесильной. И Виктор, знай бы, о чём она когда-то разговаривала с Джейсом, заметил бы ещё промелькнувшее выстрелом в её глазах давнее желание увидеть то запретное место, которое было так неоднозначно в своём описании. — Кстати. А где Джейс? — не отрывая взгляда от карты, словно опасаясь вырвать себя из проглотившего её внимание дела, она поворачивает голову в сторону Виктора. — Может, он знает, кто мог бы оставлять эти символы? — Он уехал вчера. До того, как произошло нападение, — Виктор издаёт тихий смешок, не сопроводив тот и тенью улыбки, и покрепче сжимает рукоять костыля. Джейс Талис ухитрялся остаться неоднозначным даже тогда, когда почти сутки как покинул город. В нём то нуждались так, как никогда до того, то, зная его пыл, наоборот радовались его отсутствию в сложившихся условиях. Потом его отсутствие начинало отдавать потребностью присутствия, даже если была возможность обойтись, чтобы после он нарушил эту закономерность, понадобившись снова. И ещё одним смешком стало понимание, что предпочтительно как нуждался, так и радовался отсутствию заунина только Виктор. Кейтлин задумчиво поджимает губы, наткнувшись на то препятствие, которого уже понадеялась избежать. Сделав шаг назад, она поднимается на поджидавший, забудь о том, препятствием пуфик, чтобы посмотреть на всё, что у неё было, и всё, что предстояло добыть, ещё более обобщённо. Виктор, рост с которым у них совпадал плечо к плечу, теперь был на целую голову ниже, продолжая смотреть приземистым взглядом — отличимым от её, воодушевлённого, ставшего ещё выше. — В твоём деле смысла достаточно, чтобы теория имела шанс реализовать себя, — заключает он, наконец, получив молчание от Кейтлин, которая, наклонившись вперёд, словно пытается отыскать в начерченных линиях карт ещё одного добросовестного заунина, — но как ты собираешься это всё доказать? И, главное, через кого? Виктор косится на Кирамман с рассудительностью учёного, который, просчитывая все возможности, смотрит со стороны трезвой рациональности. И по тому, как та, замявшись, вздыхает, он понимает: в теории взвешены не все «но». Он, как уже успевший на том не раз обжечься, из дружеских побуждений старается сгладить этот будущий удар неоправдавшихся надежд. Ведь каким бы всесилием ни отдавала самоуверенность — она всегда будет соринкой в глазу, не позволяющей заметить торчащее из земли лезвие ошибки. — Если я… — Кейтлин запинается и, выпрямившись, выигрывает себе пару секунд для ответа, — …пойму всё это, то Маркусу придётся выслушать! Она поджимает губы, а после складывает руки на груди, силясь защитить себя и свою идею от ею самолично неоткрытых «но». Виктор качает головой, улыбнувшись уголком губ, и снова чувствует опыт своего возраста почти что материальной ценностью — ему, в его двадцать с чем-то, не хватало кого-то, кто наводящим вопросом мог бы промыть его собственные глаза от всех попавших на зеницу надежд. — Кому, как не тебе, знать, что Совет потребует больше, чем просто теории, — он усмехается, потому что это замечание щекочет один из затянувшихся шрамов. — Кому, как не тебе, знать это на личном опыте, — незлобно поддевает Кейтлин, чтобы в один шаг спрыгнуть обратно на пол. Она, так и не разобравшись свысока, теперь уже садится на пуфик, пытаясь вернуться к своей изначальной, до того, как её отвлекли, последовательности мыслей. А вместе с тем следом пытается увидеть те подводные камни, запнуться о которые её предостерегли. — Знаешь, я ведь пришла ко всему этому во время своей работы, — вдруг спохватывается она, наклонившись вперёд и уткнувшись локтями в голые колени. — Могу, по рабочему делу, ещё выследить себе пару подтверждений. Тогда мне точно поверят, главное — не терять времени. Виктор поджимает губы, покосившись на её вновь воспылавший самоуверенностью дух. Вот и первое «но». — Кейт, боюсь, что теперь… это не совсем в твоих полномочиях. — О чём это ты? — невзначай спрашивает Кирамман, перескакивая взглядом от узелка к узелку — от места к месту, которые могли бы стать отправной точкой для поиска подтверждений. Виктор поправляет костыль под плечом, не зная, как сгладить этот острый подводный камень, проскочивший на такой глубине, на которой его невозможно было предвидеть ни при какой осмотрительности и ни в каком темпе жизни — даже самом медленном. — Твои родители побеседовали с шерифом после нападения, — он видит, как она, всё же порезавшись о тот ступней, дёргается. — Работы у тебя больше нет. Виктор вспоминает, что эти слова были второй причиной, по которой он решил навестить Кейтлин. И, вероятно, она была весомее его личной — зная Кассандру Кирамман, он был более чем уверен, что та не подбирала бы слов, со всей своей обесценивающей родительской строгостью ткнув дочь в принятое ею решение. Советницу нельзя было винить в её преувеличенной, искалеченной кем-то когда-то над ней самой опеке. Но избежать лишнего повода сбить незаурядный ум с пути всё же стоило. Особенно, когда появилась возможность дать тому понять, что есть хотя бы один человек, кто, в случае чего, мог бы помочь увернуться от ещё одного всплывшего острыми краями «но». — Я стал советником, Кейтлин, — заявляет Виктор, а после спешит опередить один из возможных вопросов: — Начиная от полудня сегодняшнего дня. Кирамман, дёрнувшись в плечах, выпрямляется: — Поздравляю. Что, хотят править с помощью гаечных ключей? — она озлобленно хмыкает. Виктор понимает, почему она так говорит, как и понимает, почему так резко двигается. И, глядя на перебинтованную голень, вспоминает, почему они с Джейсом поладили. — Ты близка к правде, — он спокойно пожимает плечами, а после незатейливо приглаживает академический жилет, уже на всё том же опыте зная, как стоит себя вести с подобным настроением у собеседника. — Моя задача заключается в том, чтобы принимать необходимые меры для обеспечения безопасности Хэкс-врат. Виктор старается избегать долгих пауз, чтобы не дать Кейтлин, задетое больное в которой перебило даже её увлечённость, лишнего повода для необдуманных колких слов. — Как члену Совета, мне открылись некоторые ресурсы и полномочия, — он замечает, как Кирамман едва заметно поворачивает голову в его сторону, пытаясь расслышать суть сквозь звенящее в её голове разочарование — такая малость, а уже так больно собою режет. — Потому, когда ты поймёшь всё это… — Виктор кивает на карту со всеми натянутыми на ту красными нитями событиями, — …при надобности я смогу выделить несколько необходимых пропусков. Поверь — в некоторых местах те понадобятся. Он снова кивает на карту. Куда-то в сторону одной из ключевых иконок. И Кейтлин, заметив тот жест, обращает на ту внимание. — Спасибо. Буду держать в уме, — отвечает без раздражения — с тяжёлым вздохом. А после, вновь нависнув над достоянием своего дела, замолкает, обозначив тем своё желание остаться один на один со всеми возможными «но».

***

Хлопок закрывшейся двери ощущается спасением, и Виктор, со всей накопленной между лопаток усталостью, прислоняется к той спиной. Прикрыв глаза, он смотрит на залитую вечером лабораторию, чтобы обрадоваться своей возможности, наконец, добраться до своего теперь не основного, но всё ещё наиболее значимого дела. Нескончаемый когда-то день перетекает в нескончаемую неделю, и советник узнаёт об этом по чистой случайности — услышав дату в чужом разговоре. Обязанности, которых оказывается больше, чем их было обещано, отнимают даже ту свободную минуту, которую было выделено на определение нового дня. Виктор поправляет упавшую на лицо прядь волос — уже сальных от того, как долго он их не мыл, и тем замечает, что обязанности отнимают даже несвободные минуты. Те, которые он распланировал задолго. И те, которые каждый уважающий себя организм высшего устройства разума выделял на что-то личное. Оттолкнувшись свободной рукой от двери, пробитую инструментом пластину которой он запретил менять, Виктор неспешно ковыляет к заменившему любой искусственный свет источнику. Новый проект — теперь уже личный во всех смыслах, парит над заранее заготовленным для него местом всё той же устрашающей в своей загадочности фигурой, которой его оставили ещё засветло. Опускаясь перед тем на табурет, Виктор тянется, чтобы облокотить костыль о край витиеватого стола. Вытягивая уставшую ногу, ортез на которой скрипит уже недостающей поддержкой, он опускает руки рядом с манипуляторами. В лаборатории, как и вчера, тишина ощущается непозволительно громкой. И это можно было бы принять за временное условие, если бы только она не отдавала притянутым за уши послевкусием компромисса. Привыкать к одиночеству не хотелось. Не получалось. Сейчас, чувствуя невиданную ранее усталость, которая тоже начинала становиться порядком вещей, Виктор как никогда хотел услышать что-то из разряда своеобразной шутки, которое генерировало ограниченное мало какой моралью чувство юмора Джейса. Глядя на замысловатую форму Хэкскора, пилтоверец усмехается, зная, что заунин назвал бы его каким-нибудь обесценивающим только открываемый, но большой в своих прогнозах потенциал прозвищем. — Ромбик, — заключает Виктор, надевая ожидающие рядом с ядром гогглы, и касается ручек манипуляторов, — что если я не так всё понял? Дрожь в руке тут же отзывается изменением в положении пусть единичного, но всё же элемента рунной матрицы. Полноценное движение заставляет замысловатую форму перевернуться. Виктор рывком тех резервных сил, которые старается сохранять для непредвиденных или требуемых моментов, придвигается ближе к столу. Матрица элементов, не оставив без внимания резкое движение в контролирующих её конструкт манипуляторах, отзывается дисбалансом в тех, сопроводив каждое отдаление частиц проскочившими между теми малыми вспышками. Выпрямив спину, учёный смотрит на неё со всей холодностью рассудка, отрезая от себя любые мысли, которые могли бы выбить его на другие сферы понятий — те, которые требовал в нём человек, не располагающий к науке. И в этом состоянии понятие «одиночество» перестаёт для него существовать. Хотя Виктор знает, что оно снова пополнит его запас определений, когда он закончит. — Что если легенды о магах не врут? — уже успевшая прижиться в структуре дня привычка к рассуждениям напоминает о себе и сейчас, бессознательно заставив задавать себе вопросы, чтобы потом самому же на них и ответить. Хэкскор, продолжая поддаваться источникам своего влияния, переворачивается вертикальным и горизонтальным диаметрами, вздрагивает отдельными элементами, сияет ярче то в одних вырезанных символах, то в других. Он слушается, но затихает в скорости своих реакций, словно прислушиваясь к тому, чем с ним недальновидно решают поделиться. — И ты способен мыслить. Повернув манипуляторы, Виктор опускает те вниз, до щелчка в их конструкции. Ядро, накапливая всё это время частицы энергии, чтобы не перебить своё восприятие своей же деятельностью, взрывается вспышкой энергии и расходится в элементах, чтобы позволить плотному потоку той взмыть вверх. Учёный в ту же секунду отклоняется назад, испугавшись попасть под влияние неожиданной в своей силе реакции. Он снимает гогглы, подняв те на макушку, и смотрит широко распахнутыми глазами на Хэкскор, который, отходя от самоуничтожающего в своей силе ответа, собирается обратно в прежний конструкт. Тонкие вспышки разрядов, проскакивая между пластинами, своим проявлением извещают об обратной связи, понять которую пытающемуся заковать магию в прочные цепи науки не суждено. — Невероятно… Основательно отрубив от себя всё, из чего состояла жизнь вне лаборатории, Виктор поднимается, позабыв даже о надобности костыля. Притягивая больную ногу к здоровой, он опирается обеими руками на стол, чтобы нависнуть над Хэкскором в опасной близости к тому. Окружённое пирамидальными составляющими ядро, оборачивая вокруг себя рунические кольца, отражается светом ожидания в его глазах. И оно, малое, притягивает к себе так же, что и уходящая на десятки метров вниз, к источнику, шахта Хэкс-врат. Виктор хмурится от жгучего ощущения в носу, которое тут же, подтвердив предполагаемое, тонкой нитью крови начинает стекать к губам. Вздохнув, он оглядывается по сторонам в поисках аптечки, стараясь рассмотреть силуэт той среди серого окружения лаборатории. Развешенные вокруг, разбросанные по столу, даже упавшие на пол чертежи и заметки сбивают с веры в собственную память, путаясь числами, образами и домыслами, подменивая действительные воспоминания желанными. Ведь так не хочется приходить к тому, что аптечка лежит сейчас в ящике за соседним, общим для них с Джейсом столом. Когда алая сталь уже отдаёт металлом на нижней губе, Виктор тянется вытереть ту ладонью, но лёгкие, по законам всевозможных удачливых подлостей, в тиски зажимает спазм. Положив руку на грудь, в который раз безуспешно попытавшись усыпить боль в той, учёный наклоняется ниже, нависнув над столом и ненамеренно склонив голову перед Хэкскором. Тот, зная, что этот жест ему не предназначен, всё же воспринимает его на свой счёт, известив об этом проскочившей вдоль каждой рунической панели искрой. Надрывая гортань, Виктор вместе с той надрывает и носоглотку — сгустки крови, откашлянные, плотной жидкостью разбиваются на капли о стол. Когда спазм заканчивается, он обессиленно падает обратно на табурет, всё так же продолжая прижимать ладонь к ещё содрогающейся грудине. С каждым днём новый приступ, накладываясь на предыдущий, прибавлял в размахе своих последствий. И с каждым новым становилось ровно настолько же страшно попытаться что-то с теми сделать. Виктор забыл, что однажды самолично прописал себя в покойники, после того подсознательно начав к тому стремиться, каждый раз прикрывая свою неосознанную программу весомыми оправданиями. Он помнил только о каких-то условных семи-восьми годах. Чтобы сейчас горько осознавать, что вот и восьмой уже близится к своему концу. Из липкой бездны фатальных мыслей, склоняться к которой Виктор стал всё чаще, его выбивают яркие вспышки света перед лицом. Подняв голову, он смотрит, как Хэкскор, до того подозрительно притихший, прикасается к растёкшейся перед ним крови светло-голубыми разрядами. Прищурившись в недоумении, учёный наклоняется ниже, когда сквозь проступившие от пережитого стресса слёзы ему начинает мерещиться движение той. Почти соприкоснувшись подбородком со столом, Виктор в удивлении приоткрывает рот, глядя, что кровь, минутами назад отвергнутая его носоглоткой, как железо к магниту тянется тонкой струйкой к Хэкскору. Выпущенная вдруг вспышка сотрясает весь стол, уколов сжимающие торец пальцы десятками малых иголок. Игнорируя проскочившую боль, которая, перебитая удивлением, тут же и затихает, учёный видит, как следующая искра — уже целенаправленная — выдирает из общей массы одну небольшую каплю. Поднявшись вверх, та выгибается из-за жидкости своей формы, а после, послушная, летит в сторону Хэкскора. Виктор чувствует жжение на своих перемазанных кровью губах, когда капля проходит сквозь стенки ядра, вместо того, чтобы о них разбиться. — Невероятно! — второй раз за вечер выдыхает он и продолжает жертвовать своим удобством, опасаясь пропустить вспышку нового чуда. Но Хэкскор, погрузившись в своё скрытое ото всех мироустройство, не удивляет ни спустя минуту ожиданий, ни по истечению пятой. Он выглядит так же, как до этой реакции, но в то же время сквозь матрицу соединённых магией элементов редкими вспышками читается что-то отличимое прежнему ядру. Виктор, приподнявшись, снова опускает руки к манипуляторам. И Хэкскор, всё ещё подконтрольный тем, подчиняется заметно для восприятия неохотно. Яркие вспышки противоречащей контролю над ней энергии, проскользнув между руническими пластинами, из разрядов на глазах трансформируются в дымчатые языки света. Извиваясь плавными движениями, они огибают замысловатую форму ядра, чтобы после разойтись затухающим смогом дальше прежнего радиуса действий. Отпустив манипуляторы, Виктор складывает руки на столе, пытаясь вместе с тем сопоставить причину и следствие. И заключение, до того расплывшееся кровавым пятном на столе, каплей понимания вздымается из той вверх. Придвинувшись к столу ближе — почти что соприкоснувшись грудиной с торцом, — учёный склоняет голову набок, затачивая нестабильную форму итога в гладкую сферу: энергетическая дымка становится беспокойнее, стоит только ему оказаться к ней на шаг ближе. Хэкскор протягивает к нему языки света, и теперь не нужно быть учёным, чтобы понять: ядро реагирует на органическое влияние. Не механическое. Прикусив губу, корочка засохшей крови на которой, трескаясь, начинает неприятно стягивать кожу, Виктор неуверенно, но целенаправленно поднимает правую руку. Чуть прищурив глаза, словно пытаясь настроить себя на фокус, он со слабой дрожью в запястье тянется к Хэкскору. Он не знает, безопасно ли это, как и не может точно определить степень возможной опасности — может, её и вовсе нет. Но когда ядро начинает затихать всё больше, чувствуя направленную к нему руку всё ближе, Виктор понимает, что оно всё-таки способно мыслить, выражая своё понимание реальности через реакции. Зайдясь предвкушением подтверждения своего замечания, начавшего разравниваться указателем направления в сторону будущих открытий, он тянется уже без колебаний, позволив своему научному любопытству руководить собственным рассудком. Хэкскор, сквозь кожу чувствуя материал, идентичный им поглощённому, сжимается от непонимания в своём решении. Попытки вторгнуться в его начавший своё формирование мир встречаются страхом перелатывания собираемого естества по чьему-то чужому подобию. И он пытается отдалиться настолько, насколько позволяет сдерживающий его радиус. Рука кажется ведомой притяжением интереса, и Виктор не касается — ударяет пальцем по ближайшей к нему из рунических пластин. Та, ткнутая, ударяется о собственное нутро, вжавшись в лазейку пространства конструкта, и ядро без промедления реагирует на то переворотом всего своего естества. Оно заходится в резких оборотах, не понимая собственную реакцию и отторгая начавшие твердеть внутренние конструкты когда-то стабильной системы. Слабые вспышки энергии дымкой поднимаются вверх, расползаются вдоль, проскальзывают по каждому элементу матрицы, пытаясь найти освобождение и возможность сбежать от появившейся во внутреннем устройстве нестабильности. Расшатанный, Хэкскор сияет яркой вспышкой перемен, и Виктор болезненно жмурится, когда вместе с волосами покачивается и его сознание. Упав локтями на стол, он тяжело дышит, пытаясь пробиться мыслями через белый ожог впечатления. В висках разрядом проскакивает боль. — Ты реагируешь… — Виктор приоткрывает глаза и, чуть приподняв голову, смотрит на всё ещё противостоящий самому себе Хэкскор, — …на органическую материю. Этот вывод сияет путеводной звездой на пути к скрытым во тьме неизвестности открытиям. Донедавна спорный в своей концепции и неточный в требуемом эксперимент обретает значимость в своих теориях больше половины созданных разработок. Подхватывая костыль с энергией двадцатилетнего, Виктор с тем же рвением подрывается со своего места, почти завалившись от внезапного приступа головокружения. Крепко вжимаясь в рукоять, он даёт время улечься подступившей к горлу тошноте, наконец напомнившей о том, как давно желудок свернулся в два узла от голода. Спокойными, но большими шагами направившись к столу, Виктор старается отвадить себя от всех возможных слабостей и препятствий, которые могли бы сбить его с проскользнувшей теоретики исследования. На то, что никто не решит его побеспокоить очередной непредвиденной обязанностью, остаётся только надеяться. Остановившись перед большим рабочим столом, осветить который Хэкскора оказывается недостаточно, учёный прищуривается, чтобы различить в полутьме искомые им предметы. Выбракованная конструкция — неточная для изначального функционала, но слишком большая как для подпорки, отчётливо разрезает окно силуэтом. Виктор тянется, чтобы снять поставленные на плоскость той банку, саморезы в которой заметно опустели в своём количестве, и отложить лежавшие рядом с теми рукояти сломанных инструментов, которые всё хотели, но никак не могли ещё раз пригодиться. Вероятно, не всё имело шанс переродиться, как бы отчаянно ни пыталось быть кем-то сохранимо. Подхватив под руку подобие подпорки, Виктор ковыляет к другому концу стола — туда, куда он пару дней назад принёс вазон с подвидом монстеры. Он не мог точно сказать, с каких пор так проникся растительностью, места которой никогда не находил в среде рабочего пространства. Исключением был разве что Каладиум в цеху Джейса, который уверенно выбивался зеленью среди окружившего его леса стальных инструментов и деревянных верстаков. Став напротив вазона, молодые ростки в котором едва доставали до подбородка, Виктор удивился, что всё ещё помнил о том растении. Возможно, именно бессознательные воспоминания и стали причиной, по которой он пару дней назад решил разбавить лабораторию присутствием ещё чего-то живого. Если на самом деле истинной причиной не было желание продолжить о ком-то беспокоиться. Виктор усмехается, обхватив край вазона: та неизвестность, которой он собирался подвергнуть растение, была самым ужасным проявлением заботы из всех возможных для представления. Керамика заходится характерным треском, когда растение, удержать которое становится до боли тяжело в запястье, падает на стол. Конструкция, которой теперь предстояло стать экспериментальным пьедесталом, следуя примеру той, сулит выскользнуть из-под руки. Виктор останавливается, дав себе возможность в один рывок поправить ту и перечеркнуть то развитие событий, которое сподвигло бы его гнуть уставшую спину, а после вплотную подходит к рабочей поверхности. Выбраковка, когда-то сохранённая из побуждений быть повторно использованной, заставляет мысленно поблагодарить собственную предусмотрительность: руническая матрица идеально попадает под конструкцию, которая особенностями своих параметров оставляет пространство для беспокойной природы той. Виктор смахивает пыль с плоскости вершины пьедестала — полученный сбор вспомогательного и исследуемого выглядит успешно в своей визуальности. Красивые формы никогда не были залогом успеха, но то, что на первых этапах собиралось деталь к детали, уже внушало идеалистический оптимизм. Вазон, разбившийся в силу своего падения, разделяется цельной трещиной на две половины когда-то целого, стоит только Виктору задеть незаметный ему у основания скол. Керамика со звоном падает по сторонам, ударяясь о стол, и рыхлая земля, форму которой больше нечему было поддерживать, своей победной свободой присыпает её собой сверху. Растение пошатывается, начав клониться в одну из сторон — туда, где тяжесть листов была больше, и учёный спешит подхватить его у основания корневой системы. Оттряхнув лишнюю, налипшую влагой на корни землю, он в любопытстве осматривает объект своего исследования, чтобы мысленно успеть перед ним извиниться за так и не сложившуюся взаимность, которой два дня назад он вдруг захотел достичь. Наклонившись вперёд, Виктор протягивает растение, чтобы с трудом ровно устроить то на плоскости установленного конструкта. Монстера заваливается, желая уклониться от этого нечеловеческого акта воздействия, но он поправляет её, оправдав этот акт жертвой во имя науки. Выпрямившись, учёный смотрит на Хэкскор, который, левитирующий, с нехарактерным ему отклонением от базовой точки тянется вверх. Виктор делает шаг назад, чтобы дотянуться до рукояти воздействия, и, схватившись за ручку той, поднимает голову, чтобы не пропустить возможное подтверждение заявленной теории. Обернувшись всеми пластинами рун, Хэкскор вздрагивает, и от слабой вспышки магической энергии растение поднимается вверх. До того короткие корни растут на глазах, цепляясь за ножки конструкции под ней, проявляя в том свою осознанную силу. Виктор широко распахивает глаза, глядя, как растение расцветает оправданным ожиданием, и зашедшиеся фиолетово-голубым светом жилки проецируются в зрачках картинкой ещё не открытых, но уже желаемых достижений. Удивление масштабу той случайности, которая своей пугающей природой подтолкнула к границе нового будущего, обхватывает запястье, и учёный, ведомый им, поворачивает рукоять дальше. Второй выброс энергии ощущается прохладным ветром в волосах, разбиваясь на хлопья светло-голубой магической пыли. Растение, подвластное беснующимся под ним источником своего роста, со склизким звуком ускоренного времени своей жизни поднимается вверх. Виктору того кажется мало: вовлечённый горизонтами открытий, которые в его глазах сияют горами кардинальных перемен, он всё поворачивает рукоять, заставляя ядро извиваться каждой составляющей матрицы. Разряды энергии проходят вдоль стеблей, по корням, вдоль стола — учёный даже чувствует редкие вспышки в своей руке. Виктор останавливается только тогда, когда растение своими размерами ударяется о потолок, а прочная конструкция под некогда небольшими ростками начинает угрожающе скрипеть от давящей на неё массы. Он нехотя отпускает рукоять, и, отойдя назад, замечает, что большие корни свисают со стола, на площади которого им уже не хватает места. Виктор задирает голову вверх, и сковывающие растение редкие вспышки магических разрядов заставляют его забыть даже о том, что он болен. — Небывалое открытие… — шепчет он, опуская взгляд к сжавшемуся под всеми давящими на него горизонтами ожиданий Хэкскору. Сияние жил монстеры перед глазами трансформируется в учебники по физиологии и медицине, конвертируется в новые разделы биологии и физики. Виктор видит людей на грани смерти, чьи жизни продлевает каждый поворот рукояти, и больные тела, которые разряд магической энергии трансформирует в формы здоровых. Перед ним открывается табуированный своей природой Заун, где каждый прокажённый из подобия становится обратно человеком, а каждый немощный поднимается на ноги, стоять на которых никогда прежде не имел счастья. А следом за тем открывается и Пилтовер, где разбитая от резких жестов несущейся вперёд жизни керамика хрупких умов собирается обратно в функциональный сосуд. Виктор видит, как магические разряды пробирают земли городов, скрепляя их настоящим, необходимым обоим благополучием, а после расползаются волнами по всей Рунтерре, чтобы поделиться своим благом со всем миром. И с каждым человеком в нём, который изо дня в день задавал себе один постоянный вопрос: «Почему я?» Виктор видит, как люди перестают нуждаться в костылях, в колясках и гипсах. Видит, как дети перестают терять своих родителей, а родители перестают нарушать обещания никогда их не бросить. Он с разбегу мчится в утопию идеального мира, где все счастливы, напрочь позабыв о том, что он инвалид и что он умирает. И ему там нескончаемо хорошо. Резкий скрежет отдаёт на губах прахом, а неизвестно откуда взявшийся ветер колышет холодом реальности волосы. Виктор не замечает, как залитая светом тропа представленного за суть Блага подводит его к обрыву, откуда он падает в бездну плещущего рекой крика. Монстера, секунды назад буявшая силой своего процветания, клонится мёртвыми стеблями вниз. Листы, сгнившие настолько быстро, насколько успели до того раскрыться, занавесом перекрывают дрожащий под ними Хэкскор. Если бы не свет, проецируемый ядром, о существовании того можно было бы и не заподозрить. Виктор вздыхает, расстроившись мальчишкой, который провалил решающий итог его жизни экзамен — ещё одно ожидание, которое ослепляет светом возложенных на него надежд. И ещё один пинок от реальности, которая, дёрнув за ниточки причин и следствий, возвращает всё на круги своя. — Отторжение трансмутации, — он тяжело опускается на табурет и, выставив перед собой костыль, смотрит на жалкие остатки ещё недавно здорового, стремящегося к жизни растения. То, что с ним случилось, во истину было худшим проявлением заботы, если назвать это заботой вообще поворачивался язык. Виктор неуверенно тянет руку, чтобы коснуться ближайшего к нему стебля — тот, надломившись в точке прикосновения, падает на стол. Только успевшее улечься облако отмерших частиц пылью поднимается обратно вверх. И Виктор снова чувствует жжение в груди. Негромко кашляя в кулак, он смотрит сквозь сухие стебли на умиротворённо парящий в своём малом склепе Хэкскор — яркий холодный свет свободолюбиво расползается вдоль всего, что было, и всего, что успело появиться в пределах сегодняшнего вечера. Виктор трезвеет в пьянящем предвкушении тех открытий, которых он не ожидал, но которые, благодаря особенностям обстоятельств, произошли. Произошли, иронично, как раз потому, что он болен. Обламывая сухие ветки, он задаётся вопросами причин отторжения магического воздействия. Может, не все организмы способны его принять? Или принять способны все, но есть факторы, которые отторгают то? Убирая керамические осколки, Виктор снова смотрит на Хэкстековое ядро. Возможно, мощность была слишком большая, и растение не справилось с той? Причин могло быть много. Они могли распластаться на видном месте, ожидая, когда незаурядный ум наконец перестанет искать их в подтекстах. А могли и нырнуть в потёмки — туда, дойти куда стоило невероятных сил, ресурсов и, что самое ценное, времени. Виктор не знал, сколько у него было времени. Но то, что сегодня было открыто, давало надежду его продлить. Сметая землю и засохшие остатки растения в мусорный мешок, он думает над многими возможными «что, если», чтобы разобраться с каждым из них в частности. Разобраться до тех пор, пока не исключит шанс их возможного влияния. Это кажется чем-то удивительно лёгким. И Виктор был бы крайне рад такому мозговому штурму, если бы на периферии его сознания не гудело перебоями напоминание о том, насколько он болен и слаб, чтобы долго засиживаться над теми вопросами, от которых буквально может зависеть его жизнь. Это в самом деле было подобно сдаче экзамена. Только экзаменатором в этот раз была сама Смерть. Разобравшись со всем мешавшим мусором, Виктор собирает все касающиеся исследуемого бумаги, а после вновь садится за стол. Перевернув один из чертежей — тот, который уже был практически мусором, он, в составляемом списке примечаний, первым делом отмечает надобность поставки некоторого количества растений в лабораторию. И в этот раз не с целью о тех побеспокоиться.

***

Шум падающей с возвышения воды и монотонный скрежет работающего за спиной механизма сливаются общим звуком утекающего даром времени. Сталь арки медным покрытием холодит ногу, предупреждая со временем выстрелить простудой в суставах, но Виктор, зная, что хуже уже вряд ли будет, всецело игнорирует ту. Опустив костыль за собой, он, не повернув головы, смотрит на утопающий в вечернем солнце Заун, и ржавые трубы, выступающие из фасадов ветхих облезлых домов, не кажутся кричащей о нищете рухлядью. Каждое строение отличается от соседнего до самой последней доски, и учёный удивляется тому, что двадцать лет назад этого не замечал. Когда-то однотонный своей бедностью вид, казавшийся сплошным разводом пролитого в реку бензина, теперь расстилается пусть перелатанным, но всё же разношёрстным полотном. Виктор забыл, когда в последний раз искал спокойствия в этой арке, скрежет механизма позади которой казался самым тихим на свете грохотом. Он отводит взгляд, когда заунская река уносит течением теперь не только слитые в неё отходы, но и выброшенный мусор, места которому в городских свалках уже давно не хватает. Он вдруг вспоминает, как видел когда-то резвящихся в ней детей. И горько усмехается, понимая, что теперь в этих мутных водах не захочет находиться даже самая непривередливая водоросль. Виктор смотрит на забившийся в угол, по левую сторону от арки, дикий плющ, которого не было в те времена, в которые здесь последний раз бывал он. И в горле прахом поднимается очередная неудача, после которой он так резко ощутил потребность сбежать из лаборатории. Ещё одна потраченная неделя жжёт в груди утекающими возможностями. Ещё один сгнивший цветок, который зачеркнул последнее из предположенных «что, если», оставив после себя звенящую в голове пустоту. Виктор смотрит, как покачиваются от лёгкого ветра листья, словно те могут хоть как-либо подсказать, почему его попытки открыть жизнь каждый раз заканчивались смертью. Но те молчат, безмолвно радуясь, что эксперименты проводили не на их стеблях. — Приятно видеть, что некоторые вещи остаются неизменными. Скрежет поворачиваемой шестерни не даёт услышать стук небольших каблуков такой же небольшой обуви, и Виктор поворачивает голову только тогда, когда, перебивая падающую воду, до него доходят адресованные ему слова. — Словно только вчера я встретил многообещающего юного учёного, которого привёл другой мой ученик, — в привычной профессорской манере сложив руки за спиной, Хеймердингер останавливается напротив. Он смотрит вдаль, на разлившийся пёстрой бензиновой лужей Заун, чтобы тоже рассмотреть каждый оттенок в свете вечернего солнца. — Надеюсь, моя компания не помешает твоему уединению. Мне захотелось вспомнить те времена, когда наши беседы были частым явлением. Виктор, опустив голову, мягко улыбается. Он не ожидал, что сегодняшний день разбавит беседа вне обязательств, как и не ставил таких ожиданий на любой из ближайших дней. Но повод к той, пришедший по собственной инициативе, не может остаться не отмеченным его вниманием. Виктор тоже скучал по тем временам, когда, помогая профессору перебрать рабочие пергаменты, беседовал с тем, как учёный человек со своим учителем. Воспоминания о том отдают в памяти горьковатым привкусом пряной ностальгии, перелистывая начавшие желтеть от возраста страницы памяти. Тогда всё было в сотни раз проще: что смотреть на звёзды, что искать способы понять их состав. — Почти что каждый учёный из Академии — многообещающий, профессор, — Виктор говорит без злости, с лёгкой иронией в голосе. — Не будь это так, она бы потеряла свой статус. Слышать лестные в свою сторону термины было приятно что в пятнадцать лет, когда мир достижений только распахивал двери золотым горам ожиданий, что сейчас, когда, за двадцать два пройдённых с того дня лет, от золотых гор осталась лишь пара блестящих камешков. Но мысль, при которой «многообещающим» становился каждый новый пришедший, схватив под руку отводит от желания чувствовать себя таковым. Хеймердингер приглаживает свои усы, отчётливо услышав сквозь сказанное ещё не сломанный взрослением голос мальчишки. И почти что видит его, такого же худощавого, с любопытством в беспокойных глазах. — Даже среди лучших, мой дорогой мальчик, всегда есть худшие. Твой отец всегда отличался особым усердием на пути к своим целям, — Хеймердингер видит, как тот мальчик в самом деле бликом проскальзывает в глазах сидящего напротив взрослого, — но никогда не был готов выйти за рамки правил. Я бы сказал, что он очень сильно опасался сломать гаечные ключи, с которыми работал. Механик из него был хороший, но как учёному ему нечего было пообещать, — профессор, вдоволь налюбовавшись на все дикие Пилтоверу краски Зауна, поворачивается к Виктору. И, вновь собирая в своей голове конструкции правильных и уместных фраз, он погружается в те времена, когда этот мальчик ещё боялся играть с тем огнём, в котором сейчас закипал день ото дня. — Многие, даже взвешенно приняв решение поступить в Академию, всё равно не могут знать наверняка, кем они станут в этой жизни. Я помню сотню моих учеников, нашедших себя в других ремёслах, — Хеймердингер усмехается на сложность той головоломки, которую из себя представлял человеческий разум. Той головоломки, которую не всегда мог решить даже её обладатель. — Но одно я могу с уверенностью тебе подтвердить: все, кто казался мне многообещающим, со временем оправдал мои слова. Даже если не всегда так, как с тем могла бы согласиться мораль. Повернув голову, профессор вновь смотрит на Заун, ржавые трубы которого смягчаются в своей внушительной нищете, преломляясь восприятием под мягким светом вечернего солнца. И, глядя на стремящуюся к скалам мутную от отходов речку, старается не вспоминать ещё одного учёного, которому тоже без устали напоминал о его уникальности. Они с Виктором в чём-то были похожи — Хеймердингер хмыкает на цикличность жизни. — Я на пороге великого открытия, профессор. Но есть какой-то просчёт, который препятствует мне, — Виктор знает, что помощи от Хеймердингера ждать заказно — он помнит, под какие сомнения тот ставит все его разработки и под какие санкции хочет при первом попавшемся случае подвергнуть. — И я боюсь, у меня не так много времени, чтобы крайне долго над ним сидеть. Но тревога, которую он направляет в желание поделиться с кем-то понимающим суть его деятельности, берёт вверх над смиренностью не получить требуемой помощи в ответ. Хеймердингер со всем вниманием разворачивается обратно, и грохотом рабочего по правую руку механизма время проматывается за долю секунды. Перед ним не осталось и тени мальчика, которого он всё ещё помнил — теперь сидел лишь взрослый мужчина, который довёл себя до критической потери веса, регулярного хриплого кашля и красных от бессонницы глаз. Профессор с досадой сводит брови: если бы только тот мальчик знал, куда со временем он себя доведёт. И разве оно того стоило? Все те сломанные о самого себя гаечные ключи. — Ты никогда не давал себе должного отдыха, Виктор. Видимо, упорство тебе досталось в наследие от отца, — Хеймердингер по старой памяти старается сохранять свой независимый от ситуации оптимизм. Виктор прав в своих догадках: вникать в то, от чего он старается держаться в стороне, профессор всё так же не хочет. И, к своему счастью, годы жизни научили его с молниеносной реакцией находить нейтральный ответ для удовлетворения обеих сторон. — Я полагаю, тебе не хватает стороннего взгляда. Подробности случившегося мне неизвестны, но не хотел бы ты запросить его у Джейса? Хеймердингер не уточняет, почему Талиса, семь лет проведшего в стенах лаборатории Пилтовера, уже две недели как не видно даже у границы. Это было бы само собой разумеющимся, если бы исследование взяло паузу — детали в объяснениях были бы лишней тратой времени. Факт того, что Виктор продолжил работу в одиночку, вызывал как минимум любопытство. — Не в ближайшее время, профессор, — Виктор усмехается с толикой досады в голосе, а после неосознанно поворачивает голову в сторону заунского пейзажа. — Терпеть Пилтовер в его естестве может только тот, кто принимает его особенности. В общем, только его житель. Нижний город, вид на который открывает граничащее с тем здание, смотрится всё так же сносно даже тогда, когда солнце медленно начинает гаснуть, обращая золото своего света оттенком меди. Ржавчина труб и ветхость домов при той начинают читаться более заметными в своём убожестве красками. Виктор смотрит на речку, которая начинает казаться темнее своей реальности, и вспоминает о том, что эта часть Зауна, приближённая к Пилтоверу, ещё вполне способна называться приятной глазу. Она почти что нищий, который стоит на коленях перед дверью богача, чтобы когда-никогда подобрать выпавшую из кармана того монету. Возможно, те, кто живут в ней, тянут руки к границе Пилтовера, тщетно ожидая какого-нибудь слитого стоком блага. Возможно, тем, кто живёт в ней, проще принимать Верхний город со всеми его белыми стенами, золотыми куполами и взрывами праздничных огней. Но тем, кого глубина Зауна, проглотив, основательно изолировала от соседнего общества, явно не привыкать к другой жизни и её порядкам. Для Талиса взрывы фейерверка всегда будут взрывами без красок. Хеймердингер качает головой, словами Виктора подтвердив свои домыслы, уточнять которые не считает корректным. И тут же вспоминает, почему ещё в то время, когда Виктор был не советником, а подсудимым Совета, настаивал на том, чтобы Джейс вернулся обратно на свою родину и забыл о том, что такое Пилтовер. — Природа сделала нас нетерпимыми к переменам, мой мальчик, — заключает профессор, вкладывая в эти слова столетия наблюдений как за другими разумами, так и за своим собственным. — И, к сожалению, разум — не тот объект, чью природу можно было бы так легко изменить. В позитивную сторону, стоит уточнить. Виктор не знает, что именно в этих словах заставляет его склониться вперёд, задумчиво нахмурив брови. Формулировка кажется многогранной в своих значениях и способах интеграции в контекст. Слова говорят о простом понимании простой сути человеческих реакций, но проскользнувшая между ними биологическая терминология заставляет поставить под вопрос однозначность этой фразы. Виктор знает, что профессор не подразумевает ничего больше простого «ты тот, кто ты есть и кем вырос». Но почему-то в сказанном хочется найти какой-то скрытый подтекст — совсем как при академической молодости, когда каждое неоднозначное выражение подрастающему учёному гению хотелось трансформировать во что-то совершенно новое. То, что не подразумевалось изначально, в итоге помогало собственными силами рассуждений разрешить застывшую в руках проблему, решение которой на самом деле давно находилось в сознании. Просто не было наводящих инструментов, чтобы выкроить то из потока несущихся мыслей. Хеймердингер, заметив, как поник его некогда ученик, считает, что задел в нём какое-то тонкое человеческое понимание случившихся с тем вещей. И, сложив руки за спиной, старается отвадить от той болезненности, затрагивать которую не намеревался. — Тебе уже есть чем гордиться, Виктор, — замечает он, и Виктор, почти пришедший к ещё одному «что, если», вновь упускает то, слизкое, из рук своего гения. — Никому прежде не удавалось пройти путь от помощника декана до советника. Со всем уважением я вполне могу обращаться к тебе, как к коллеге, — Хеймердингер ободряющее качает пальцем в его сторону, словно осуждая такую нечеловеческую в своём размахе успешность. — Стоит ли говорить о том научно-техническом достоянии, которым обогатила Пилтовер твоя прямая к тому причастность. Виктор молчит, глядя на обрывистый уступ, которым заканчивается арка. — Ерунда, — вздыхает на упущенную мысль, к которой был так осязаемо близко, чтобы прийти. Та оборвалась потоком других, перенаправленных против его воли, так же резко, как обрывался пол в двух шагах от него. — Из всего того, что было в моих возможностях, я добился лишь малого. А того влияния, которое хотел, чтобы оно оказывало, не добился вовсе. Виктор в сожалении поджимает губы и отводит взгляд от просторов, которые, смазываясь в затухающем солнце, начинают казаться бесконечными. Время, которое всё ещё существует, солнечным ударом заката напоминает о потенциально потраченных даром часах. Тех часах, которые можно было занять работой или, в силу загнанности той в глухой угол, таким необходимым телу отдыхом. Они болезненным насмехательством над ресурсом, который теперь начинал измеряться не в месяцах — в неделях, отдают жжением в груди, и Виктор сквозь сдерживаемый в глотке кашель выхватывает из внутреннего кармана жилетки платок — на тот случай, если этот приступ будет сопровождаться кровью. Он не хочет, чтобы Хеймердингер стал тому свидетелем. Не хочет лишний раз давать понять, что он болен. Как и не хочет лишний раз напоминать себе, что он мог бы успеть всё, что хотел, был бы у него главный необходимый тому ресурс — здоровье. Глаза не покрываются пеленой слёз, но Виктор всё равно чувствует напряжение в тех. Вращая лебёдку фатализма, он собственными силами накручивает себя на мысли, в которых всё, чего он не сделал и чего не сказал, теряет свою досягаемость. — После тебя останутся потенциальные дороги в будущее, мой мальчик. Это уже бесценный вклад в развитие, — возражает Хеймердингер, а после складывает руки перед собой, накрыв одну ладонь другой. Виктор не поднимает на него глаз — он не согласен с этими словами. Потому что ему не нужно, чтобы его дороги проходил за него кто-то другой. Кто-то, за кем он, калека, попросту не успел. Он прячет платок обратно в карман жилета, и Хеймердингер в последний момент замечает на том кровь. — Не убивай себя недосягаемыми масштабами, мой мальчик, — продолжает профессор и невольно вспоминает полученное известие, в котором один его ученик витиеватым, слишком игривым как для излагаемого почерком, расписал, что второй его ученик умер за рабочим столом. — Я видел многих студентов. И те, кто ярче всех горел своими идеями, сгорал за них быстрее, чем остальные. Вернуться к своим внутренним теориям оказывается проще, чем кажется изначально. Настолько просто, что Виктор не считает нужным запомнить, после каких слов Хеймердингер с ним прощается. Как и не запоминает то, что говорит ему вслед. Вероятно, что-то вроде: «Спасибо, профессор. Хорошего вчера». Или на будущее: «Доброй ночи, профессор». — Природа сделала нас нетерпимыми к переменам… — повторяет Виктор себе под нос, а после переводит взгляд с забившегося в угол плюща на приграничный Заун, вечер над которым идентично солнцу сглаживал контраст между начавшими загнивать досками и заливал одним общим тоном ржавые трубы. Механизм за спиной монотонно продолжает скрежетать, и на затихающей границе между городами он кажется очень знакомым звуком. Совсем как игрушка в руках советника. Только в разы громче. Виктор тянется за костылём, желая успеть вернуться в свои покои, пока ночь окончательно не накрыла оба города своим покрывалом, и изначальные мысли выводят его на слова Хеймердингера о Совете. Тот день — день принятия — всё ещё кажется сплошным сумасшествием. Виктор, поднимаясь, не может сказать, что он плохо справляется со своими обязанностями. Вероятно, он справляется даже лучше, чем того ожидали. Но вероятность новой атаки «заунитов, у которых было мерцание, модификация и изобретательность»… Виктор замирает, снова глядя на плющ, чьи стебли и листва уже начали маскироваться неразличимым в ночи пятном, и вдруг в его голове до того бессвязные идеи и подозрения сливаются в один никак с теми не связанный вывод. — …но мы можем изменить нашу природу, — мысль, до того обделённая завершением, наконец обретает своё логическое окончание. Виктор косится на Заун — ту его сносную и безобидную часть, которая мирно уживалась под боком своего города-близнеца — и мысленно благодарит эту культуру за её деструктивные методы существования. Мерцание, до того имевшее в представлении образ порока массового поражения, переворачивает своё значение в глазах полярно противоположно изначальному. Оно было именно тем, что меняло природу. Проблема была только в том, что люди не знали правильного способа обращения. Заключённый в лаборатории Хэкскор в представляемом начинает сиять светом ярче прежнего. И, освещённый тем, Виктор видит весомый, материальный аргумент причастности Нижнего города к исследуемым разработкам. А вместе с тем, постукивая костылём в такт щёлкающим механизмам, идёт на свет собственной возможности — той, благодаря которой у него будет шанс вернуть себе свой главный ресурс. Тогда он сможет успеть всё, что хотел. Всё, что хотел сделать. Услышать. И сказать в ответ.