Змейка

Всё и все в неприступном небоскребе HOLT International находятся под его контролем. От спрятанных глаз видеокамер в служебных помещениях и фирменных скрепок на столе секретаря до панели запуска самоликвидации здания на случай захвата. От нервно вздрагивающих, цепенеющих при его появлении младших лаборантов до собственной, вновь отправленной под замок сестры. Август ван дер Хольт не знает никого из них, включая Мико, если говорить об этом в общепринятом смысле. Много чести! Ерунду вроде имени первого питомца и любимого способа провести выходные можно посмотреть в персональных досье. Информации в них достаточно, чтобы заставить любого делать именно то, что требуется HOLT International, проверить итог и принять эффективное решение, если поставленная задача не выполнена. Лишь одна вещь выбивается из установленного им порядка. И это бесит. Да. Вещь. Могла бы уже вписаться, думает Август, шагая из конференц-зала в жилую часть здания, выбирая для этого самый длинный путь. Случайно встреченные сотрудники всякий раз испуганно обтекают его по стенке — Август провожает их косыми взглядами, не поворачивая головы. Боятся. Знают, что в штаб-квартире HOLT International от невписавшихся вещей избавляются сразу. И стараются, подстраиваются, хватаются за жизнь. А что же она?.. Ей будто все равно. Уже пять месяцев прошло. Пять месяцев бок о бок с щекотливым, зудящим ощущением, что нечто важное из-под его контроля ускользает, утекает сквозь пальцы, как бы крепко не жал. Но и разжать кулак — все равно, что сдаться, все равно, что слабость признать. Хуже еще. Не было еще у Августа таких вещей, которые, невписавшиеся, выкинуть бы было жалко. А теперь появилась. И чем дальше, тем сильнее ему кажется, что не он владеет вещью, а вещь владеет им. До скрипа в зубах признание. Он оттягивает ставший узким воротник. Дышать трудно. Тянет еще раз — не получается. С гневом дергает в сторону — отлетают вечно застегнутые верхние пуговицы. С раздражением срывает галстук, мнет, отбрасывает к стене, не сбавляя шага. Сучка. Наглая русская сучка. Это она поселила в нем это блядское раздвоение, это предательское, шепотом прорывающееся «а вдруг?...». Сомнение. Слабость. Тревогу. К его удивлению ни в ее постели, ни в его собственной, в компании других длинных ног и сисек, не прошедшее. Не-из-ле-чи-мо-е. Он едва простейшую сделку только что закрыл. Что-то поменялось в нем, в тоне голоса, во взгляде, и — что хуже всего — стало очевидно окружающим. Зайчики и мартышки, слабину почувствовав, решили огрызнуться. Контракт, конечно, все же переподписали, но удовлетворения Август не испытал. Набрал капитана. Свидетелей его пусть и призрачной слабости не стоило оставлять в живых. Но если так и дальше пойдет, у него партнеров не останется. Рыжая сучка ломает его бизнес и жизнь. И это после того, как он дал ей приют, после того, как обеспечил так, как не обеспечена ни одна женщина на этой сраной планетке. Плюсом ко всему несмотря на странное начало у них подобие отношений складывается. И если со всякими задушевными разговорчиками и прочей сопливой поебенью пока не очень, то с сексом все очень даже очень, Август клясться готов. Но и через пару минут после оргазма она смотрит на него так... так... … как будто она сама по себе. Будто Август и весь остальной мир по одну сторону, а она — по другую. И в любую секунду решить она может, что угодно. Уйти, например. Это обидно неблагодарно. Нечестно Несправедливо. И... бесит. Бесит страшно. Раздражение прописывается на подкорке. Лезет в прочие сферы жизни, как и следовало ожидать. И вот, оборачивается, наконец, оборванным сотрудничеством. И четырьмя необязательными трупами. Четырьмя трупами, которые, конечно, целиком и полностью, на совести рыжей сучки. И она за них ответит. Охраны у дверей ее спальни — чисто номинально спальни, по факту — дворцовых покоев с гостиной, спальней и ванной комнатой — больше, чем у Мико, чем у него самого. Август даже сказать не успевает — по дернувшейся щеке, по взгляду, по вздрагивающим над ним искрам квартет секьюрити понимает приказ без слов и спешно расходится по делам. Двойные двери. Двойные двери, мать ее, заказал, чтобы не беспокоили почем зря. Хольт распахивает первые створки, следом вторые. — Чайкина!!! Высокие двери с тяжелым грохотом хлопают за спиной. Прямо перед ним — пересечь гостиную — трюмо фигурное, рядом кресло, а в кресле — Ника. Обнаженная абсолютно. Голое плечо и голый бок из-под рыжих волос выглядывают. Август с шумом вдыхает воздух с легким ароматом им же врученных духов. Нет уж. Нетушки. Все потрахаться потом — сначала на место ее поставить. — И тебе здравствуй, Август, - сучка даже не оборачивается. — Вижу, навык стучаться все еще недоступен для твоего интеллекта. Но ты не сдавайся, мало ли, — защелкивает на тонком запястье широкий золотой браслет, — вломишься вот так, а я не одета буду. Вот неудобно-то выйдет, правда? Даже не смотрит на него. Старательно собирает волосы повыше, колет шпильки. Август, ничем не выдавая настроя (ну разве что потрескивающими искрами над ним), по-кошачьи мягко шагает по густому ворсу ковра. Да, раздражения и ярости хватит на заряд, способный смести целый отряд, но он меняет их на кайф предвкушения, а тот пьянит чище наркотика. — Скажи-ка, прелесть моя, — облокачивается на зеркало, ползет взглядом по хрупкой шее, по ключицам, по обнаженной груди, на которую как раз ложится украшающая золотое колье змейка с рубиновым глазом. — А который сейчас час? — А что — определение времени тоже пока не освоил? Большая стрелка на десятке, маленькая — на двойке. Это значит, что уже почти два, — заканчивает рыжая с прической. — Запомнил или еще раз повторить, запишешь? Август усмехается. Переводит взгляд на ангельски мягкий ковер за ее спиной, за соблазнительным изгибом длинной, хрупкой шейки. Да будь он проклят, если еще хоть раз поведется на очевидный до грубого выигрыш. Было, было где-то в начале, и тогда даже закончиться не смогло. А казалось просто — вот сука, сорвавшая его операцию, вот месть. Но уже через несколько минут легло в его хаос очередной смазанной ошибкой, отказом понимать, помнить, повторять. Нет, она не сломанной ему нужна — настоящей, но при этом — его. И потому Август лишь терпеливо склоняется, облизывая губы. — Стучать в двери и определять время по часам — достойные уважения навыки, - замечает он вкрадчиво. — Как и приготовление кофе и обработка звонков. И я нашел твоим талантам, Чайкина, достойное применение. Ты теперь будешь секретаршей. Секретаршей моей секретарши. Ясно? В глазах кошачьих возникает замешательство. Его тело от такой реакции даже напряжение теряет, расслабляется. Восторг какой. — И у тебя будут особые поручения, — добавляет. — Как в МАК. Видишь ли, сегодня из-за тебя погибли четыре человека... — Что? Август едва в поцелуй не срывается, видя распахнувшиеся от беспокойства, от искреннего страха глаза. Такую Чайкину, живую, настоящую, он боготворить готов. — Что слышала, моя дорогая, — он присаживается перед ней на корточки, беря ладони в свои. — Наши неспокойные отношения постоянно отвлекают меня от работы. И сегодня на переговорах я... растерялся. Дал слабину. И несколько воронят почувствовали себя орлами. Не мог же я позволить им взлететь выше, чем оговорено? Они... — он бросает взгляд на часы на руке, — они еще живы, полагаю, но приговор уже подписан. Тобой. — Нет! — И, я думаю, будет честно, если именно ты поможешь мне привлечь новых партнеров взамен утраченных, — Август по-театральному прикладывает ее руку к сухим губам. — Я даже знаю, как буду представлять им, — его пальцы касаются ее коленей, разводят, текут дальше по внутренней стороне бедра, — все достоинства твоего очень отзывчивого тела. Жаль, миниатюрная пяточка врезается в его грудную клетку с силой и яростью кенгуру прежде, чем он успевает задеть то... — Иди на хер, Август! — вскакивает Чайкина, и заколотые локоны рассыпаются по плечам. — Пошел к черту! — отступает за кресло. — Пошел вон из моей спальни! … что было задевать, судя по тому, как резво она ретировалась. Сучка потекла. От страха ли, от слов его или от пальцев, завелась в один миг и попыталась скрыть. Ну что за очаровательная мазохистка... Август, опьяненный открытием, перехватывает ее взгляд и, когда Чайкина осекается растерянно, с ленивой демонстративностью слизывает с пальца то, чего там, разумеется, нет. Эта дура, не найдя ничего лучше, фыркает и отворачивается, руки на груди скрещивает. Август поднимается. Останавливается за ее спиной, склоняется к плечу. — Твоей спальни? Здесь нет ничего твоего, Чайкина. Нигде нет. И не было никогда. Ты же воровка без роду и племени. И за то, что я дал тебе, ты будешь делать то, что я тебе прикажу. А не захочешь — заставлю. Никто не знает, где ты, никто тебя не спасет, а жизнь, - Август отводит волосы и касается ее шеи, она не сопротивляется, позволяет его ладоням течь по ее телу, повторять линии груди, живота, бедер, — жизнь, она же ведь ценнее, чем... чем мифические женские честь и гордость. Ну подумаешь, групповой секс! — он рывком притягивает к себе ожидаемо рванувшуюся прочь Чайкину. — С парой-тройкой перспективных бизнесменов. Хорошо, максимум — пятью. Но неужто ты не делала этого в МАК? Никогда не поверю, любовь моя. Тогда откуда же, — ее руки в захвате, но приходится преодолеть немалое сопротивление ног, чтобы сунуть пальцы между ними и... О. Бинго. — Откуда такая страсть к грубому сексу? Скользит пальцами между влажных половых губ, задевая вход. Не удерживается от того, чтобы пустить слабый заряд и вызвать стон. Чайкина, тяжело дыша, откидывается на него с соблазнительным доверием. — Черт, — выдыхает сквозь зубы, наблюдая за выдохами в такт его ласкам. — Из тебя выйдет классная подстилка, аж жалко отдавать. Ника исчезает из его рук в мгновение ока. Зато появляется ваза. Август едва успевает уклониться. Следом, впрочем, пикирует ангел, какой-то лев и прочие недешевые, но все-таки реплики оригинальных произведений искусства. Хольт, шагая за отступающей Никой, думает, какой он молодец, раз догадался не использовать в ее покоях подлинники. Рыжая варварша вмиг бы превратила их в дорогостоящие черепки и лохмотья. Хотя с ее — ладно, их — страстью к разрушениям стоило на пластике из магазина сувениров остановиться. — Ты больной урод! — отплевывается Чайкина, отправляя в него все, что под руку попадается. — Да я лучше сдохну, чем буду работать на тебя! — Всему свое время, моя милая. Думаешь, у меня не хватит людей не дать тебе покончить с собой? Ты умрешь, когда я скажу, а прежде отработаешь каждый потраченный впустую доллар! — Впустую?! Да ты трахал меня пять месяцев! — И неизвестно, кому из нас это было нужнее! — Что? — ее смех резко бьет по ушам. Опять все разваливается, все бесит. — Господи, да ты ж бревно унылое! — пытается парировать Август. — Толком не умеешь ничего! Мне все эти месяцы на стороне перебиваться приходилось. И, знаешь, Чайкина, ты проиграла примерно... всем! Она смеется снова. Поток летящих в него предметов иссякает. Плохой знак. — Если я проиграла всем, почему именно меня ты отправляешь завоевывать партнеров? Или ты планируешь шантажировать их, что не заберешь меня, пока они не подпишут контракт? Она смеется. Смеется так, что из глаз текут слезы. Невозможно, нет. Ему становится трудно дышать. — Заткнись, Чайкина. Она смеется. Смеется. — Заткнись. Некуда деть глаза. Некуда уши деть. Себя некуда. Смех, чертов смех везде. Он ничтожество. — Заткнись! Заткнись! Заткнись!!! Чайкина осекается. Не поворачивается к ней, но щекой, застывшим плечом взгляд ее чувствует. Неужели поняла? Поняла? Почувствовала? Так... невозможно внутри... — Окей, — кивает рыжая, — как скажешь, мамкин доминант. Говорят, разбитое зеркало — к несчастью. Но пока к эпицентру удара прижимается затылок рыжей, Август чувствует себя вполне счастливым. И от того, как пересохшие губы ловят воздух. И от того, как тело вздрагивает от волн тока, которые ему не удается сдержать. Что ж, эта сука сама его довела, пусть теперь наслаждается. Свободной рукой он достает телефон, жмет кнопку быстрого вызова. — Как раз освободились, капитан Кросс? Замечательно. Пришлите четверку отличившихся бойцов, хочу им премию внеплановую выдать... Нет-нет, пусть не переодеваются, пусть прям в испачканной форме приезжают, интереснее будет. Август перестает сжимать ее шейку, и Чайкина больше не лупит его по рукам, пытаясь выбраться. Стоит смирно, пока он держит ее, и волком исподлобья смотрит. Верно, думает, что не отдаст ее, что блефует просто. Но когда бойцы возвращаются, когда звонят, что сейчас поднимутся, в ней вдруг страсть просыпается. Льнет к нему, ноги на пояс закинуть пытается. Он со смехом отшатывается. — Тише-тише, я понимаю, что тебе неймется, — шепчет издевательски, — но потерпи еще чуть-чуть, скоро всё будет. И все. Чем дальше, тем больше она начинает трепыхаться, тем чаще смотрит на дверь. В глазах синих, как небо на исходе лета, снова слезы, но уже — надо же — не от смеха. И пульс под пальцами Августа бьется так бешено, так вторит заполошному, заячьему сердцу, что Хольту хочется его перекусить. Двери открываются. Ника застывает. — Мистер Хольт, мы... — голос Кросса осекается. Август оборачивается. Смотрит на окаменевших бойцов во главе с командиром. На черной форме свежая кровь блестит нефтью. — О, капитан! Вы тоже решили заглянуть? Вовремя! — Э... Мистер Хо... — А мы тут с одной дамочкой поспорили, нравится ли ей грубый секс. На сущую мелочь, на доллар один! Но дело чести, — он с наслаждением наблюдает, как Ника безуспешно пытается прикрыть руками наготу. — Я же не могу проиграть женщине. Так что сейчас проверим. А я посмотрю. Идите сюда, Кросс. А кто-нибудь из бойцов пусть у двери останется. Она любит изображать недотрогу, может, и сбежать попытаться. Да, актриса моя? — еще раз прикладывает ее затылком. Ника жмурится, а, распахнув глаза, каменеет, видя, как капитан шагает к ним. Трясет изо все сил головой. — Мистер Хольт, — говорит Кросс. — Задание выполнено, все прошло, как по маслу. Что до остального, — бросает взгляд на Нику, и та застывает снова. — Я женат, поэтому пас. А ребята могут остаться. Август усмехается ей. Капитан Кросс уходит. Хольт отпускает ее и оборачивается к собравшимся. — Ну что, кому нужно повышение? Бойцы переступают с ноги на ногу. То, что они до сих пор в масках, должно пугать ее еще больше. Она прячется за ним, и Август, извернувшись, хватает ее за руку и толкает вперед, к ним. Чайкина красиво и нелепо запинается, летит между ними на пол и, наверное, сбивает колени. Август занимает ее кресло, разворачивая его к бойцам. — Что — ни повышение, ни премия не требуются? В чем дело? Чайкина, дрожа от страха и холода, торопливо отползает обратно, пока не врезается спиной в его ногу. Безотчетно жмется к ней. Август, наверное, кончит, если она поднимет на него затравленный взгляд. — Да мы это, мистер Хольт... — решается самый храбрый. — Мы благодарны вам за такую награду, разумеется. Нам приятно это очень, что вы цените работу нашу так высоко. Любой подтвердит, что ваша женщина роскошная, и нам о такой только мечтать. И, конечно, только вам решать, что с ней делать. Но в том-то и дело. Она вам принадлежит. А то, что вам принадлежит, у нас, как бы это сказать... Возбуждения не вызывает. Совсем. Врут же. Врут и льстят беззастенчиво. Чайкина у любого нормального мужика не может не вызывать возбуждения. Да еще такая — беспомощная, испуганная, дрожащая. Август с трудом отрывает взгляд от рыжей макушки, прижавшейся к его бедру. Не может не думать о том, куда эта макушка переместится вскоре. А каждый из четверки в это время будет в душе или туалете представлять на его месте себя. Может, капитан Кросс уже представляет. — Свободны, — бросает Август. Они принадлежат ему, как и Ника. — И двери с той стороны закройте покрепче. Их оставляют тет-а-тет, но рыжая подниматься не спешит. Так и дрожит, как собачонка, обхватив его ногу. Хольт милостиво гладит ее волосы. В свое время, когда она бросила его, расправившись с Родригез, у него кинк возник. Он-то уже мечтал, как будет наматывать эту гриву на кулак, а мечту пришлось отложить на пару лет. А тогда других рыжих искал, пробовал, но все равно — не то, не так с ними выходило, как, он чувствовал, могло бы с Никой выйти. Дождался. И получил гораздо больше, чем ждал. В том числе и то, что не ждал вообще и вряд ли бы когда-нибудь такое ждать бы подумал. Чайкина запрокидывает голову, и у Августа перехватывает дыхание. Таких просительно-жалобных взглядов она еще не дарила. У него даже в голове образ Мико мелькает — до того беспомощной выглядит некогда значительно попортившая ему нервы Красная Фурия. А теперь он ловит ее подбородок, притягивает к себе, обнимает, явно сломленную, и заверяет, что все будет хорошо. Ему так нравятся подобные моменты. — Все будет хорошо, — мурлычет Август, укачивая ее, как ребенка, — я больше тебя никому не отдам. Ты моя, Чайкина. Ты только моя, моя навсегда. Оставляет ее в кресле вместо себя — она тут же забирается с ногами. Гладит ее бедра, руки, заглядывает в глаза снизу вверх, ловя эти очевидные, возбуждающие немые признания принадлежности ему. По его рукам даже искры не бегают — почему было сразу не начать с этого? Он же восхищается ей; он же знает, как она боялась его; знает, что преодолеть страх настолько, чтобы продолжить ради него, Августа, заигрывать с этим страхом и не сойти с ума, требуется смелость и немалая сила. И Август этой ее силой очарован, и она нужна ему постоянно рядом, постоянно в доступе, на условиях безвозмездного, бессрочного дарения, так какого хера ему всякий раз требуется столько уловок, нервов, сил, чтобы получить от нее это успокоительное подтверждение, что она у него есть? Август, любуясь, зависает на уровне обнаженной груди. Она ведь так очаровательна, когда безраздельно принадлежит ему. Разве сама не понимает, глупышка? Поднимает взгляд. Чайкина. Хруст в шее, жгучая боль в скуле. — Ну ты и ублюдок, Август. Вязкий плевок в ладонь. Чайкина, блядь. Моментально спизженный телефон разлетается о стену за его спиной, пока сам он опознает в кровавом месиве на руке собственный зуб и какой-то осколок. — Я не хочу жить с психом, извини. Мы расстаемся, и я съезжаю. Выпачканные в крови пальцы схватывают воздух в миллиметрах от ее стоп — Ника, зная его, перемахивая через подлокотник, прыгает так, чтоб он не достал. И он, конечно, не достает. — Сука! — вырывается у Хольта, когда дверь в спальню захлопывается. Он смотрит на запертую намертво створку, пытается вернуть способность мыслить здраво, понять, что делать, что сказать, но мысль о том, когда же эта дрянь решила его наебать, не дает покоя, потому что по всему выходит... выходит по всему... по всему... — А-а-а-а-а-а!!!!!! … что с самого начала. Хлопья обгорелой от выпущенного заряда штукатурки сыплют с потолка тихим снегом. С начала, Август. С начала. С момента, когда пять месяцев назад подписывали документы.