Змейка

Так больно, что не ощущается ничего. Ему не важно, есть она за дверью или нет. Энергию все равно надо выплеснуть, иначе она разорвет его прямо сейчас. Поток с оглушительным хлопком бьет в дверь. Та, разумеется, выстаивает. Он сам проектировал ее, оснащенную электронными замками, сверхустойчивой к воздействию тока — Воу, Август! — раздается приглушенный препятствием ее голос. — Я понимаю, тебе сложно, но все-таки постарайся понять... Дело не в тебе, дело во мне. Ах, она еще и шутит. В этот раз поток испытывает дверь продолжительное время. Иссякает, когда Август выдыхается. Сворачивается пополам, чувствуя, как сводит все внутри. Забытое, забытое неприятное чувство. Он так только на испытаниях выкладывался. Ну, ничего, потерпит. — Ты, наверное, забыл, но ты возвел эти комнаты и эти двери максимально прочными. Ты же так боялся, что мои друзья выкрадут меня у тебя. А теперь сам бьешься в них. Видно, правду советуют. Если любишь, то отпусти. — А-а-а-а-а-а! Удар потока, и вывернутый наизнанку желудок. Август, падая без сил под окно рядом с дверью, вытирает рот шелковой занавеской. — Давай считать, что мы просто не сошлись характерами? — продолжает Ника. — Я даже могу рассказывать всем, что это ты меня бросил, дурочку влюбленную. Могу рассказывать, что у тебя прекрасный огромный член. Или же правду, подумай, Август. — Ты издеваешься, что ли? Нормальный у меня член. — Не знаю, у меня не было возможности сравнить. — Я тебе ее, сука, обеспечу, как только доберусь до тебя. — Вот поэтому я никогда не открою эту дверь. — И не надо, в твоей спальне окна есть. — И что? Ты только что сыграл спектакль про то, как я принадлежу тебе. А теперь побежишь к тем же ребятам с рассказом, как я обиделась и заперлась от тебя? Август, не выдерживая, с грохотом опускает на дверь кулак. — Лу-у-у-узе-е-е-ер! — реагирует Чайкина. Поток на сей раз иссякает, едва коснувшись двери. У него нет сил. Нет сил, а напряжения внутри парадоксально только больше. Больно. Он хватается за грудь. — Я вырву твой язык! — Ты слишком любишь поцелуи с языком. — О, как и ты, Чайкина, как и ты! — выплевывает Хольт. Блядь. Не за этим он сюда шел, не за этим. После той идиотской ошибки с местью, с недоизнасилованием, оба, не говоря, не вспоминая о ней, по отдельности, но единогласно смирились с тем, что устраивают друг друга только настоящими, неизменными, ровно такими, какими встретились пять месяцев назад на подписании бумаг — готовыми друг другу глотки перегрызть и при этом не замечавшими никого вокруг, кроме своего врага. С одной стороны это освобождало от нудных и болезненных вещей вроде подстройки друг под друга, уныло-фальшивых «добрых утр» и всяких кризисов-хуизисов на трехлетие отношений и на семь лет. С другой же стороны Август сильно сомневался, что при таком режиме сможет дожить до конца года, не то, что до трехлетия. Во-первых, что бы он ни плел получасом ранее, с Чайкиной в постели было хорошо. Блядь, нет — идеально. В постели, в гостиной, в коридоре, в кабинете его — где угодно, на любой поверхности, без разницы, в какой позе. Секс с этой русской подчистую освобождал его от напряжения. До неузнаваемости. Но при этом всякий предшествующий сексу разговор с ней до этого пика напряжения доводил. Даже самый тупой сотрудник его корпорации не бесил его так, как Ника, превращавшая в ходячую электростанцию. Во-вторых, настоящая и неизменная Чайкина даже в комплекте с дверьми на электронных замках и приставленными к ней стражами напрягала упрямой непринадлежностью. Возможностью прийти однажды в запертые изнутри ее комнаты и обнаружить лишь записку о том, как хорошо им было вместе, но пора двигаться дальше. И то, что творилось сейчас, лишний раз напоминало об этом. — Слушай, Чайкина, а давай поговорим о тебе, — Август приваливается плечом к створке. - Поправь, если ошибаюсь, но ведь ты ни разу не жила без хозяина? Без того, чтобы тобой кто-то управлял. Сначала это были циркачи, потом тебя выкрали оборванцы, фанаты Assassin's Creed, а потом ты сбежала, да, но тут же нашла этого... как его... Томми? Ленни? — Джонни! — Голос в наушнике. Голос, который говорил тебе, что делать и куда идти. — Он был моим партнером, а не хозяином! Август смеется. — Ты так мило противостоишь своему же желанию принадлежать... А стоит оказаться одной, ты, Чайкина, словно брошенная собачонка, жмешься к первым попавшимся хозяйским рукам. МАК. Ну, конечно. Целое агентство контроля. Международное. А стало припекать, ты ко мне сбежала. Может, я разочарую тебя, Чайкина, но свобода менять хозяев — отнюдь не свобода! — Я не принадлежу тебе, Август! Единственный, кому я принадлежу, это я сама! — Бла-бла-бла, — поднимается Хольт, проводит пальцами по двери. — Знаешь, я тут понял кое-что. Мне не нужно следить, чтобы ты не сбежала. Мне достаточно следить, чтобы ты хозяина нового не нашла. А от свободы ты и сама отгородишься, заперевшись за тысячей дверей и замков. Тебе же, — он касается двери лбом, — нравятся двери, которые я распорядился поставить в твоей спальне? — Конечно, они защищают от тебя. Жаль только, звук полностью не глушат. — Чайкина, — проглатывает шпильку Хольт, — открой... Открой, я просто поговорить. — Ага. О том, что я принадлежу тебе, а я тебе не принадлежу, вот и поговорили. — Но мне нужно... — цедит сквозь зубы и осекается. Нет, она не поймет. У нее вообще аллергия на все, что он говорит, начиная со слов «я» и «мне». — Ты подписала бумаги. Подписала, — повторяет он упрямо вместо этого, безуспешно пытаясь бороться с новым ростом напряжения. — Подписала, и ты моя. — Так и ты подписал! Может, наоборот все, Август? Может, это ты принадлежишь мне? Знаешь, тебе бы очень пошел ошейник под твоим вечно узким, тесным воротником, — удар Хольта по двери едва ли ее смущает. — Кстати, после всех этих бесед о хозяйках и собачонках... — ХОЗЯЕВАХ! — … да, и собачонках. Не могу не спросить, почему тебе так нравится таскать то, что вечно стискивает шею и мешает дышать и лаять, прости, орать. Ты же это так любишь... Август собирает последние силы, чтобы вложится в заряд, но все, что выходит — запустить синие, как ее глаза, искорки скакать по поверхности створки, намертво отсекшей его от Чайкиной. И электричество исчезает. Впервые электричество исчезает — он чувствует это во всем теле, чувствует вынужденную расслабленность. Безоружность. — А еще кляп, — продолжает трещать рыжая дрянь. — Кляп, чтобы заткнуть тебя хоть на пару минут. О, это будет моей эротической фантазией, Хольт... Стоп. Отказ электричества. Как он только сразу не сообразил? Да, телефон она разбила, но не его часы. Август, не обращая теперь внимания на щебетание из спальни, поднимает руку и парой переключений выводит на сенсор панель аварийного управления небоскребом. Забавно, что доступ к ней открывает код, скомбинированный из двух дат фальшивых смертей Ники. Несколько кнопок так похожи друг на друга. Сделано в расчете на то, что посторонний, попади часы в его руки, все равно не сумеет распорядиться ими с толком. Август же помнит своих всадников апокалипсиса наизусть. Ну, надеется, что помнит. Жмет одну из них. Свет повсюду гаснет. Угадал. — Эй, Август! — раздается из-за двери. — Забыл вовремя оплатить счета? Полнейшая уязвимость систем безопасности. Возможно, сорванные эксперименты. Убытки от остановки производства. Утеря данных из-за аварийного перезапуска. Все эти риски и издержки ничто в сравнении с удовольствием мягко толкнуть легко поддавшуюся створку и увидеть, как Чайкина... — Ну здравствуй, любимая. Август застывает. За дверью никого нет. И во всей спальне перед ним. Нет, такого быть не может — только же сморозила шутку дурацкую, он сам голос слышал. Или все-таки рехнулся с ней? Все-таки сбежала, а он по привычке с галлюцинацией поговорить приходит? Немыслимо. Хольт подносит к глазам часы, восстанавливает энергоснабжение. Дожидается перезагрузки систем и блокирует дверь в гостиную новым кодом. Чайкина здесь, в спальне или ванной, он последовательно обыщет их и, конечно, еще подумает, как ее наказать. Эти прятки внеплановые даже заводят. Как ребенок, совершенно. Куда тут прятаться, как не под кровать или за занавеску. Или она незаметно склеп в стене наковыряла? Август даже простукивает пару стен, но прекращает, понимая, что глупость полнейшая. Несколько минут спустя замирает в недоумении, смотрит на ветви, колышущиеся за окном, на небо пронзительно синее... Цепляется за догадку. Подходит к одному из них, касается мигающего блока. Исправен, закрыто. Но при отключении электричества наверняка вырубился, как и блок на двери. У нее была лишь пара секунд, но она акробатка. И, похоже, отбитая на всю голову, он давно подозревал. Набирает код и — осторожно, ожидая чужого падения в руки — распахивает внутрь створки цифрового пейзажа. Озадаченно смотрит в тусклое, затянутое бледно-серыми тучами небо Амстердама. Окно за окном он проверяет спальню, переходит в ванную и... Это не окно даже, одиночная створка рядом со стеной. На радостях сам чуть не вываливается, перевешиваясь через подоконник, высовываясь, чтобы осмотреть узкий фрагмент фасада шириной в стену, которая разделяет ванную и спальню. Улыбается шире некуда. Спустя секунд тридцать молчания, вваливается обратно, задерживаясь у подоконника, подпирает голову рукой и смотрит. — Ну так вот, я о чем хотел поговорить... — АВГУСТ, ТВОЮ МАТЬ!!! Ника, распятая между оконных проемов на узком декоративном карнизе даже голову боится повернуть. — Ее звали Хелена, — флегматично замечает Август. — Ты что-то хотела о ней уточнить, птичка? Прости, не удержался. Но мне-то можно... А ты вот держись, и держись крепче. — Август, дай руку!!! Дай руку, вытащи меня!!! — «Дай руку, вытащи меня»... Только у меня дежа вю? Я, кажется, уже «вытаскивал» тебя пять месяцев назад. И, знаешь, уже не раз пожалел. — Август, п-пожалуйста! У меня ноги з-застыли, я же с-сорвусь! — Ну так носки надо было надеть. А не одну, вон, футболку на голое тело и украшения золотые. — Август, я щас умру. Я щас умру, САМА! А ты ведь так х-х-хотел, так хотел меня с-с-своими руками убить, вспомни. — Мне кажется, сейчас от твоего свободного полета с тридцать седьмого этажа и да-а-а-алекого пятнышка на асфальте я испытаю не меньший восторг. — Тебе кажется! — Да? А мне вот кажется, что не кажется. — ХОЛЬТ!!! — Ладно уж... Август покрепче перехватывает ручку, встроенную в стену, взбирается на уступ рядом с подоконником и высовывается из окна, выставляя руку. Пару секунд слышен только ветер, раздувающий широкую футболку на Нике и ее волосы. — Ну и что это, на хрен, такое?! — от нервов она даже взвизгивает. Август растерянно убирает руку, затем с полной невозмутимостью возвращает обратно — на уровень ее живота на расстоянии сантиметров тридцати от Чайкиной. — Это, на хрен, испытание, — заключает он. — Видишь ли, в наших отношениях настал решающий момент. Если ты выпустишь оконные проемы и оттолкнешься от стены с нужной силой, когда я скажу три, то повиснешь на моей руке и я в два счета втяну тебя в комнату. Судя по лицу Чайкиной, периодически скрываемому набрасываемыми волосами, она одно за одним проглатывает проклятия и оскорбления. Хольт не может не улыбаться. — Ты не удержишь, — наконец, заключает она. — А ты поверь, что удержу. Поверь и шагни. Слышала про прыжок веры? Вот, это он и есть. — Август... Все, что было между нами кроме секса, было гребаным цирком! Но это — это происходит по правде! — Верь мне. — Я н-не могу, — она начинает дрожать. — П-просто д-дай руку и с-с-сними меня отсюда! — Делай, как говорю! — Август! — Ника! Взгляд Чайкиной, качнувшись вниз, возвращается к нему. Рыжая дышит судорожно, выдохи срываются с открытых губ. Наконец, решается, смотрит на руку. Подается вперед... — А, хотя подожди, - он убирает руку. — ХОЛЬТ!!! — взвывает рыжая, рывком подаваясь обратно; пялится на него, испепеляя взглядом. — Нос зачесался, — счастливо рапортует Август. — О, — поворачивается к городу, — солнышко из-за туч показалось, — смотрит на нее. По лицу Чайкиной текут немые злые слезы. — У тебя змейка на груди красиво переливается. И рубин сверкает. — А-а-а-а-а-а! — из ее груди вырываются рыдания, затылок бьется о стену за спиной. — Зачем я только во все это влезла! Ты же гребаный псих, Август! Ты конченный садист! — Сказала женщина, вылезшая в одной футболке на карниз тридцать седьмого этажа. — А куда еще было от тебя бежать?! Ты мне групповым изнасилованием угрожал!!! — Пф, да это шутка была... Поверила, что ли?.. Кстати, если отказываешься от моей помощи, могу приказать ребятам Кросса внизу тент растянуть. Спрыгнешь — авось, поймают. — Август, ты не понимаешь... — она стоит, опустив голову. Ветер быстро сушит слезы на ее лице. — Ты... Хольт возвращается на подоконник, вновь протягивая руку перед ней. — Прыгай, мне уже холодно вообще-то. — Эта история не закончится хорошо, потому что ты слаб. На миг Августу кажется, что холодный ветер, гуляющий вдоль небоскреба, прошивает его насквозь. Застыв, перестав дышать он вглядывается в фигуру распятой рыжей, но она все не поднимает головы. — Ты не удержишь меня. Ты сейчас даже на электричество сил не соберешь, верно? Потому что израсходовал энергию. Впустую. Впустую, как и всегда, - ее усмешка заставляет вздрогнуть. - Ты так боишься проигрышей, Август, не из-за того, что тебе может не хватить сил, а из-за того, что сил в тебе слишком много, всегда слишком много, и ты не умеешь ими управлять. Черт, ты все еще ребенок, влезающий туда, где он точно поранится. Ты все еще ребенок, потерявший отца. Она замолкает; остается лишь ветер. Пропитанная холодом одежда льнет к телу, но Хольт словно не замечает; словно превращенный в статую дожидается финала заклинания. — Прости, — продолжает Ника. — Я знаю, что причиняю тебе боль. Особенно сейчас, когда ты не можешь взять и, как обычно, превратить свой гнев, раздражение — все, что тебе не нравится — в электричество и запустить им в меня или другого несчастного, - она, наконец-то, поднимает взгляд; от холода и страха ее трясет крупная дрожь. - Но на кону моя жизнь. И против чьей-то гордости — даже твоей — я всегда выберу ее. Тебе должна быть близка эта концепция. Поэтому просто протяни мне чертову руку, Август, и сними меня отсюда! Смотрит зло, как смотрят отнюдь не суицидники, а люди, собирающиеся жить долго и счастливо. Но это больше не важно. Хольт ведет пальцами по ее правой кисти, что цепляется за проем окна в ванной. Кожа покрывается мурашками. Он вопросительно касается подушечек, но Чайкина, конечно, не отпустит стену, пока он не будет держать ее саму надежнее. Хотя и это не важно тоже. Приходится запрыгнуть на подоконник и рискованно высунуться из окна, чтобы другой рукой придержать ее за талию. Чтобы исполнить все ровно так, как велело Ее Высочество. Но это все уже совершенно неважно. Рыжая, впрочем, и тут решается не сразу. Наконец, выпускает стену и сразу же вплетает пальцы в его. Но это еще не шаг: вес тела опасливо держит на другой половине, будто ждет, что рывком одним, словно провожая, в полет ее отправит. Видимо, надеется за счет левой руки и ноги устоять. Но чтобы в комнату перебраться, ей придется опереться на него. Придется довериться. И Чайкина медлит опасливо, как будто это все еще важно. Август не удерживается и в нетерпении поднимает бровь. Тяжесть ее тела перетекает в подставленную руку. Он подхватывает ее, снимая с карниза, поднимая повыше, чтоб подтянутые колени о подоконник не стесала, ставит на ноги, закрывает окно. Ника переводит дыхание, стоя к нему спиной, трет плечи, пытаясь отогреться. — Ты хоть поняла, что сказала, кому и когда? — произносит Август. Ника ожидаемо замирает. — Стоя на карнизе, рискуя в любой миг сорваться, единственному, кто мог тебя спасти, ты высказала то, за что он — тебе это прекрасно известно — любого бы отправил в полет. Но ты — ты ждала протянутой руки, не сомневаясь, что получишь ее. Чайкина, — он приближается, убирает в сторону ее волосы, касается плеч, — да ты же все это время ни на секунду не сомневалась, что я тебя спасу. В обратном случае, — подбирает подвеску, гладит узкую мордочку змеи; прижимается щекой к волосам, говорит на ухо, — ты бы даже не рискнула выбраться на карниз, ведь кроме меня здесь никого не было. Я не знаю, когда это произошло, но, похоже... похоже, ты поверила мне, Чайкина. Замирает испуганной, готовой вот-вот сорваться в полет птичкой. Ей так сложно обернуться к нему — Август чувствует ее в кои-то веки. — Ты, — мягкий шепот, поцелуй в шею в одно касание, — поверила, — поцелуй в плечо, чуть дольше, чуть горячее, — мне, — остается на самом краю плеча, караулит, следя искоса. Ника, качнувшись, в одно движение разворачивается, позволяет свои губы найти сразу же и прижиматься к ним жадно, грубо, забирая одно долгожданное подтверждение за другим. Она — кожа, волосы, футболка — еще пахнет воздухом Амстердама и холодным ветром с моря, и это пьянит. А мысль о том, что запах его города, его самого впитался в нее не за пять минут на карнизе, а за пять прошедших месяцев пьянит еще больше. — Хочу тебя, — сообщает очевидную вещь Август, отшатывается, чтоб торопливо сдернуть с себя жилетку и рубашку, но так и недорасстегнув последнюю до конца, возвращается, влипает в тепло ее тела, подхватывая под бедра, прижимая к стене. Ее браслеты звякают друг об друга под его затылком, когда руки сплетаются за спиной. Ника стонет в ответ на его укус в шею, сдавливает бедра коленями, вытягиваясь вдоль его тела, подставляясь рукам, которые и так гуляют под футболкой. Сжимает волосы на затылке, ловя его в еще один поцелуй, впивается зубками в нижнюю губу и к тому же стонет во все это безобразие, недвусмысленно притираясь бедрами. Август ладонью о стену рядом хлопает, едва сдерживаясь. И, кстати, отвлекается. Прежде бы уже после такого состояния не только Нику, но и тех, кто ей помочь пытался, откачивал бы. Ведь не контролировал себя совсем. Но теперь даже на пальцах искорок нет. Август мысленно возвращается к скандалу и... … И эта сумасшедшая тут же возвращает к себе, утягивает в поцелуй и, слизнув кровь с прокушенной губы, соскакивает на пол. Торопливо расстегивает оставшиеся пуговицы на рубашке, разбирается с ремнем и брюками. Касается члена, сжимая через белье. Август, выдыхая, вперед подается, прижимаясь к рукам, к ней, к стене. Упирается лбом, выдыхая. Чувствуя неторопливые ласки, опасливо в сторону косится — не издеваться ли вздумала? Но Чайкина серьезна, как никогда. И вообще на Чайкину не тянет — только имя ее, с его губ неслетевшее, между ними остается, когда рыжая смотрит так, словно... что? Запоминает? Спрашивает? Любуется? Восхищается ближе всего. Что-то типа того. Только Августу дышать трудно, и взгляд от нее отвести невозможно. От нее и змейки на ее груди. Ладони, уже согревшиеся, уже горячие, нежные, под бельем до него дотрагиваются. Август машинально ее к себе притягивает, прижимает за талию, пока стон в рыжих волосах прячет. — Не сдерживайся, — шепчет рыжая на ухо, — не сдерживайся теперь... Отлично. Сдерживаться — последнее, что он сейчас планировал.