Двенадцать заклятий-странников

Тени на старых стенах Маленький Люциус цепляется ручками за краешек одеяла. Пытается спрятаться, накрыться им с головой, но все без толку — от темноты не скрыться. Она заполняет комнату, пробирается в его постель — и под одеяло тоже, и в складки шелковых простыней, и прямо ему под веки. Если закрыть глаза, посильнее зажмуриться — темнота все равно здесь, тут как тут, проступает сквозь красное марево, как ни жмурься. Маленький Люциус темноты боится — в ней происходят странные вещи. Страшные. Стоит свечам погаснуть, спасительному свету — затухнуть, и в окна начинают скрестись костлявые ветки, а по стенам разбегаются тени. В саду Малфой-мэнора нет деревьев настолько высоких, чтобы их ветви доставали до окон детской. И все же что-то стучится в стекла, шуршит, скрежещет, а тени чего-то ползут по старым стенам и шепчут. Что именно — Люциус знать не хочет. Страшно. Он сжимается под одеялом, закрывает руками уши. Чувствует себя беззащитным — но так все-таки лучше; лучше не знать, чего точно бояться, чем дрожать в ожидании чего-то конкретного — неотвратимого, от чего, услышав хоть раз, точно не убежишь. Гувернантка говорит — ты не прав, милый. Точнее, котеночек — так она называет маленького Люциуса, своего воспитанника. Гувернантка говорит: котеночек, а с чего ты взял, что им от тебя что-то нужно? Кто знает, куда и зачем ползут эти тени. Может быть, по каким-то своим темным делам. Мало ли их у созданий ночи — наверняка есть у них цели масштабней маленьких мальчиков, дрожащих под одеялами. Прежде чем начинать бояться, спроси их: что вам от меня нужно? И Люциус, набравшись смелости, спрашивает. А тени в ответ молчат. И тогда он понимает, что теням нет до него никакого дела. И шепот их — не угроза ему, да и вообще не о нем. Тени обсуждают что-то свое друг с другом, и на Малфоя-младшего им плевать — может быть, они его даже не видят. Может быть, это он сам их пугает. А может, ему посчастливилось оказаться в той точке, где два мира — его и теней — пересекаются, и они ползут куда-то по своим маршрутам, решать собственные вопросы. И на бледное дрожащее тельце наследника рода попросту не обращают внимания. Люциус для них — то же, что камень. Или дерево, проносящееся за окном поезда, за секунду остающееся где-то в далеком прошлом. Настолько далеком, что о нем и не вспоминаешь. И тогда Люциус перестает бояться темноты. Привыкает жить по соседству с тенями — и не обращать на них внимания так же, как они на него. Больше он не прячется под одеялом, стоит свечам погаснуть. И не дрожит, стараясь зажмурить глаза покрепче. Просто их закрывает — и отдается ласковой тьме, как все прочие люди. Гувернантка у него странная. Она новенькая в Малфой-мэноре — и неясно, почему Абраксас вообще взял ее на работу, присматривать за единственным сыном, наследником рода. Мел — сокращенно от Мелюзина, так она назвалась, появившись на пороге их дома с клетчатым чемоданчиком и пустой птичьей клеткой, — совсем не похожа ни на кого в этом доме. И на слуг тех, кто входит в их круг, которых Люциус видел в домах друзей Абраксаса, не похожа тоже. Но Люциус не жалуется — ему Мел нравится. Она рассказывает ему сказки — да такие, каких он никогда не слышал. И в книжках не видел — ни у барда Бидля, ни у других волшебников-сказочников из богатой библиотеки мэнора. Читать Люциус давно сам умеет. Но слушать Мел и ее странные истории, взявшиеся из ниоткуда — другое дело. Совершенно отдельное удовольствие. Сказки эти про королей и болванчиков, обернувшихся глупыми принцами или важными отцами семейств. Про параллельный мир, куда можно попасть, если найти нужную дверь — и откуда не выбраться никак, кроме как на пряничной лошади. Про девушку со стеклянными ножками или дракона, подарившего умершей женщине вместо ее мертвого сердца часы. Которые не идут, если их не смазывать постоянно человеческой кровью. Это все хорошие сказки. Но больше всего маленькому Люциусу нравится другая. - Расскажи про Одиллию! — дергает он Мел за рукав, стоит ей уложить его на ночь в постель. И если Мел в настроении, она рассказывает — хотя историю эту Люциус слышал уже сотню раз, а сама Мел пересказывала и вовсе раз в тысячный — Люциус ведь был не первым ее воспитанником, что бы он об этом ни думал. - Жила-была девушка, — начинает Мел, — и звали ее Одиллия. У нее получалось все, за что она ни бралась. Одиллия рисовала прекрасные картины, играла на пианино. И танцевала, и вышивала, и пела — талантлива она, казалось, была совершенно во всем. Но всем, что Одиллия делала, сама она была недовольна. Пела она прекрасно — но песни сирен, живших в море, были так хороши, что сводили людей с ума. А ее песни людей, которые слышали их, лишь доводили до слез. Картины, которые писала Одиллия, были прекрасны — но не настолько, что, раз увидев их, можно и умирать, все равно ничего лучше уже не будет. То же и с вышивками, и с игрой на пианино… Одиллия хотела создать что-то великое — но не получалось. Поэтому она все время грустила. Еще эта девушка была очень красива. К ней сватались все завидные женихи тех мест, где жила Одиллия — и лучшие волшебники, и самые знатные магглы. В те времена волшебный и маггловский мир еще не были разделены. Но Одиллия никого не любила — все женихи ей казались скучны. И всех она отвергала. Пока не встретила колдуна по имени Ротбарт — и не влюбилась в него всей душою. Он был красив — но не красивее всех. И не внешность его покорила Одиллию. Ротбарт был могущественным темным волшебником. И в черной магии ему не было равных. Один взмах руки — и мертвецы из могил восставали. Один кивок головой — и море выбрасывало всех своих детей на берег, принося Ротбарту в дар — или в жертву. Увидев это, Одиллия поняла, что есть в мире то совершенство, о котором она так мечтала. И если ей самой его не достичь — она будет служить тому, кто на это способен. Отдаст ему свою жизнь и станет частью великой истории, которую Ротбарт, решила Одиллия, был способен вершить. Она склонила пред ним колени — и отдалась ему целиком. Одиллия встала бок о бок с Ротбартом. И вместе они потопили страну в крови. Не было времен темнее, чем времена Ротбарта и Одиллии — оба вошли в историю, как два величайших темных волшебника. Хотя сама Одиллия никогда не считала, что может быть равной ему — о себе она всегда думала, как о его безмолвной стороннице, серой тени. Она подчиняла и убивала, никого не жалея. Человеческие жизни для нее не стоили ничего — все это, говорила она себе, мелочи перед лицом магии как стихии. Перед лицом истинного величия ее темного господина. Жила в той стране и другая женщина — звали ее Симона. Говорили, она видит то, что другим неподвластно. Существовало пророчество про нее и Ротбарта. И оно гласило, что именно она сможет победить колдуна, которого так полюбила Одиллия. Симона стала надеждой для всех жителей этой страны. Хотя и была слабей Ротбарта, как ни посмотри. Узнав о пророчестве, Одиллия решила убить Симону. Пусть Ротбарт ее боится, пусть люди болтают, что захотят, пусть предсказатели предсказывают, что им угодно — о противостоянии Одиллии и Симоны пророчества не говорили. Значит, у нее все получится. Она разберется с Симоной во славу того, пред кем преклонилась. Так Одиллия и поступила. Сперва она убила всю семью Симоны, а после взялась за нее саму. В насмешку ее ослепила — чтобы женщина, которая видела все, потеряла силу и стала беспомощна. Та не смогла противостоять Одиллии — она была намного слабее и ее, и Ротбарта. Но что-то все же пошло не так. Потеряв зрение, Симона все наконец увидела — ясно, как никогда до этого. И, глядя пустыми глазницами в глаза Одиллии, сказала ей ласково: девочка со всеми дарами, девочка, у которой все получалось. Девочка, которая не сумела лишь одного — в себя поверить. Испугалась, закрыла глаза, спряталась за своего господина — и в нем растворилась. Девочка, я тебя вижу. И, протянув руку к Одиллии, погладила ее по лицу. И Одиллия упала замертво — как все подумали. А на самом деле — погрузилась в сон, и ее никто не смог разбудить. Ни Ротбарт, ни его приспешники, ни прекрасные принцы. Ротбарта, оставшегося без поддержки Одиллии, быстро свергли — быть может, он вовсе и не был так уж силен, как казалось очарованной им Одиллии. Быть может, это она была Темной леди — а Темный лорд был лишь ее спутником. Этого уже никто не узнает. Так и пал страшный колдун Ротбарт, в чьих руках дрожал целый мир. Чем дольше спала Одиллия, тем моложе она становилась. Пока не стала снова семнадцатилетней — семнадцатилетняя Одиллия когда-то писала картины, играла на пианино и мечтала сделать что-то великое, что перевернет жизнь каждого, кто к этому прикоснется. Жители той страны, поборов Ротбарта, порывались сжечь спящую Одиллию. Но Симона их останавливала. Говорила: эта девушка, на которую вы сейчас смотрите, никого не убивала. Она невинна. Нет на руках ее крови. И безмятежное, нежное лицо спящей подтверждало слова Симоны. Нет давно ни Симоны, ни Ротбарта, ни тех людей, кому не повезло родиться с ними в одно время. Нет и страны, где все они жили и умерли. Осталась одна лишь Одиллия — прекрасная юная девушка, которая спит и не просыпается. Пуховой периной для спящей стали седые травы, стражниками ее беспробудного сна — многовековые деревья. А нежные колыбельные, чтобы сны Одиллии были светлы и мирны, шепчет ей на уши ласковый ветер, давно и безнадежно в нее влюбленный. Рушатся королевства, исчезают миры — а Одиллия спит, и лицо ее так же спокойно и юно. Ничто не искажает его спокойствия — видимо, ей ничего не снится. … Мел заканчивает свою сказку в очередной раз — и смотрит на юного Люциуса. Смотрит странно, словно пытается сказать ему еще что-то — почему-то молча. Или надеется, что он сделает из ее истории какие-то выводы. Благодаря которым, может, когда уже вырастет, что-то сделает или, наоборот, не сделает — вспомнив что-то, изменит решения, которые мог бы принять. Но Люциусу всего лишь семь лет. Он не делает выводов. Он, видит Мел, уже давно спит — заснул, как настоящий котеночек, еще на середине истории гувернантки. Детское личико невинно и безмятежно — с недавних пор Люциус не боится теней на стенах и темноты. И, засыпая, не волнуется ни о чем. Люциус страшно любит сказки странной своей гувернантки. А одну эту сказку — особенно. Саму гувернантку, свою Мел, чье полное имя он не мог произнести, как ни старался, Люциус тоже любит. И когда она исчезает однажды, он, наверное, долго и горько плачет. Точно пристает к Абраксасу с расспросами: где же Мел? Когда Мелина — Мелинда, Мезима, Мельзина — вернется? Но он всего лишь ребенок. Как взрослые легко забывают деревья, проносящиеся за окном поезда, так и дети, вырастая, забывают всех, кто был с ними. Друзей, воображаемых и реальных. И рассказанные ими сказки. Люциус вырастает — и с ним приключается жизнь. Вот приходит долгожданное письмо из Хогвартса. То, что оно должно прийти — вовсе не новость, Люциус это знает едва не с рождения. И все же порой сомневается, внутри замирая от страха, но стараясь не выпускать этот страх наружу: вдруг не придет?.. Вдруг он вовсе и не будущий великий волшебник, как его отец, а разочарование? Письмо приходит — и Люциус не может сдержать радость. Потом он себя за это стыдит — он сам собой разочарован. И обещает себе, что уж в Хогвартсе такого ни за что не допустит. Он будет, как Абраксас, держать все свое в себе — и чувства, коварные чувства, которые так и норовят выплеснуться за край, подвести его, больше никогда не возьмут над ним верх. С тех пор у него почти всегда получается. Он совершенно невозмутим, и когда отец сажает его в Хогвартс-экспресс, провожая на первый курс, и когда шляпа, едва коснувшись платиновой головы, кричит: “Слизерин!” И когда лестницы под детскими тонкими ножками начинают вдруг двигаться, и когда перо с первой попытки взлетает в воздух на уроке трансфигурации, и когда девичье тело впервые под его руками принимается стонать и выгибаться. В этом, последнем случае он тоже стонет, тоже кусает губы, позволяет себе отпустить контроль и даже бормотать глупые нежности в аккуратное мягкое ушко — но это совершенно другое, как Люциус к тому моменту уже понимает. Иногда чувства — это не страшно, иногда можно их показать. Главное — чтобы их демонстрация не была поражением. Не всякое проявление слабости — читай: человечности — им является. Но за этим точно надо следить. Люциус за этим следить умеет, и поражений не допускает. Всегда выходит победителем. Потом, через много лет, про него из-за этого скажут: скользкий друг. Как будто это что-то плохое.