Двенадцать заклятий-странников

Люциус давно позабыл про тени, которые когда-то, в далеком детстве, его пугали. Забыл про глупых принцев и про болванчиков. Забыл про девушку со стеклянными ножками — хотя звук шажков мерещится ему долгие годы. Закроешь глаза, задумаешься о своём — и вдруг зазвенят где-то на краю тьмы те шажки, как колокольчики: дзын-н-нь! Дзынь… А откроешь глаза — и нет никого. Забыл Люциус и про Одиллию. Только иногда снятся ему странные сны, которые он не знает, как объяснить: посреди поляны, заросшей дикой травой — девушка. Она не шевелится, не реагирует на слова и крики, а заклинания в ее сторону не долетают, даже если в этих снах у Люциуса вдруг оказывается палочка, чего почти никогда не бывает. Он точно знает, кто эта девушка, хотя имя ее ему неизвестно — и добраться до неё, чтобы заглянуть ей в лицо, у Люциуса никак не выходит. Трава оплетает ноги, стоит сделать шаг по направлению к ней, связывает, затягивает — остается лишь кружить по поляне, пытаясь рассмотреть девушку издалека. Все попытки бесплодны. Но Люциус почему-то знает, что она очень красива. Внутри этого сна он чувствует: перед ним — самая красивая женщина в мире. И он должен, должен, должен добраться до нее. Зачем — он, конечно, не знает. И каждый раз, понимая, что все его старания ни к чему не приводят, Люциус испытывает отчаяние — как будто не может спасти кого-то, бесконечно ему дорогого. Как будто смотрит на то, как любимого человека мучают — и никак не может помочь. Даже просто — ничего сделать. И он шепчет: я приду, прости меня, я приду… И тогда просыпается — и все забывает. Остается с ним после этих снов-преследователей лишь смутное ощущение бессилия, пронизывающе неприятное. Но и оно скоро рассеивается — Люциусу и без размышлений о ночных грезах всегда дел хватает. Все эти сны нисколько не мешают ему жениться, — на самой красивой женщине, которую он знает, младшей из трех сестер Блэк, и завести с ней сына. Сына он называет Драко — уж конечно, не из-за каких-то сказок о часах и драконах, которых даже не помнит, а в честь созвездия — традиция дома Блэков, ничего личного. Юного Драко Малфоя Люциус любит до одури, до безумия, и иногда сам себя этим пугает. Он понимает прекрасно, что сына нужно растить в строгости, как его самого растил уже покойный к тому моменту Абраксас, но знания теоретические расходятся с практикой. Самообладание Люциуса дает сбой — и сына он страшно балует, считая лучшим ребенком в мире. И самым красивым, и самым талантливым — как все родители. Глядя на бледное личико спящего сына, гладя его по платиновым волосам, Люциус чувствует, как эмоции, которые он сдерживал всю жизнь, отказываются бурлить где-то под крышкой — и рвутся наружу, перемахивая через край. В эти моменты ему все равно. Как все равно, станет ли его сын великим, будет ли он лучшим в мире волшебником — наплевать. Люциус любит его, и главное — чтобы Драко был счастлив. Он, Люциус, сделает все для того, чтобы так и было. Но все эти чувства Люциус оставляет дома — чужим не показывает. Драко растет болезненным и слабым ребенком. Он как цветок, — вздыхает Нарцисса, любящая сына так же преданно и отчаянно, как ее муж. Дети некоторых их друзей и знакомых — как корни деревьев: крепкие, монументальные даже в не слишком солидном пятилетнем возрасте. Стоит только взглянуть на Крэбба с Гойлом, сразу задумаешься — не прячется ли на родовых гобеленах этих двух благородных семейств пара троллей. Их же Драко — другое дело: кажется, подует ветер — и мальчика унесет. Никто из Малфоев-старших не удивляется, когда выясняется, что у него еще и проблемы со сном. Драко не засыпает один и приходит, цепляясь за костлявую лапку домовика, в спальню к Люциусу и Нарциссе. Пробирается в их постель, накрывается с головой одеялом, гнездится между мамой и папой, жмется к обоим — они его не прогоняют. Обвивают с обеих сторон руками, и семья Малфоев сплетается в один белый клубок — одни против всех, так ничего не страшно. Наутро Нарцисса с Люциусом молчат, делают вид, что ничего не случилось — все как обычно. Не хотят ранить чувства любимого сына, который у них такой большой, смелый мальчик. Думают — должно быть, приснился кошмар. Такое бывает. Но все повторяется и на следующую ночь, и на ночь после. Повторяется каждый день. И вот Люциус с Нарциссой уже никогда не спят лишь вдвоем, не обнимают только друг друга в клубящейся темноте. Ее тонкие пальцы — сожмешь слишком сильно, и они захрустят, как сухие ветки, сломаются; он не пробовал сделать так, но порой представлял, и воображаемый хруст отзывался в душе хриплым протяжным стоном, — не скользят больше по его ключицам и ребрам. Его сухие ладони не мечутся, словно в бреду, в лихорадке, по ее вечно холодной коже, сквозь которую горят сетки вен — в них закипает, бурлит древняя кровь. Кровь Блэков, вступающая в реакцию с кровью Малфоев — Люциуса не обманет холод лица его любимой жены и даже тонкой ее, как будто прозрачной кожи. Соскучившись друг по другу, по своим ночам на двоих, Нарцисса с Люциусом пристают к Драко с расспросами: в чем же дело? Почему он не спит один? Драко молчит, стыдливо отводит глаза. И наконец признается отцу однажды: он темноты боится, в ней происходят странные вещи. Страшные вещи — ветки скребутся в окна, по стенам ползут тени и что-то шепчут. И тогда Люциус, сам не зная, из-за чего и почему, откуда приходит к нему эта идея, говорит сыну: а с чего ты взял, что им от тебя что-то нужно? Может, они вовсе не за тобой — просто ползут куда-то по собственным темным делам. И не обращают внимания на чудесного мальчика, которого так любят Люциус и Нарцисса. Ты, Драко, прежде чем начинать бояться, спроси их: что вам от меня нужно? И послушай ответ. И Драко спрашивает — а тени в ответ молчат, проползая мимо, даже его не слыша. С тех пор Малфой-младший перестает их бояться. Он больше ничего не боится, у него против всех ужасов мира есть золотой аргумент: подождите, вот только узнает обо всем мой отец!.. А Люциус, теперь уже сам Малфой-старший, — подумать только, как летит время, ещё вчера ведь сам был мальчишкой, глядел снизу вверх на Абраксаса, — с тьмой крепко сроднился. Тьма расползлась по его венам, смешавшись с голубой кровью. А на руках у него кровь обычная — просто красная. Бледные руки в ней по самый локоть, хотя он тщательно моет их после каждого рейда, как всякий аристократ: ни пятнышка не должно быть ни на сорочке, ни на репутации, ни на коже. Хотя на репутации еще можно. Некоторые пятна на ней идут только на пользу, чужой страх — это приятно и хорошо. Он наполняет грудь, проникает под кожу, растекается по всему телу, дурманит голову… Чужим страхом легко упиваться, и Люциус пьет его, наполняя кубки до самых краев. Впервые увидев кровь на своих руках, Люциус не был счастлив. Не опьянел от восторга, не задыхался от ощущения собственной силы. Его стошнило. Его рвало целую ночь — на кусочки, на клочья, на хлопья пепла, ошметки нежной, невинной юности, в которой были какие-то сказки, мечты, надежды. Младший Малфой пойдет далеко, Младший Малфой — достойный наследник рода. Девчонке было лет 16-17, она не пыталась сражаться, не могла дать отпор. Она была обычная маггла, растрепанная, в изодранном платье. Чужие лапы разворошили юбки, сорвали пуговицы, держали тощие ноги и руки, терзали тело, ворвались внутрь. На бедрах застыли подтеки ее собственной крови и чего-то другого — белесого, благородного, не ее. Но почему-то мерзкой была не грязная девчачья кровь, а именно это другое, и Люциус, не тронувший девчонку и пальцем, ни в чем еще пока не виновный, весь задрожал. Ему хотелось закрыть глаза, хотелось всего этого не видеть, но глаз было не оторвать. Что-то внутри Люциуса, какой-то смутно знакомый голос говорил ему: нет, смотри. Смотри прямо туда — это зеркало. Видишь, во что превратился ты? А снаружи кричали, надрывались и лаяли голоса другие, хриплые, полные предвкушения: Люциус, твоя очередь. Что же ты, Люциус, иди к ней. Девчонка твоя. Покажи, что можешь. Покажи, на что годен. Начни с Круцио. Это грязная маггла, не человек, не робей. Неужели младший Малфой вырос трусом? Чьи это были голоса, Люциус уже не мог различить. Может быть, Долохова, может, демонов из преисподней. У девчонки не было сил, чтобы бежать, чтобы сопротивляться. В ворохе тряпок белели ее бледные, грязные ноги. В темноте, во всклокоченном облаке грязных волос, тлели отчаянные глаза. Она кое-как приподнялась на дрожащих тощих руках. Посмотрела прямо на Люциуса, стоявшего над ней, сжимавшего в кулаке палочку. Окровавленные губы зашевелились. Ее голос в какофонии звуков был единственным, которого Люциус не услышал. Но он все понял. Он вскинул палочку. И сказал то, что должен был — он не мог поступить иначе, что бы ни кричали все прочие голоса вокруг, что бы ни кричал тот, что в собственной голове, что бы ни бормотала маггла. Тело девчонки обмякло сразу, как только в грудь вонзился зеленый луч. Голова стукнулась о каменный пол. Глаза больше на него не смотрели. Девчонка была мертва. Вместо Круцио Люциус бросил Аваду. Голоса стихли разочарованно. Кто-то сказал, что Люциус молодец, что смог. Только почему так сразу… Как скучно. Мальчишка поторопился. Кто-то хлопнул его по плечу. Люциус развернулся и аппарировал. Прямо в Мэнор. В свою старую детскую спальню, где что-то стучится в стекла, шуршит, скрежещет, а тени шепчут. На руках его в ту ночь не было пятен крови. Но он их чувствовал. Он смотрел на руки, он видел черно-красные пятна — и знал, что теперь они здесь навсегда, как бы Люциус ни старался стереть их. А он старался в ту ночь, раздирая белую кожу в кровь. Люциус ненавидел себя, ненавидел их — пока не научился любить. С каждым разом убивать становится проще. Однажды это станет приятным. Однажды Люциус убивает — и чувствует себя хорошо. Чувствует, что все наконец на месте. Что все как надо. Когда Люциус был мальчишкой, — еще до Хогвартса, до Лорда, до жизни, которая с ним приключилась, как бывает со всеми, — ему никак не удавалось совладать с пером. Хитрый прибор, словно издеваясь, выворачивался из детских пальцев, не желая им подчиняться. Жил своей жизнью, не слушая указаний тогда еще Малфоя-младшего. Пачкал пергамент, оставлял пятна повсюду, как бы ни старался маленький Люциус. Это было похоже на магию — самую мрачную, чересчур темную даже для самых темных волшебников. Однажды у Люциуса получилось, наконец получилось: он долго сидел над пергаментом, он был осторожен, выводя каждую букву неопытной детской рукой, и ему удалось. На листе не осталось ни одного пятна, ни одной лишней точки. И Люциус, полный восторга и гордости, позвал гувернера — святое место не бывает пустым, на место Мел пришел кто-то новый, а потом его сменил этот, сухой и строгий, всегда хмурый и недовольный. Он не рассказывал сказок, он поджимал губы, он качал головой, резко замахивался рукой... Но в этот раз, маленький Люциус это знал, все будет по-другому. Ведь у него наконец получилось. Гувернер мельком взглянул на пергамент, который гордо протягивал ему наследник Малфоев, и, не удостоив написанное и комментарием, бросил сухо: покажи мне руки. И радость в груди маленького Люциуса вдруг обернулась камнем, и камень рухнул на дно желудка. Люциус протянул к гувернеру руки, ладошками вверх. Ладони были в черных чернильных пятнах. Пергамент, шурша, спланировал на пол, будто в замедленной съемке. Палочка гувернера с резким свистом рассекла воздух. Раз — на детской руке расцвела кровавая полоса. Два — вторая, крест-накрест с первой. Что у гувернера за палочка — острая, словно заточенный нож, разве такое бывает? Три — посмотри на себя. Ты грязный. Грязный, как жалкий маггл. Это было больно, так больно, и больнее всего были слова, но Люциус не заплакал, кажется, не заплакал, хотя он точно не помнит. Ведь все это было очень давно. Теперь Люциус убивает без сомнений и сожалений. Пытает. Использует грязные методы, чтобы добиться желаемого, получить то, что нужно ему и Лорду — и внутренний голос, тот самый голос, который казался таким знакомым, больше не тревожит его. Люциусу все нравится. Он чувствует радость. Испытывает восторг. У него получается. Он делает все, как надо. Теперь им довольны. И это чувство пробуждает бабочек в его животе — хотя сам Люциус описывает это ощущение совсем по-другому. Словно в животе его крюк, и он чуть дергается вверх каждый раз, когда Лорд доволен, и тело его отрывается от земли, воспаряет в небо, как будто бы он взлетает, как будто он может все. И это приятно, ни с чем не сравнимо приятно… До тех пор, пока на свет не появляется Драко. И Люциус не берет его впервые на руки, не прижимает к груди крохотное тельце наследника, не испытывает вдруг всепоглощающую любовь, которая затопляет пустоту, где когда-то давно, пока еще не заснула беспробудным, по-настоящему мертвым сном, металась душа. И крюк в животе перестает быть приятным. Теперь он впивается в плоть, обжигая ее своим холодом. И по-прежнему тянет Люциуса вверх — но больше не к блаженству и всемогуществу, а прочь из дома, где так тепло, где жена и сын, где медленно оживает, оттаивает изодранная его душа. Поэтому когда Лорд исчезает, проигрывая другому младенцу, Люциус чувствует облегчение. Клеймо на белом предплечье тускнеет, крюк тоже тает, освобождая рыбку, почти не оставляя шрамов. И все становится спокойно и хорошо. Конечно, бывает разное: несносные мальчишки с молниями на лбах, старики со странным вкусом в одежде, вздорные домовики, испорченные фантазиями о свободе… Но это мелочи. Они едва ли его тревожат. Тревожит другое: это счастье не длится долго — так долго, как Люциусу бы хотелось. Однажды в Отделе тайн в лице какой-то девчонки с белыми волосами он видит Драко. Конечно же, это не Драко. Люциус понимает. Но он не может, теперь не может. Люциус отводит руку и выпускает заклинание куда-то в сторону — простая случайность, никаких умыслов и совпадений. Однажды чужие лапы хватают его, заламывают за спину белые руки, швыряют в клетку. Однажды он поднимает от пола взгляд — и видит, как захлопывается перед ним с лязгом, похожим на чавканье металлических челюстей, дверь тюремной камеры. И снова по стенам ползут страшные тени. Люциус вырос и знает, что тени не говорят. И все же спрашивает зачем-то: куда вы идете, что вам от меня нужно? Тени в ответ молчат. У них нет ни горла, ни связок — они не произносят ни звука. Они не умеют. Но слова не нужны. Молчание говорит Люциусу больше любых слов. Молчание проникает в голову пленника этих стен, звучит в ушах уже его собственным голосом. И голос этот в собственной его голове говорит Люциусу, передает послание от теней: мы идем за тобой. И он, сидя на жесткой тюремной койке, думает почему-то: история всегда повторяется. Эти истории всегда повторяются. Почти дословно — как заезженная пластинка, хотя такого слова Люциус, всегда привычно ненавидевший магглов, не задумываясь ни на секунду о природе этой своей странной ненависти, конечно, не знает. Вот только какие истории?.. Истлевший рукав скользит по его щеке, прямо в лицо дышит холодом бездна из-под капюшона, которая вдруг так близко, кроме которой ничего вокруг не осталось — и Люциус вспоминает. Теперь-то он все вспоминает — и видит ясно, как никогда до этого. Все начинается со старых стен.