Двенадцать заклятий-странников

Ночь бесконечно нежна и ночь бесконечна, когда в твоей руке дрожит хрупкой бабочкой чья-то рука. Регулус прочел много книжек и знал много слов, но только не этих. Каждое по отдельности было ему, конечно, знакомо, но вот сложить их так, чтобы описать свои чувства, он бы не смог. По крайней мере, тогда — он просто был слишком мал. Всего лишь мальчишка — мальчишки мечтают о приключениях и могут говорить о них бесконечно: придумывать, как покоряют миры, исследуют страны. Захлебываться словами, фантазируя о сраженных чудовищах и добытых в странствиях артефактах. Но не о любви. Регулус еще не знал — а сердце его все уже знало. Горячее сердце, колотящееся где-то в груди, бросающееся на ребра, словно на скалы. Готовое броситься в бой — ради нее, для нее!.. Так же, как будет биться потом для Него. Для самого Темного лорда. Почти так же — но не совсем. Но это все будет, как и остальное, когда-то потом. Пока же никто не зовет Регулуса в бой. Они с Корой играли, и смех разносился эхом средь пышной листвы, качая кроны деревьев. Сад словно ожил — не как в страшных снах, когда мертвые голые ветки цепляют за волосы, рвут одежду, скребут по стеклу. А как человек, привыкший грустить, давно забывший, как улыбаться. Они говорили, и голос Коры был нежен и тих. И Регулус думал, что нет никого прекрасней ее и ничего красивее этого сада. И эти мысли заставляли кружиться весь мир — в какой-то момент Регулус, совсем потерявшись в своем странном счастье, куда-то шагнул — должно быть, погнавшись за Корой в игре в догонялки. И нога его вдруг не нашла под собою опоры — вместо твердой земли под ней была пустота. Регулус взмахнул руками беспомощно, словно птица, вместо привычного неба оказавшаяся на воде — и так же по-птичьи полетел бы вниз, если бы его не поймала неожиданно крепкая детская ручка. Встревоженная Кора резко дернула его на себя, и Регулус вновь оказался на твердой земле. Устойчивой, безопасной. Он, выдохнув, оглянулся — за его спиной была яма. Зияющая в земле, словно в крике распахнутый рот. Она была заложена ветками, подобно ловушке для крупного зверя, но сквозь эти ветки проглядывала, просачивалась ждущая чернота. - Что это за яма? Что там внутри? — спросил он неожиданно хрипло. - Там… — Замялась вдруг Кора. В ее глазах мелькнуло отчаянье. — Когда-нибудь я познакомлю тебя. Когда ты будешь готов. Когда они поверят в тебя. Ты для них чужак, и они говорят — осторожнее с ним. Прогони, пусть он уйдет. Он не достоин тебя. Они всегда меня защищают. - У меня были рыцари. Друзья мне и братья. Высокие и прекрасные, с лицами ангелов. Я была здесь одна, — лицо ее сморщилось, как будто Кора вот-вот заплачет. И чтобы не сделать этого, она зажмурилась изо всех сил, так что все личико скомкалось, как бумажный лист, исказилось. И замерла так на целую вечность, на тридцать секунд или больше. А потом распахнула глаза, и белое, сияющее в свете луны лицо вновь стало гладким и свежим, словно ничего не случилось. — Пока они не пришли. У первого были золотые волосы и голубые глаза. Он поднимал меня на руки и кружил, и поднимал на плечи, и небо было так близко!.. Так близко, что я, казалось, вот-вот в него упаду. И это было прекрасно. Второй был темноволос, и кудри его блестели в свете ночном, как ворона крылья. И руки теплые скользили по моим холодным плечам, кутали меня в одеяло в долгие зимние ночи. А алые губы шептали мне сказки, где не было счастливых концов и никаких концов вовсе, а были только начала. Третий был медный, доспехи его звенели, как победная песня. Он пел для меня и поил дождевою водою — из кубка, вырванного из рук врага, из кубка, обагренного кровью. Четвертый был светел и юн, пятый был добр и стар. Шестой целовал мои раны, когда я, увлекшись игрой, запиналась о камни и разбивала колени. Седьмой приносил мне зверей, чтобы я не скучала: пушистых котят и щенков, кроликов и лисиц… Чтобы они были моими друзьями. Но все они были мертвы и не хотели играть: когда рыцарь, брат мой, укладывал их мне на колени, они давно уже не дышали. Стеклянные глаза смотрели куда-то во тьму, отказываясь смотреть на меня. Пушистые шубки были покрыты запекшейся кровью, и мне не хотелось их гладить. Восьмой утирал мои слезы. Девятый… Десятый… В их ножнах звенели мечи. Они все твердили: Кора, мы любим тебя. Никто тебя не обидит. Мы будем с тобою всегда. Хранить твой сон, лечить твои раны, кормить с ложки супом, если ты заболеешь. - И что же?.. — спросил, почему-то шепча, на самом деле зная ответ, Регулус. - Все они пали, — блеснули обиженно, зло девчачьи глаза в темноте. — Один за другим: сначала первый, второй… Все-все они со всеми речами. Туман, обнимавший острые плечи, словно вспыхнул черным огнем. И тут же улегся, превратившись в обычное платье. - Как это случилось? — спросил Регулус. Вдруг пересохший язык едва ворочался во рту, прирастая к небу. Кора не ответила на вопрос. Дернула, нахмурившись, головой, и волосы метнулись, опережая саму ее во много раз, будто бросившаяся в смертельный полет птица. Будь Регулус чуть ближе, они хлестнули бы его по лицу, наверняка оставив кровавые полосы, как от плетей. - И теперь они там, в этой яме, — сказала она. Детское личико стало хищным и отвратительным, оставшись таким же красивым. — Все так же поют мне и шепчут, читают мне сказки. И говорят: Кора, мы любим тебя... Мы рядом, мы будем с тобою всегда. Кора, ты не одна… Вранье! Я здесь, а не там. Плечи Коры и губы дрожали. Уже не от слез, как в самом начале, а от сотрясавшего хрупкое тело гнева. Секунда — и все затихло. И снова так, будто не было ничего — без следа. И мерзкое, жуткое выражение стерлось с лица. - Я укрыла их ветками, чтобы ветер их не тревожил. Чтобы они не мерзли ночами. Холодными, бесконечными, — пропела ласково Кора. — Других здесь не бывает. Я слышу братьев моих, слышу шепот: им холодно, жутко холодно всем там, внизу… Я могла бы бросить туда огонек, чтобы они наконец-то согрелись, чтоб перестали страдать. Но они не хотят. Они хотят быть со мной. И даже сейчас говорят о любви — ты разве не слышишь их нежных речей? Регулус не слышал. Регулус молчал. А Кора заволновалась: она переступала на месте, сжимала бледные плечи, царапала кисти, не замечая того. И наконец не сдержалась — кинулась к гостю на грудь. - Ты же не бросишь меня? — тревожно спросила она, ластясь и цепляясь за руку, заглядывая прямо в глаза. - Конечно же нет! — Горячно воскликнул Регулус. — Конечно же, нет. Никогда. И Кора расслабилась сразу. Встревоженный взгляд, мгновенье назад буквально вцепившийся в лицо Блэка-младшего, смягчился и потеплел. Черные глаза радостно засверкали, улыбка расцвела на губах. Но Кора не поспешила отпрянуть, вернуться на прежнее место. Она осталась стоять, опираясь Регулусу на грудь, и маленькие девичьи пальчики тоже остались в его ладони. Только теперь не сжимались судорожно, как птичьи когти на ветке, а гладили нежную кожу, скользя по костяшкам, запястьям и венам. Кора смотрела на него сверху вниз, смотрела восторженно, как на героя-спасителя. Кора так близко. И Регулус, глядя на Кору в ответ, совсем растерялся. Сердце стучало. И отчего-то вдруг не то закололо, не то заморозило губы — ощущение это было ему незнакомо, и Регулус дернул ртом, неловко вцепился в свою щеку зубами. Он не мог не смотреть на нее. На ямочки на покрывшихся румянцем щеках. На распахнутые, полные восхищения, смотрящие на него — и ни на кого другого! — глаза. На губы, изогнутые в улыбке, раскрытые, словно навстречу ему… Регулус сглотнул. И подумал — уже не голос-предатель в его голове, а он сам, — что мог бы сейчас наклониться… Всего лишь чуть-чуть опустить подбородок, как будто кивая. - Но ты ведь уйдешь, — сказала вдруг Кора. Так тихо, что он бы вовсе ее не услышал, не будь Кора так близко. - Зачем? — Растерянно и так же тихо отозвался Регулус. И правда: зачем ему уходить? - Тебя ждут родители, — и взгляд ее вдруг показался Регулусу очень взрослым. Не девчачьим, не девичьим — женским. А сам он почувствовал себя рядом с ней совершенным мальчишкой, и устыдился: ведь про родителей, которые ждут, которые точно ждут его дома, про сам великий дом Блэков, который когда-то должен быть возглавить, Регулус вовсе забыл. - Да, мне и правда надо идти, — прошептал он в ответ. Громко говорить в тишине резко замолкшего сада казалось теперь неуместным. Как будто криком он что-то разрушит, — Но я вернусь. Обещаю тебе, я вернусь. И Кора снова ему улыбнулась. Так ласково и с такою надеждой, что в сердце его защемило. Вновь заскользила нежными пальцами по почему-то дрожащей руке. - Ты обещаешь, что меня не покинешь? Что вернешься — и будешь со мною всегда? — в глазах ее плясали, дрожали, мерцали влажные искры. - Я обещаю. И эти два слова как будто что-то решили. Что-то ужасно важное, что-то определяющее, что станет понятным только потом. В мире волшебников есть, конечно, непреложный обет, который на месте убьет любого, кто решится слово нарушить, но это обещание было другим. Без искр и без молний. Без напряжения в воздухе, без угрозы. Просто два слова — и все стало спокойным и ясным. Все стало как надо, как и должно быть — в который раз за эту странную ночь именно эти слова звучали в голове Блэка-младшего?.. Регулус не знал. И не обратил на это внимания. Он был занят другим — внимательно смотрел на Кору, которая, оторвавшись от груди мальчика, сделала шаг назад и протянула в сторону руку. И замерла как будто бы где-то в сумраке сада, совсем рядом с ними, все это время был кто-то, кто давно стоял наготове в ожидании этой минуты. И в бледную ручку Коры упало с ветки что-то круглое, красное. Должно быть, яблоко?.. Регулус не видел. Снова возникший, заклубившийся между ними сизый туман мешал ему разглядеть. Кора молча смотрела ему в глаза. Взгляд черных глаз все говорил за нее. Взгляд говорил: ты готов скрепить обещание?.. И пальцы Коры впились в то круглое, красное, что она держала в руке. Вошли в него, словно когти, рвущие плоть. Разломили с пронзительным треском — так, пусть Регулус и не знает, но может представить, он, с его-то фантазией, может представить, разбивается о каменный пол голова. И все вокруг пропитал странный, колдовской, незнакомый запах. На руку Регулуса упали две красные капли. Он уставился на них — с ужасом, как смотрел вечером в семейной резиденции Блэков на жуткую гостью. Заглянул Коре в глаза: это кровь?.. Кора рассмеялась беззвучно. Шагнула к нему, взяла за руку и поднесла его ладонь к лицу. К своим резным, как у фарфоровой куклы, губам. Слизнула, — в этом странном тумане, в неясном свете язык ее показался Регулусу черным и острым, — одну из капель. Качнула головой: что ты, конечно же, нет. Регулус поднес их руки к своим губам и, глядя Коре в глаза, коснулся языком второй оставшейся капли. И ощутил, как рот наполняется чем-то кислым и сладким, как кружится голова, как немеют ноги, подкашиваются колени. Регулус падал, он падал… И видел перед собой только Кору: в темноте торжествующе, радостно сияли ее глаза — и ничего кроме них. Регулус пытался кричать — нет, нет! Он не готов расставаться… И проснулся в собственной старой, такой знакомой постели. У дома на площади Гриммо нет никакого сада. * В подземелье привычно клубился разноцветный пар. Пятикурсники с интересом принюхивались, проходя мимо огромных котлов, в которых что-то булькало и кипело. - Ну-с, — Слизнорт встал у доски, выпятив грудь, так что пуговицы на жилете грозили вот-вот оторваться, — я приготовил для вас несколько зелий — так, для интереса. Такого рода зелья вы должны будете уметь готовить к экзамену ЖАБА. Вы наверняка о них слышали, даже если ни разу еще не варили. Кто-нибудь может мне сказать, что это?.. В первом котле была сыворотка правды, жидкость без цвета и запаха, которая вынуждает всякого, кто её выпьет, говорить только правду. Во втором — оборотное зелье. В третьем, который, единственных из всех, был закрыт… Стоило довольному Слизнорту приподнять крышку, закрывающую котел, как по всему подземелью растекся прекрасный запах. Регулус поймал себя на том, что дышит медленно и глубоко, и пар от зелья понемногу наполняет его до краёв, словно чудесный напиток. Амортенция пахла чем-то сладким и кровью. И почему-то чёрной сырою землей.