Blood&Lust

      Каждый из нас хотя бы раз наблюдал кровь. Мы видели ее настолько часто, что ее вид перестал вызывать в человеке чувство сильной тревоги. Мы видели ее в детстве, когда падали с велосипеда, раздирая коленки об асфальт. Хватались, не зная, за осоку у пруда, думая, что это простая трава и с силой пытались выдернуть ее. Щуря взгляд, сдавали кровь из пальца в поликлинике. Неумело орудовали станком по лицу, нехотя сбривая первую и такую желанную щетину по приказу мамы. Разнашивали любимые, но такие неудобные кеды, игнорируя боль. Падали с дерева, в попытках найти самое гениальное место для игры в «прятки». Наступали на гвоздь, бегая по доскам в летнем доме. Ха… проводя леденяще-отблескивающим лезвием, извлеченным из старой точилки для карандашей, по бедру, чтобы в школе не заметили, ведь лучше чувствовать боль, чем вовсе ничего…       Каждый из нас наблюдал кровь, зная, что небольшой порез всегда можно залатать пластырем, а ссадину замазать зеленкой. Мы перестали ее бояться, потому что уверены, что небольшая ватка и пара капель перекиси ее остановят. Каждый из нас видел ее в нещадно малых объемах, но не каждый имел возможность ощутить подступающий рвотный рефлекс из-за леденящего, пробирающего до самых глубин сознания, медного запаха. Порезав палец, мы даже не вспоминаем о том, что она пахнет. А она пахнет… и этот запах, окутав вас однажды, не исчезает еще несколько дней. Он словно впитался в каждую пору вашего тела, продолжая источать холод. Продолжая источать смерть.       Если обычные люди начинают утро с запаха кофе, то Маттиас начинает его иначе. 6:47. Нехотя посмотрев на наручные часы с черным кожаным ремнем, он хотел бы вздохнуть от усталости и желания лежать сейчас в своей кровати, но посчитал это неуместным. Потому он просто стоял на пороге вполне уютной квартиры (если попросту не думать о цели его присутствия здесь) неподалеку от центра Амстердама, выжидая, когда криминалисты отметят все предполагаемые улики, и безучастно смотрел на уже знакомые мотивы. Ванная комната, дверь в которую распахнута. Кафель, залитый кровью. Кажется, когда-то он был кремового оттенка, но сейчас уже невозможно понять. Тело. Мужское. Как и всегда. Хах. Серая, отталкивающая своим холодом кожа. Руки скрещены на груди и привязаны к туловещу чем-то, что первое под руку попалось, видимо, чтобы воссоздать из тела библейскую иронию. Воссоздать, точно из глины, точно из грязи, расходного материала, какой-то субстанции, которая поначалу почему-то сопротивляется и не поддается лепке искусных рук мастера, потому приходится применить силу. Но откуда такова? Очевидцы один за другим год за годом твердят: «Она! (Хрупка, красива, непринужденна, всегда пьяна и раскована). Какая-то шлюха, увела его из клуба, подтирая смазанную помаду с лица», «Работаю тут уже больше пяти лет, видел впервые», «Хорошааа, чертовка. Слышал как она говорила с каким-то парнем. Голос такой ласковый, мягкий. Сирена, никак иначе!». Сирена… Все говорят одно и то же, но складывается четкое ощущение того, что следствие много лет гоняется за фантомом несуществующей девушки. Небольшой рост, хрупкое телосложение, светлые длинные волосы, коктейльное платье, каблуки, легкая походка, приятный голос, помада, недюжинная сила, неописуемое хладнокровие, невероятная жестокость.       Каждый раз одно и то же. Каждый из опрошенных охранников десятков клубов, баров, казино, притонов Амстердама видел ее всего раз, точно какой-то мираж, точно и не было никакой Нэнси. Так мы прозвали эту суку, ведь никто не знал кто она. Но было ясно одно: все, кто говорили с Нэнси, закончили свою жизнь в реках собственной крови на холодной кафеле. Задушенными проводом от телефонной трубки или зарезанными кухонным ножом, заколотыми отверткой или забитыми кубком за первое место в любительском чемпионате по водной гребле вдоль Иртсхавна: это все совершенно не важно. Важно залить все вокруг кровью, особенно кровать. Сначала никто не замечал эту небольшую, но, от чего-то, казалось, совсем не бессмысленную деталь – постельное белье. Из-за багрового окраса трудно было сразу заметить, что оно абсолютно всегда белое в своем первозданном облике до того, как станет, пожалуй, единственной зацепкой за личность Нэнси.

***

      Август 2016 год.       Погода на удивление прекрасна в этом году. Обычно в Амстердаме так влажно в преддверье осени, но не сейчас. Воздух такой кристально-чистый и сухой одновременно. Каналы не затоплены, как обычно, а тихо и умиротворенно носят опавшую листву на своей глади, словно продлевая ей жизнь вне кроны деревьев, на которых их недолгий век уже окончен. А запах... Во время отливов лучше не посещать портовые города, но сейчас не отлив, потому дыхание обволакивает свежий аромат увядающей травы, которая уже не так рябит в глазах, а скорее подчеркивает городской колорит.       Амстердам, безусловно, прекрасен в августе.       С такими мыслями юный следователь и еще совсем недавно выпускник полицейской академии ехал вдоль спящих улиц с опущенным стеклом у пассажирского сидения. Сегодня суббота, город еще не успел проснуться от вчерашнего мракобесия, ведь Амстердам не только красив днем, но и ужасно грязен ночью. А ночи здесь длинные. Слишком длинные, потому выезды на места преступлений после пятничной ночи вовсе не редкость. За столько часов беспросветной тьмы и беспробудного пьянства в наркотическом угаре можно отважиться на многое, например, на изнасилование, убийство жены за давние измены, драку на заднем дворе клуба, бытовую поножовщину, суицид.       Но что-то в груди, как бы банально это ни звучало, скреблось сегодня с утра, несмотря на столь прекрасную погоду. На подъезде к двухэтажному дому дуплексного типа, Маттиас уже заранее видел всю суету: три табельные полицейские машины, жандармерия. Ни одной кареты скорой помощи. Живых нет. Что ж. Год назад он трижды видел схожий сюжет, а еще год – впервые. Дело тогда не приняло оборот, потому что главный следователь Королевского Следственного Департамента не нашел схожих улик в смертях Питера ван Дейка, Вельса Гинсбурга, Джиллиана де Янга и Томаса Госсена. Ох… Дело Госсена было ужасным. Вспоминать его совсем не хотелось, но разум на автомате отрисовывал те жуткие картины. Воистину отвратительные. Маттиас тогда только-только был поставлен на пост помощника главного следователя. Безусловно, он понимал, что Амстердам отнюдь не спокойный город, но особенно громких дел давно не было, потому то утро в спальне Томаса Госсена было самой неприятной, в представлении молодого следователя, неожиданностью. Кажется, его даже вырвало. Все в участке тогда обсмеяли этот инцидент, но спустя год ему все еще не смешно. Нет, не потому что он душно отрицал любые шутки в свой адрес. Вовсе нет. Не смешно, когда просыпаешься в мокрой насквозь пастели, потому что рассудок тоже решил пошутить, заставляя смотреть на это даже во сне, а смотреть не хотелось больше никогда. Лишь после ухода в отставку главного следователя и с приобретением Маттиасом новой должности, в департаменте была выдвинута версия, что Питера ван Дейка, Вельса Гинсбурга, Джиллиана де Янга и Томаса Госсена убивали одни и те же руки. Пусть и с разной жестокостью, мотивами (хотя те, по сей день, не ясны), средствами и способами.       Вот он уже поднимается по скрипящей лестнице на второй этаж дома, стараясь отгонять от себя мысли о том, что там будет пятый. Должно быть, это достаточно хладнокровно на первый взгляд, но в департаменте жертв этой кровавой охоты было принято пронумеровать в хронологическом порядке. Так проще отследить цепь и хоть какой-то мотив. А ведь совсем не напрасно. У каждого последующего номера была одна отличительная особенность от предыдущего: убийца становился менее скромен, а значит более изощрен и жесток. Четвертый, тот самый Госсен, до сих пор бросал в дрожь, потому каждая последующая ступенька этой гребанной скрипучей лестницы давалась с огромным трудом. Не хотелось видеть что-то ужаснее четвертого.       Аромат увядшей травы уже давно перестал обволакивать обоняние. Ему на смену давно пришел затхлый запах смерти. Вы спросите, а каков он? Ответить будет сложно. Его можно лишь услышать и навсегда запомнить. В какой-то момент ступеньки закончились и обе ноги в тяжелых кожаных ботинках ступили на ковер, что застилал пол в длинном коридоре, в конце которого виднелись криминалисты. Слегка приоткрытая белая дверь, черная лужа на ее пороге, что вытекала откуда-то из глубин этой маленькой комнатки, что, должно быть, была ванной. По запаху было ясно, что из комнаты сочилась явно не вода из переполненной раковины, потому что хозяин забыл закрыть вентиль.       Тело. Пятое. Красивое, очень худое и уже совсем бледное. Молодое. Даже слишком. Сказали, парня звали Якуб. Еще сказали, что ему всего 17. Сказали, над ним надругались, прежде чем убить, но никаких биологических следов того, кто это сделал, пока не нашли. Странно. Впервые за четыре предыдущие жертвы убийца проявил такую низменную слабость. Сорвался, ощутив абсолютную власть над юным девственным телом, и совершил осечку, или решил оставить подсказку? Захотелось плакать. Закрыться в своей квартире, задвинуть шторы и плакать. С каждым разом все тяжелее было смотреть на них, но прекратить этот счет не получалось уже два года. Предыдущим несчастным было хотя бы за 20, но сейчас у ног Маттиаса лежал ребенок, чьи явно заплаканные глаза безмолвно с совершенной пустотой были направлены вперед, а тело искромсано осколками разбитого зеркала, что висело на стене над раковиной. Убийца знал, где надавить на стекло сильнее, чтобы вскрыть все артерии.       В спальне, что была по соседству с ванной, дверь в которую так же открыта, пепельница, но в ней ни одного окурка. Кровать аккуратно заправлена. Белье насквозь пропитано кровью. Он издевался над парнем сразу после того, как изнасиловал? Тогда зачем перенес тело в ванную? Или он сначала резал, а потом трахал? Вопросов, как всегда, намного больше, чем ответов. Совершенно ясно только то, что в Амстердаме орудует маньяк. До сегодняшнего дня это слово было не совсем корректно. Маньяк, по определению, сексуально одержим всем тем, что он делает. Сложно и, наверное, амбициозно было бы даже сейчас после единственного инцидента вешать на него гриф сексуального маньяка, но, очевидно, так намного проще окрестить любого сумасшедшего в новостях. Но сумасшедший ли он? Все ли серийные убийцы безумны? Возможно, в общепринятом понимании они совсем не подходят под описание здоровых людей, но и безумием, в прямом его понимании, не каждого убийцу можно наградить. Большинство из них совершенно вменяемы, но самое страшное, что большинство из них более вменяемы многих из нас, оттого и опасны. Еще они умнее, сообразительнее, остроумнее и обаятельнее. Настоящего серийного убийцу, скорее всего, никто никогда бы не разглядел в толпе «нормальных». Теда Банди вот дважды не разглядели на скамье подсудимых, когда абсолютно все улики указывали на него. Но никто тогда просто не хотел верить в то, что этот совершенно прекрасный молодой человек жестоко убивал женщин, пользуясь своим обаянием.       – Адольф, а где его родители? – полушепотом, словно парень на кафельном полу еще мог бы его услышать.       – Отец с ними не живет. Мать на первом этаже с психологом разговаривает. Мы не стали впускать ее наверх, она бы здесь с ума сошла от такого зрелища.       – Я могу с ней поговорить вообще, она как?       – Не уверен, конечно, но можешь попробовать. С ней уже больше часа работает Келли. Успокоительное там, гипнотический голос и все такие в ее стиле.       – Ладно. Только не трогайте тело, пожалуйста, как в прошлый раз, я только с фото не умею работать, мне надо воочию рассмотреть все со всех сторон.       – Ну мы тебе тут видео снимем на экшн-камеру и снизу, и сверху, и в слоу-мо, ты только скажи, – высокий светловолосый молодой человек немецких корней по имени Адольф работал с Маттиасом в департаменте на должности патологоанатома уже три года, поэтому мог себе позволить шутить на месте преступления, пусть никто и не смеялся. Не то чтобы он был настолько аморален, просто, когда изучать мертвые тела – это твоя работа, не всегда же прибывать в скорбящем настроении. Это называется профессиональная деформация.       – Придурок. Господи, какой же ты придурок, – Маттиас то ли закатил глаза, то ли усмехнулся, осторожно перешагивая бордовую лужу и направляясь к лестнице.       Все выглядело, действительно, как в замедленной съемке. Дом полностью заполнен людьми. Кто-то в попытках найти хоть один отпечаток, отличный от тех, что сняли с погибшего и его матери. Кто-то изучает порог на наличие следов. Кто-то ведет сложные беседы с соседями, которые, как и всегда, ничего не видели. Никто не хочет брать на себя это бремя, кататься по судам, стоять за трибуной свидетеля, светиться своими показаниями в документах. Жестоко ставить свое умиротворенное спокойствие выше чьих-то разрушенных судеб и тех, чьи судьбы еще не успели сломать, но в скором времени точно сломают. Но такова человеческая сущность. У нас нет полномочий судить этих людей, причин для банальной ненависти всегда достаточно.       Преодолев гостиную, Маттиас вошел на кухню. За большим барным столом сидели двое. Вопреки предупреждениям Адольфа, плач в комнате не стоял. А есть ли смысл? Мы всегда придаем слезам слишком много риторики, ведь слезы – это воистину самая сильная эмоциональная реакция человеческого тела на его собственные эмоции. Мы плачем, когда нам весело, когда мы видим слишком красивый закат, когда мы, наконец, попали на любимый концерт, когда смотрим душераздирающее кино, когда давно не видели лучшего друга, когда нам больно, когда нам тошно, когда кто-то умер: близкий или не очень. Плакать порой бывает приятно, а порой голова раскалывается так, что хочется разбиться лбом о стену. Вряд ли кто-то задумывался над смыслом слез в нашем эмоциональном спектре, так же, как задумывался Маттиас. Он тоже плачет. Наверное, даже слишком часто. Нет, он любит свою работу, он точно был готов к тому, что его ждет за дверями следственного департамента, но разве нужна видимая причина, чтобы страдать? Как раз наоборот, причины эти скрыты где-то глубоко внутри и никогда и никому не вскрываются.       Женщина лет 45 сидела на высоком барном стуле, припав на столешницу локтями. Она не стонала от отчаяния и не взывала к Господу, пытаясь достучаться до него возгласами с единственным лишь вопросом «почему он!?». Она лишь молча смотрела куда-то сквозь осязаемые объекты в полной тишине. Келли сидела рядом, что-то тихо наговаривая так, чтобы это слышали только они вдвоем. Келли, определенно, была профессионалом своего дела и в департаменте никогда не срывалась на каждое дело подряд. Она была, как бы, для особых случаев, таких, как сейчас. Как дело Госсена для разговора с его приемной дочерью, как беседы с жертвами теракта в 2014. Маттиас нарочито покашлял, давая понять, что он здесь и стоит он в проходе не чтобы просто посмотреть. Девушка с темным каре резко подняла голову, чтобы убедиться, что узнала этот кашель. Маттиас слишком много и часто курил, чтобы не узнать его кашель.       – Я не думаю, что миссис Венссен сейчас готова говорить с тобой на те темы, на которые ты собрался с ней говорить, Маттиас, – действительно очень мягкий голос сейчас звучал более утвердительно и даже немного в приказном тоне. Она почти никогда не называет полных имен, из-за чего «Маттиас» приобрело некий оттенок фамильярности. Харальдссон повел головой в сторону, намекая девушке выйти в коридор.       – Слушай, Келли, я спрошу у нее только один вопрос, который для нее вряд ли покажется относящимся к произошедшему, – пришлось говорить шепотом.       – Я знаю все твои эти вопросы. Ты ведешь себя, как ублюдок, если дело касается работы. Она сейчас даже не знает, что там творится на втором этаже, а мне уже пришлось успокаивать ее больше часа. Если у нее появится хоть один намек на то, что ее сын там истек кровью так, что на потолке под ванной комнатой появилось пятно, она вообще никогда больше ни с кем не заговорит, – Келли смотрела ему прямо в глаза, пусть и была на две головы ниже.       – Хорошо. Ладно. Я спрошу один единственный вопрос. Мне очень важно знать ответ на него, потому что, если мои догадки подтвердятся, это гребанное дело, длинною в два года, хотя бы на немного сдвинется с мертвой точки. Мы даже не знаем мужчина это или женщина. У нас улик, блять, абсолютный ноль. Откровенно говоря, мне совершенно насрать на то, кто там сейчас себя как чувствует, но мне совсем не насрать на то, что у нас тут глухарь по делу серийного убийцы с напрочь отбитой головой.       – Какой же ты ужасный человек, Маттиас Триггви Харальдссон, с тобой просто невыносимо разговаривать, а тем более работать. Иди, делай, что хочешь, но меня потом не зовите, – девушка раздраженно взмахнула руками, удаляясь прочь. Она искренне ненавидела весь следственный департамент, потому что считала их ничем не лучше тех, кого они пытаются найти.       – Ты манипулятор, Келли, ты знала? Надеюсь у тебя никогда не будет детей, иначе у них будет вагон психологических проблем! – последнее, что Маттиас выкрикнул во весь голос в след брюнетке, не в силах сдерживать себя.        Еще какое-то время он простоял спиной к стене, в том положении, в каком его оставила Келли. Он хотел бы устроить скандал, но сейчас совсем не время и уж точно не место. Поправив борт темно-серого пиджака, он направился в сторону матери погибшего, что все то время безмолвно сидела все на том же месте. В какой-то момент показалось, что она и не дышит вовсе. Но потом по щеке скользнула отблескивающая капля, оставляя мокрый след до самого подбородка. Немая историка. Пожалуй, худшее, что сейчас можно испытывать. Лучше бы кричала и ломилась на второй этаж.       – Миссис Венссен, меня зовут Маттиас Харалдссон. Я следователь по этому делу и хотел бы задать Вам один единственный вопрос, – осторожно, словно боясь вывести женщину из равновесия, Харальдссон подсел рядом, воссоздавая ту же атмосферу, какую создала здесь психолог. Женщина ничего не ответила, но, кажется, точно кивнула головой, давая согласие на этот разговор.       – Вопрос может показаться странным и малопонятным, но не вспомните ли Вы, какого цвета постельное белье было на кровати в большой спальне, когда Вы уходили на работу?       – Кажется… – Хельга, так ее зовут, прокашлялась от слез и долгого молчания, – кажется темно-синее с какими-то абстрактными фигурами. Да, точно темно-синее. Я совсем недавно застелила его.       – Хорошо. А у Вас было в доме белое постельное белье? Совсем белое, как в гостинице, без каких-либо узоров?       – Ам…нет. Белого точно нет, наверное, потому что спальня выглядела бы, как гостиничный номер, Вы правы, – Хельга, кажется, даже на мгновение отвлеклась от происходящего и начала вести беседу. А, говорят, Маттиас ведет себя, как ублюдок.       – Спасибо огромное за сотрудничество со следствием, миссис Венссен, я попрошу вернуть к Вам Келли.       В этом году в бесконечно дополняющейся книге о Нэнси появилась глава Якуба Венссена. Семнадцатилетнего подростка, а так же единственной по сей день жертвы, половой акт с которой был совершен против ее воли. В этом году следствие обратило внимание на то, что Нэнси принципиально важно трахаться и убивать на белых простынях.

***

      Нэнси всегда оставляет настолько много следов, что среди них невозможно найти ни одной зацепки. Все кажется каким-то сумбурным и бесчувственным актом насилия ради насилия, иначе, зачем столько жестокости? У мужчин нет ни общих черт, ни общих знакомых, ни одной точки пересечения, абсолютно ничего, кроме биологического пола. Нет, это не врожденная черствость и не выработанное хладнокровие. Нет. Четыре года Маттиас каждый чертов раз видит эти же жуткие картины. Этот же почерк. Труп мужчины. Литры крови. Медный запах. Постельное белье, сыгравшее роль повязки на ране солдата или ковра на полу в скотобойне. Четыре года он встречает утро не в своей квартире. Четыре года она не оставляет ни одной улики, убивая мужчину за мужчиной в их собственной квартире, превращая ее в поле боя.

«Боже… Хватит, я не могу видеть эту битву снова».

             1.Питер ван Дейк. 29 лет. Работал в компании по производству рыболовных сетей. Двое детей. С женой в разводе. Найден с вскрытым животом в своей спальне. Скончался от потери крови и болевого шока.       2. Вельс Гинсбург. 21 год. Администратор цветочного магазина. Переехал в Нидерланды за лучшей жизнью из Хорватии. Скончался от отравления мышьяком. Найден с перерезанным горлом на дне ванной. Нэнси вставила заглушку в слив, чтобы не смыть в канализационные трубы ее главный фетиш.       3. Джиллиан де Янг. 36 лет. Временно на пособиях. Последнее место работы – финансовая контора, из которой был уволен за фальсификацию документов. Причина смерти – удушье. Мужчина был найден в доме своей матери на окраине Амстердама, повешенным на связке из галстуков на батарее. Конечно же, обескровлен.       4. Томас Госсен. 40 лет. Инструктор по вождению в местном университете. Жена больна раком последней стадии. Есть приемная дочь, 16 лет. Его головой была раскурочена прикроватная тумба. Умирал около 10 часов в конвульсиях и с пеной изо рта. На месте преступления был найден штатив для видеоаппаратуры, установленный напротив покойного. Она не смогла устоять от желания запечатлеть этот предсмертный приступ «на память».       5. Якуб Венссен. 17 лет. Студент Академии Перрета Рейтвилда. Родом из Бельгии. Особыми успехами не выделялся. Среднестатистический подросток. Последний раз его видели в клубе « ÈRR» в компании одногруппников. Те утверждают, что парень «подцепил какую-то девчонку» и уехал с ней после полуночи. Найден в ванной съемной квартиры в луже крови от свыше пятидесяти мелких, но достаточно глубоких порезов. Умер от удара тупым предметом в область виска.       6. Петур Уннарссон. 19 лет. Студент финансовой Академии. Родом из Исландии. Мать скончалась несколько лет назад в автокатастрофе. Отец воспитывал его один. Отличник, играл за сборную Исландии по керлингу. Пока отец был в командировке, парня нашли зарезанным на кухне их дома.       7. Сэмюэль Смитт. 31 год. Работал врачом-терапевтом в городской поликлинике. Был женат на своей работе. Убит одним метким ударом отверткой в висок. Все последующие увечья были нанесены после смерти. Найден со сквозной раной в голове, лицом в раковине, стоя на коленях в «молебной» позе. Ладони сведены вместе и стянуты брючным ремнем. Он точно молил о милости, пока его глаза заливались кровью, а мозг медленно умирал, вплоть до момента, пока отвертка не была резко вынута из его головы.       В ожидании ужаса каждый из нас вспоминает о вере, но о чем вспоминало чудовище, что сотворило это, догадаться было сложно. Вряд ли о Боге. Вряд ли о вере. Сегодня, ранним утром в 6:47 Маттиас все так же молча стоял в дверном косяке, отрешенно, но внимательно изучая картину и похоронную суету перед собой. Шея и грудь представляли собой черное пятно на фоне белых стен. Вчера она была не так осторожна, как обычно, но действовала принципиально по давно выработанной схеме. Тело – контейнер. Тело – игра. Тело – ничто, лишь средство без цели, бездушная туша, лишенная жизни. Тело – обескровленный сосуд. Тело – упаковочная бумага, которую рвут. Коробка, которую вскрывают. Лента, которую срезают.