Blood&Lust

      Первый в этом году снег мелкой сыпью накрывал улицы, напоминая прохладную туманную взвесь или душащий июльский смог. Ветер превращает его в невидимые завихрения, разглядеть которые можно было только из окон домов. Но Маттиас не был дома. Слушая треск под подошвой, еле различимый среди монотонного шума снегопада, смешанного с дождем, он шел с работы, но от чего-то совсем не торопился. Кирпичные фасады окружали, навязывая неоправданное чувство тревоги и паранойи. Словно собственные шаги, что эхом отражались от стен, были армией преследования. Беспокойство. Оно сильно контрастировало с внешним уютом здешних улиц. Сумерки медленно опускались, погружая их в желтоватый свет фонарей, что отражался от уже успевшего покрыть асфальт снега, окрашивая все вокруг в некое подобие нуара. Словно нет ни улицы, ни домов, ни снега. Словно все фото, запечатленное на старый фотоаппарат. Словно все вокруг лишь отчет с места преступления. Единственный подозреваемый – Бог, а мы лишь жертвы. Но нас так много, что ни один из нас в одиночестве, вне перечисления, не имеет никакого значения. Когда количество начинает в значительной мере превосходить мораль, в дело вступает статистика. Сухая и жестокая. Все в ее руках выглядит как убогая незначительная счетная единица. Жалкий процент в целом.       Но что тогда целое? С человечеством, что бесконечно ведет войну с самим собой, все предельно ясно. Но где целое у нее? Истина кроется в том, чтобы закрыть глаза на каждого, кто был забит, зарезан, обескровлен по отдельности, и дать статистике возможность сделать свое беспринципное дело. Эта мысль крутилась в голове, уничтожая все остальные, кроме одной.       Маттиас остановился. Руки опустились вниз, обессилено расслабляясь. Скуренная до середины сигарета соскользнула с пальцев, падая на сырой липкий асфальт у самых ног. Но он даже не дернулся. Черт с ней. Черт со всем, что роилось в голове, не давая спать по ночам. Почему-то захотелось просто встать в центре совершенно пустой улицы под фонарем, поднять лицо вверх и неотрывно смотреть на опускающийся снег, что в свете лампы выглядит как бесконечный фрактал из созвездий. В детстве это так завораживало. Когда мама забирала поздним вечером из драмкружка и вела домой. Когда ноги с зимних сапогах утопали в сугробах и лужах, но ты всегда знал, что вот-вот вы придете домой, ты ляжешь в свою кровать, в тепло, вокруг будет пахнуть едой. До ужина час, но тебе уже не терпится залезть на кухню. А сейчас вы стоите на пешеходном переходе под фонарем.       Ледяные крупицы оседали на лицо, неминуемо тая, встречаясь с жаром человеческой кожи. Их красота неповторима, но век так короток. С точки зрения вечности он настолько мал, что не имеет никакого смысла и влияния. С точки зрения вечности человек лишь мгновенная вспышка, а подобные явления, как жизненный цикл снежинки от ее формирования до столкновения с лицом – ничего. Все, что угодно, в контрасте с бесконечностью столь мало, что является ничем. Наверное, и мы всего лишь пустота. Намного проще воспринимать смерть, когда отрицаешь существование в принципе. Но только благодаря иллюзии существования Маттиас мог стоять под снегопадом, каждой клеткой кожи ощущая холод, схожий по ощущениям с ожогом. Мгновение, и капля воды на щеке становилась теплее, пока на ее место не падала новая. Лицо становилось сырым, будто заплаканным. Вся его фигура в принципе выглядела очень драматично. В душе осело ожидание чего-то волнительного, но в действительности он просто шел домой с работы. Вряд ли что-то подобное могло ждать в совершенно пустой квартире.       В голове впервые за долгое время пусто. Дело в Нэнси. Она пропала. Испарилась. А любые зацепки вновь превратились в пепел, раздуваемый ветром. Подозреваемые кончились, очевидцы тоже. Каждый раз, когда после убийства проходит слишком много времени, все возвращается в начало. Это игра с нулевой суммой. Ее портрет, вопреки всему, не становится четче с каждым днем, а меркнет, путается и перестает быть реальным.       Глубокий вдох. Холодный воздух отрезвлял, бодрил и одновременно успокаивал. Все последнее время вокруг витал лишь запах табачного дыма. После резкого срыва хотелось курить по четыре сигареты за раз. Так он и делал. Казалось, уничтожать себя никотином куда более безопасно, чем наркотиками. Это выглядело отличной альтернативой. Когда-то он уже прибегал к таким методам избавления от зависимости, но сейчас хотелось верить, что она не вернется, чтобы дожать до хруста.       «Дважды не воскресают». Вот, что было единственной мыслью в голове.       И вновь глубокий вдох. Улицы всегда имеют свой своеобразный запах. Он не похож ни на что по-отдельности, а лишь является купажом каких-то мимолетных ароматов, что впитываются в пыль и стены, что статично стоят на своих местах на протяжении лет, запечатывая каждую молекулу всевозможных запахов в своих порах. Но даже среди холода можно услышать истину. Вишня. Терпкая и теплая, выделяющаяся среди всего, что было вокруг. Маттиас испуганно обернулся по сторонам в попытке увидеть единственного человека, кто мог бы так ярко пахнуть вишневыми косточками. Пусто. Вокруг ничего, кроме снега и тишины.       Звонок. Руки по инерции торопливо прохлопали карманы в поисках телефона. Это не его телефон. Вновь он несколько раз обернулся по сторонам, убедившись, что улица совершенно пуста, как вдруг взгляд зацепился за будку. Такими не пользовались уже много лет, но они все еще стоят на случай экстренных ситуаций. Опуская все правила дорожного движения, Маттиас перебежал узкую проезжую часть, после чего остановился у небольшого стеклянного сооружения. Звонок действительно оттуда.       – Господь, я правда схожу с ума? – риторический вопрос в пустоту, что скорее был попыткой убедить себя, что все вокруг реальное и это не сон, хотя возможно ли в принципе отличить сон он яви? Быть может явь все время была сном, а мы убеждаем себя в обратном.       Проржавевшая дверь со скрипом и некоторым усилием открылась. Звонок стал громче, выбравшись за пределы двух квадратных метром. Он отразился от стеклянного воздуха, разлился в пустоту вокруг и перестал быть глухим.       – Ало.       В трубке какие-то помехи и больше ничего. Осознание абсурдности происходящего заставило почувствовать себя нелепо. Маттиас закрыл глаза и потер переносицу холодными пальцами. Что он ожидал услышать в принципе? Годом раньше он прошел бы мимо, а сейчас пытается понять, звонил ли вообще телефон, на который не приходят входящие вызовы.       – Ммм… пожалуйста, я никому не скажу, что, – на том конце раздался мужской голос, тихий и мало разборчивый, он далеко, – умоляю, отпустите меня. Пожалуйста. Я-я… чувствую… ног не чувствую. Вызовите скор… ммф.       Голос затих, перебиваемый возней и шуршанием. Маттиас осмотрелся по сторонам сквозь запотевшие стекла, осторожно прикрыл скрипящую дверь кабинки и прижал трубку плотнее к уху.       – Ало. Говорите громче, где вы? Я вызову скорую, скажите адрес, – стало беспокойно. Голос по ту сторону звучал обессилено и одновременно казался галлюцинацией.       – ААААААААА. Помогите, УМОЛЯЮ НЕ НАДО. ААААА. Я-Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ. ААААААААА, – душераздирающий крик, что сильно контрастировал с тихим голосом до этого. Крик, от которого в одночасье стало жутко, от которого тошнота подступила к гортани. Так не кричат в кино, не кричат нарочно. Это невозможно повторить, если не испытываешь предсмертный ужас. Животный вопль, не имеющий цели призвать на помощь. Это что-то рефлекторное, потому тревожащее своей липкостью и неестественностью, неоднородностью.       – ААААА. АААААА. АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА...       Маттиас резко отбросил от себя телефонную трубку, словно что-то мерзкое, вызывающее испуг, оставляя ее висеть на скрученном в спираль проводе. Шаг назад, спина уперлась в стекло. Взгляд широко раскрытых глаз направлен на микрофон, что стучался о стенку телефонной будки. Еще несколько шагов назад. Он снаружи. Дверь все с тем же скрипом медленно начала закрываться, а отчаянный вопль уносился все дальне, становясь вновь закованным в четырех стенах. Судорожное дыхание ртом окутывало бледное лицо паром. Ноги быстрее и быстрее невольно шагали назад, пока спина в черном пальто вновь не уперлась в стену, на этот раз кирпичную. Дальше уходить некуда. В некоем подобии ступора Маттиас стоял посреди по-прежнему пустой улицы, глотая ледяной воздух, словно тонущий. По ощущениям он действительно тонул в страхе и непонимании. Жуткое клейкое чувство, превращающее внутренности в однородно-болящую массу.       Его безмолвная фигура медленно отпряла от холодной стены. Захотелось с силой сжать веки, чтобы открыть их и не увидеть перед собой ничего, кроме снега и пелены. Так он и сделал, но обернуться не решился. Уже давно ничего не пугало, потому что работа напрямую связана с тем, что обычно бывает страшным, а сейчас, словно маленький ребенок, он не хочет доставать лицо из-под одеяла, потому что, если ты не видишь – значит, этого нет. Пальцы зарылись в темные волосы, растапливая и приглаживая осевшие снежинки по влажным прядям. Шаг невольно ускорялся до тех пор, пока не превратился в бег. Тяжело вдыхая ртом воздух, Маттиас побежал прочь, забыв обо всем вокруг. Грубые ботинки приминали снег, оставляя за его темно фигурой хаотичную череду черных следов. Поворот. Улица. Люди, что вдруг возникли, стоило ему приблизиться к дому. Кто-то, сбитый плечом, сказал что-то грубое в след, но Маттиас мог думать лишь о слепом побеге. Ему не хотелось скандалить, объясняться, извиняться, да что там, он никого не видел перед собой уже давно. Размытые силуэты проносились мимо, оставаясь за спиной, далеко позади.       От чего я бегу? От кого? Для чего? Куда? В укрытие? Могу ли я спрятаться от собственного страха?       Нет.       Так почему я бегу?        Потому что не верю в то, что слышу. В то, что вижу. Я себе не верю. Говорят, что нет ничего достовернее наших органов чувств, но я им не верю.       Я боюсь, что меня догонят? Я боюсь обернуться, потому что за спиной то, что меня напугало?       Нет. Я боюсь обернуться и узнать, что там ничего нет. Ох, как же жутко. Мне так жутко. Мурашки пробежали по телу, словно удар током. Не-ет, я не могу. Нет. Только не сейчас. Не нужно было срываться, столько лет был чист и вот опять трясутся руки и желание умереть. Я не должен был подводить его. И себя подводить не должен был. Что, если я сплю? Опять. Сны в последнее время так реальны. Блять. Ненавижу. Себя ненавижу.       – Эй! Смотри куда прешь!       – Сука, закрой свой рот или я разряжу весь магазин в твое омерзительное тупое лицо и буду смотреть, как оно превращается в пятно на асфальте. Извините, я не хотел, я тороплюсь. Простите!       Эта злоба, она опять разъедает кости. Зудит внутри черепа. Эта тьма. Господи, еще немного и я буду дома. Блять, почему эта проклятая улица такая длинная!? Нет. Ну, нет.       Это не могла быть она. Правда?       Что лучше: галлюцинация или то, что она могла позвонить мне?       Я не знаю.       А если я все же сплю? Тогда, быть может, мне стоит выстрелить себе в голову, чтобы проснуться?       Да, это выход. Я так больше не могу. Я устал видеть этот сон вновь и вновь.       Прекрати убегать! ХВАТИТ! ДАВАЙ!       Маттиас резко остановился у самого подъезда собственного дома, продолжая тяжело дышать. Пальто, а под пальто кобура. Кнопка на кожаном чехле расстегнулась. И вот в руке уже он – пистолет, магазин которого заполнен свинцом 45-го калибра. На стволе гравировка «Smith & Wesson». Тяжелый, в руке так удобно лежит, он всегда с собой. Даже, когда не на работе. Большой палец надавил на курок. Щелчок. Тяжело сглотнув, Маттиас выдохнул. Холодное дуло коснулось бритого виска. Такое необычное ощущение, особенно, если понимаешь, что это не интереса ради, а чтобы выстрелить.       Какого черта я творю, мать вашу!?       Пытаюсь проснуться.       Я ведь не сплю. Нет. Я не сплю. Я не смог бы бежать во сне. Не так быстро. Господи. Я правда сошел с ума.       Палец надавил на спусковой крючок чуть сильнее, но не настолько, чтобы пистолет выстрелил. Кто-то внутри словно сопротивлялся здравому смыслу, заставляя тело делать вещи, способные убить здесь и сейчас. Борьба чего-то с кем-то, немая, но видимая. В мелочах, вроде дрожи в кистях, намертво скованного запястья, пальца, норовящего выстрелить, но он не стрелял. Маттиас просто стоял и судорожно дышал, как в трансе.       Запах морозной вечерней улицы, мокрого бетона, приглушенной пыли, выхлопа и сигаретного дыма. Запах Амстердама, отрезвляющий и неуловимый для привыкшего за долгие годы обоняния. Но только будучи в сознании ты слышишь его. Вот, что действительно дает понять, что реальность – не сон. Маттиас открыл глаза, глубже вдыхая воздух, пытаясь впитать его и узнать, вспомнить. Почувствовалась какая-то предательская слабость в ногах, захотелось рухнуть на колени, чтобы резь и боль пронзили все тело, пробуждая сознание вне плоти, но не без ее участия. Рука, что уверенно держала ствол у виска, теперь уже неуверенно опустилась вниз. Ужас, заставивший бежать, сменился тревожной обессиленной слабостью, заставившей замереть, безучастно смотря на дверь напротив. Ярость отступила, точно прилив после полнолуния, но она никуда не делась, просто угасла на какое-то время. Чувство ее присутствия неприятным напоминанием свербило в мыслях. Надо написать Адольфу. Одному вывозить происходящее стало очевидно невозможно. Или нежеланно. В любом случае, телефон уже сменил пистолет в руке и на него действительно никто не звонил этим вечером.

***

      – Адольф.       – М?       – Ты когда-нибудь вспоминал ту ночь?       – Какую «ту»?       – Ну, ту, 7 лет назад. Не смей сказать, что ты забыл...       Адольф ничего не ответил, лишь закинул ногу на ногу, уставившись в окно в противоположной стене квартиры. Взгляд был непривычно пуст и холоден. Он помнил, конечно, он все помнил, просто говорить об этом не хотел никогда. Мечтал бы забыть, но относительно выровненное психическое здоровье и полный отказ от наркотиков привели его к моральным ценностям, благодаря, а вернее сказать, в вину которых он не имел права забывать.       – Антураж у тебя тут, конечно, как у маньяка, Матти.       – Не уходи от разговора, – Маттиас, что сидел за рабочим столом на стуле немного левее окна, нервно выпустил дым и наклонился немного вперед, чтобы быть ближе и привлечь на себя внимание, – ты думал, когда-нибудь, что стало с тем парнем?       Тяжело вздохнув, Смаури начал крутить кольцо на большом пальце. Он заметно нервничал и все же искренне не хотел поднимать эту тему когда-либо в жизни.       – Помню, я каждый день просыпался рано из-за чувства тревоги, а потом не мог дальше уснуть, пока не пролистаю все новости в ленте. Я боялся увидеть статью о теле молодого парня в поле, изнасилованного и застреленного из 45го калибра. Новость эту я так и не дождался за эти 7 лет. Я даже не знаю, жив ли он. А ты? Вспоминаешь?       – Каждый день. Я бы хотел как-то себя оправдать, но в нашей работе наркотическое опьянение отягчающее обстоятельство, которое явно никак не оправдывает мои действия. Я был так жесток с ним... Я чуть не задушил его своими же руками тогда. Он мне казался таким жалким, идеальной игрушкой для вымещения своих желаний. Блять... Я ненавижу себя за это ебаных семь лет.       – Маттиас.       – Что?       – Да, ты скотина, это нельзя отрицать, но тебе жаль. Я корю себя точно так же, я, кажется, девственности его лишил, потому что первым из всех нас был. Он даже в сознание тогда не пришёл. А я даже не удостоверился, дышит ли он. Я стараюсь стереть эти мысли из своей головы, потому что они, как отрава. Я себе отвратителен был много лет, но потом отпустил. Отпустил это, и ты отпусти.       Маттиас достал вторую сигарету, прикуривая её от свечи. Видно было, что он на грани расплакаться, но сдерживает эти порывы.       – Адольф, блять, что мы наделали тогда? Я не могу это отпустить, потому что мне нравилось то, что я делаю. Я в жизни больше никогда не был так возбужден от самого процесса. Вдруг я не лучше этой Нэнси?       – Брось эти мысли! Мы бы не делали этого, если бы нам всем это не понравилось. Мы бы не довели это до конца, если бы нам всем не было приятно. Мы все совершили то, что совершили по своей только воле, но от Нэнси нас отличает то, что мы не продолжили дальше. Ты спас намного больше людей, чем сломал, Маттиас.       – Я боюсь, – тело в черной водолазке перестало быть таким уверенным в себе, он развернулся к столу, нависая над пепельницей. Руки зарылись в волосы, сжимая голову. Маттиас, холодный и закрытый к любым проявлениям эмоций, кроме повышения тона, сейчас сгорбившись сидел за столом и… плакал.       – Чего ты боишься, Матти?       Смаури заметно занервничал. Маттиас не плакал перед ним уже очень и очень давно. Настолько, что уже было трудно вспомнить, плакал ли он вообще когда-либо на людях. Казалось, он не умеет это делать вовсе. Как бы ебано ему не было, все это сводилось к аутоагрессии, но никак не к жалости к себе и слезам.       – Себя.       – В каком смысле?       – Я чувствую, что я все тот же, Адольф. Я ощущаю эту ярость в себе постоянно, она как лава внутри спящего вулкана, я глушу ее сигаретами и прогулками по городу, но отлично понимаю, что это ебаный бред. Это не помогает. Совсем! – Маттиас выпрямился, голос стал грубее. Еще грубее обычного.       – Ты же говорил мне тогда, что тебе лучше. Тебе же было лучше?       – Ну, да, но я не понимаю, что случилось. Я действительно был спокойнее и перестал верить в то, что я не контролирую себя. Но в последнее время я делаю это с тектоническим трудом. Я вновь чувствую это в себе, какую-то чернь, недогоревшую сажу. Мне очень страшно. Знаешь, почему я попросил тебя приехать сегодня ко мне?       – Почему?       Харальдссон вновь развернулся на стуле лицом к собеседнику. Мокрое лицо и заплаканный взгляд покрасневших глаз на 2000 ярдов удручали.       – Я… – Маттиас сжал губы, слезы вновь хлынули из глаз с новой силой, – я стоял у двери, здесь вот, рядом с подъездом. Я был так зол и напуган, ненависть переполняла меня всего. Я так сильно хотел верить в то, что сплю. Я не был уверен, но хотел так думать. А потом я услышал в голове голос, свой голос. Голос моих мыслей. Я так хотел закончить все это и проснуться, наконец, что приставил к виску пистолет.       В комнате стало слишком тихо, словно все: и трубы, и соседи, и машины под окном вдруг исчезли в пустоте, превратились в ничто.       – Адольф, я почти застрелил себя, – он правда напуган. Ужасно сильно до истерики напуган. Дыхание стало учащаться, он вот-вот сорвется окончательно. Заплаканное лицо поднялось вверх, он словно пытался отвернуться, – господи, я давил на спуск так уверенно и не знаю, почему остановился. А что… что если я больше н-е остановлюсь?       Адольф переложил подушку со своих коленей в угол дивана, усаживаясь прямо, – иди сюда.       – Я не думаю, что сейчас лучшее время, Адольф.       – Да просто иди сюда, сядь рядом, давай-давай, – Смаури похлопал ладонью по дивану рядом с собой, призывая Маттиаса сесть.       Харальдссон вонзил очередной окурок в переполненную пепельницу, поднимаясь со стула. Неуверенно, он подошёл к дивану, направляя хмурый зареванный взгляд на своего друга. Густая, некогда прямая бровь, была вопросительно изогнута. Упав на мягкий диван, Маттиас придвинулся ближе.       – Вот, теперь расслабься, – Адольф надавил ладонью на широкое худое плечо, побуждая Маттиаса лечь, укладывая голову на колени.       – Я не хочу говорить сейчас о том, что это ужасно, страшно, дико, что я боюсь за тебя. Я боюсь, даже очень, но сейчас давай ты просто прикроешь глаза, на этот раз без страха о том, что что-то может случиться. Теплая ладонь коснулась влажных скул, стирая слезы с бледного лица. Он так осторожен, каждое его движение усыпляет, дает поверить в то, что холод не может быть бесконечен.       – Пообещай мне сейчас просто молчать. Вообще ничего не говори, лежи и слушай. Даже если очень захочешь что-то вставить, просто успокойся, выдохни и перестань плакать.              Харальдссон одобрительно закивал головой и ничего больше не произнёс. Длинные пальцы зарылись в его тёмные густые волосы, массируя кожу головы. У Адольфа всегда тёплые рыки, наверное, даже слишком нежные для мужских. Аккуратно, он надавливал на череп, из-за чего мурашки начали разбегаться по всему телу. В одночасье стало так спокойно. Больше не хотелось плакать, но тревожное дыхание, казалось, уже было невозможно восстановить. По телу пронеслась волна расслабления, впервые за долгое время захотелось уснуть без страха за последствия этого сна. Как будто даже там, в глубине сознания, он может взять эту теплую руку, сжать так сильно, чтобы стать с ней одним целым, чтобы проснуться. Мягкий голос разбил тишину.       – Я многое видел, Матти. Не только на работе или где бы то ни было еще. Я видел смерть не в своем кабинете или на месте преступления. И это совершенно другая смерть, та, к которой ты имеешь отношение здесь и сейчас в минуту последней искры еще живого и в мгновение мертвого сознания. Я видел безумие и отчаяние, я смотрел в глаза безумного, не желающего больше существовать человека. Этот взгляд вызывает боль, прямую боль , словно ты прикусил себе язык до крови и сломал челюсть. И страх и ужас тех, кто знал, что это конец, и безумие их берет верх над всем, что есть и было.       Адольф осторожно провел тыльной стороной ладони по широкому лбу. Не хотелось открывать глаза, но Маттиас был уверен, что не него смотрят, пристально, изучая каждую складку на белой коже, каждую морщину, что осталась напоминанием о чем-то, что лучше забыть.       – Я видел и твои глаза, твой взгляд. И ты не безумен. Да, жесток, да, я не могу быть уверен в том, на что именно ты способен, возможно, на самые ужасные вещи, я не могу знать. Но ты не должен бояться этого, потому что ты не безумен, а значит, ты имеешь контроль над собой, не как над объектом, явлением или вещью. – Не уходи сегодня, пожалуйста.