Blood&Lust

      Стакан с кофе стремительно пустел, в то время как обед становился холодным. Аппетита совсем не было, видимо, на нервной почве. Не то чтобы был серьезный повод для беспокойства, но от чего-то на душе было тревожно. За пять лет работы в Департаменте Маттиас ни разу не проигнорировал рабочий день, более того, он никогда не опаздывал. Казалось, он живет в своем кабинете, хотя, он действительно проводил там в разы больше времени, чем дома. Будучи коронером трудно игнорировать страшные воспоминания об основной сути своей работы – о смерти, конечно же. Как ни крути, мертвых он видит чаще, чем живых, что уже по инерции заставляет сперва думать о плохом. Когда что-то случается единоразово и впервые, воображение начинает рисовать страшные картины, опираясь на бесценный опыт, законсервированный в памяти. Вот и сейчас в голове прокрутилось буквально все самое ужасное. Попал в аварию? Убит недоброжелателем, коих у главного следователя очень и очень много? Остановилось сердце от недосыпа?       – Смаури! Где твоя подружка? Курить ушла? – у небольшого круглого столика, рассчитанного на двоих, остановился высокий крупный мужчина в темно-сером костюме. Стефан Вандорн, начальник Департамента и по совместительству катастрофический кретин.       – Его не было сегодня с самого утра, – Адольф отставил пустой стакан из соседней кофейни, нервно поправляя очки, дабы точно разглядеть человека напротив.       – Харальдссона? Нет на работе? – Вандорн театрально раскинул руки в стороны, – чудеса какие-то.       – Я удивлен не меньше Вас.       – Ты звонил ему? Может, случилось что?       Вопрос показался совершенно идиотским, из-за чего Адольф не выдержал, – нет, блять, просто так сижу вот, на кофейной гуще гадаю, где же Маттиас Триггви Харальдссон.       – Ну-ну, не психуй. Я откуда знать могу? Может он только любовников своих оповещает, а не начальство в первую очередь.       – Извините. Звонил, он трубку не берет.       – Ох, получит он у меня завтра, – Стефан развернулся, направляясь к буфету, к которому, очевидно, и шел, оставляя Адольфа наедине с самим собой среди толпы обедающих коллег.       Рука машинально потянулась к телефону, который так и не позвонил за весь вчерашний день. Уже не глядя он в очередной раз набирает номер. Длинные гудки. Нога невольно трясется под столом, из-за чело металлическая ложка раздражающе дребезжит в тарелке. Он так и не начал есть, просидев тут практически весь час. Пока глаза гипнотизировали нелепую фотографию на экране вызова, Адольф отсчитывал время до конца рабочего дня. Наверное, если Вандорн за пять часов не заметил отсутствия Маттиаса в офисе, то и вряд ли поймет, что Адольф уехал. Да, в прочем, какая разница, работать нормально он все равно не сможет, пока не убедится, что беспокоился зря.       «Абонент в данный момент не отвечает. Оставьте сообщение после сигнала».       – Маттиас, сукин ты сын. Неужели трудно написать одно блядское сообщение, чтобы я не думал, что ты умер. Почему ты всегда такой эгоист!? – вскочив с места, Смаури оставил еду на столе, раздраженно сбросил вызов и стремительно пошел к выходу из большого помещения офисной столовой.       Сегодня в Амстердаме пасмурно и дождливо, впервые за долгое время. Обычно, тут всегда солнечно, даже при северном климате. Несмотря на то, что офис Департамента находится в Бургваллене – самом центре города – людей на улице совсем не было, очевидно, из-за погоды. Очень зря. Свежий и даже немного прохладный воздух обжигает ноздри, хочется дышать полной грудью, стоя прямо под дождем, не прячась ни под зонтом, ни под крышей. Так долго, чтобы морось с редкими крупными каплями впитались в одежду, волосы, кожу, обволакивая холодом и сыростью. Рука невольно потянулась за пачкой сигарет во внутренний карман темно-синего плаща. У него не было своей машины, потому что обычно с работы его увозил Маттиас. Даже эта, казалось бы, мелочь сильно нервировала. Придется ждать такси. Будь Адольф каплю спокойнее, он бы с удовольствием пошел пешком, но хотелось унять свои мысли как можно быстрее, а пока, в ожидании водителя, помогали только сигареты и дождь, омывающий лицо. Он, словно, приводит в чувства, наверное, даже успокаивает.       К стеклянному высотному зданию подъехала черная машина с желтыми знаками. Адольф в последний раз сделал глубокую, но быструю затяжку, кидая окурок в рядом стоящую урну.       – Вестерстрат, 225, – он еще не успел захлопнуть дверь, но уже хотел, чтобы они тронулись, – и можно побыстрее как-то? Дворами, может, или по мосту?       – Тут любыми дорогами ехать минут 10. Случилось что-то? – мужчина кинул взгляд в зеркало заднего вида, изучая сырое взволнованное лицо.       – Да, нет. Или да… не уверен, – Адольф достал из кошелька одну ярко-зеленую купюру, протягивая вперед, так, чтобы водитель увидел, – нужно, чтобы 10 минут превратились в 5.       – Я Вас понял.       Автомобиль тронулся, стремительно набирая скорость. Пустые улицы проносились за окном. Брызги от колес разлетались в стороны, омывая и без того грязные от дождя тротуары. Взгляд на экран телефона. И вновь очередной звонок в пустоту, сделанный, скорее, просто чтобы убедиться, что номер доступен, а телефон не утонул в какой-нибудь луже. После десятого вызова надежда на «пошел нахер, я сплю» пропала, как и любое желание работать. Интерес уже несколько лет вызывали только дела рук Нэнси, а она никогда не убивала чаще, чем раз в месяц. Хотя, временной промежуток от тела до тела сокращался с каждым годом. Тяжело держать себя в руках. Это как наркотик: сначала тебе нужна треть шприца морфия, чтобы унять боль, а в конце три шприца, чтобы не чувствовать вовсе. Вот и ей хотелось обновлять воспоминания чаще, потому что каждое новое по своей эмоциональной окраске уже не такое яркое, как те первые. Каково вообще убить впервые? Не случайно или в состоянии аффекта, а целенаправленно решиться залить пол в чужой квартире кровью, не делая этого никогда ранее. Часто серийные убийцы приписывают себе куда больше жертв, чем доказано судом, и обычно принято считать, что они, как и любые самовлюбленные ублюдки, преувеличивают собственные достижения, ведь тел с похожим почерком больше нет. Но не значит ли это, что те три-пять-десять человек были лишь пробой пера? Как убого, наверное, быть непризнанным даже как покойник.       Погруженный в размышления, Адольф не заметил, как машина резко остановилась у красно-кирпичного дома в спальном районе. Вывеска на углу гласит «Вестерстрат 225». Наклонив голову вниз так, чтобы в обзор забрызганного каплями стекла попало окно на третьем этаже, он попытался рассмотреть хоть что-то странное. Но все как всегда. Ночные шторы распахнуты, свет выключен, само окно закрыто, потому что Маттиас не может уснуть, если не находится в звенящей тишине, закладывающей уши. Он живет один, но даже так закрывает дверь в спальню, словно раздражается от шума семейной жизни в других комнатах, которые так же пусты, как и вся квартира в целом. Из-за этой особенности все в его квартире было холодным и выглядело так, словно в ней никто не живет, и лишь спальня была просто переполнена рабочим хламом, который, от недостатка места и отсутствия надлежащей уборки, лежал даже на полу.       – Спасибо, – после этих слов Адольф вышел из машины, громко хлопнув дверцей, и направился к входу в дом.       За спиной послышались скрип подвески и брызги луж. Дождь практически прекратился, но холодный ветер все с той же силой гонял низкие облака под наглухо-серым пасмурным небом. Руки похлопали по карманам в поисках ключей, которые Адольф так и не заехал отдать. Оказывается, очень не зря. Крутые лестницы. Тишина, разбиваемая гулкими ударами грубой подошвы ботинок о старый кафель. Каждый шаг монотонным тактом разносился по этажам, как бой часов на площади. Палец продавил кнопку звонка у черной двери, после чего Адольф нагнулся в ее сторону, пытаясь уловить хоть какие-то звуки за ней. Тишина. Ключ шумно ударился о замочную скважину сначала не той стороной, но вскоре оказалось, что обе стороны ключа «не те», потому что замок не закрыт. Потянув дверь на себя, Адольф с удивлением понял, что она и вовсе открыта. В лицо ударил холодный воздух, что, попав в квартиру через окно на кухне, не находил выхода, пока не возник сквозняк. Привыкшее определять время смерти по запаху чувствительное обоняние уловило целый спектр сложных и знакомых запахов, но ни один из них не был трупным. Достаточно хороший знак, несмотря на всю странность обстановки внутри. Практически полностью неуловимо среди всех ароматов послышалось что-то вишневое, что-то, чем никогда не пахло в этой квартире. И вновь тишина. Приняв решение не разуваться, Адольф преодолел длинный коридор, что вел к кухне.       – Блять… ну, ты же завязал, Матти, – встав в проходе, Смаури с каким-то даже тоскливым, нет, разочарованным видом изучал помещение.       Настежь открытое окно. Бежевая штора широко поднималась от ветра, на мгновение накрывая круглый стол. Бокал, из которого отпили пару раз, стоял в центре рядом с гниющим яблоком, которым Адольф пару дней назад прижал свою записку. На предательски черной столешнице с краю, у дивана, белый налет, там же пропуск в офис и свернутая в трубочку желтая купюра номиналом 50 евро. На полу, практически у самых ног смотрящего, пустой зиплок. Он грубо разорван и представлял собой некую инсталляцию воздержания и грехопадения, нетерпеливой тяги к самоуничтожению и очевидно смертельному удовольствию. Метафорический зверь, выпущенный из клетки, в которой был заточен много лет. Ребенок, задушенный железной хваткой родительского надсмотра, который, сепарировавшись, потерял контроль. Любое воздержание чревато срывом, который всегда очевиден, предсказуем и ясен, как белый день, но абсолютно всегда выставляется как нечто уникальное и трагичное, хотя на деле это вовсе не трагедия, а комедия. Божественная, знаете такую? Наверное, все человеческое в нас лишь шутка, близкая к черному юмору. Многим несмешная, для кого-то обидная, похожая на иронию, но всегда правдивая.       А сквозняк все гонял воздух по квартире, уничтожая последние отголоски былых запахов. Хотел бы Адольф понять, чем пахнет разрушение. Наверное, белым вином, наркотиками, табаком и незащищенным сексом. Всем, что обычно печатают в школьных учебниках со словами «Не трожь – убьет!». Но его разлом пахнет не только лишь тем, что банально и всем знакомо, он пахнет терпким, но уже практически неуловимым ароматом вишни и чем-то резким, отрезвляющим, напоминающим запах новой кожаной куртки. Казалось, Адольф слышал этот сияж в кошмарных снах, потому что вишня вызывала невольное предчувствие опасности. Словно вот-вот нож вонзится в спину, а ты даже не увидишь от кого, но почувствуешь тот предательски опасный запах.       Странное чувство. Неоднозначное.       Разворот на 180. Ботинки с характерным треском доламывают разбитое бутылочное стекло на остывшем полу. Дверь в спальню прикрыта, но не захлопнута полностью. Несмотря на полдень, в квартире было темно, точно стрелка часов на белом запястье переступила порог в 6 вечера. Толкнув дверь, что открывается внутрь, Адольф осторожно, словно боясь увидеть что-то страшное слишком резко, заглянул внутрь. Привычный бардак и неразборчивый хаос казался, на удивление, не таким катастрофичным, каким был раньше. Его не было вовсе. Бумаги собраны с пола и аккуратно сложены на столе, и даже накрыты мультифорой, видимо, чтобы пыль не оседала сверху. Фотографий, как будто, стало больше. Теперь они все, абсолютно все, что были «украшали» темные стены этой комнаты, делая ее еще более мрачной. Бессонница Маттиаса никогда не была чем-то удивительным, потому что ни один нормальный человек, наверное, не уснул бы в его спальне.       «Он убрался?»       Мысль бегло промелькнула в голове, а затем застыла большим вопросом. Он никогда не впускал клининг в свою спальню по совершенно понятным причинам, но и сам не убирался здесь, казалось, с самого момента покупки этой квартиры. А теперь здесь относительно…чисто? Даже вещи аккуратной стопкой лежали на краю серого дивана, что стоял у правой стены при входе.       – Какой-то странный приход у тебя, Маттиас, – подойдя ближе к кровати, Адольф сел на ее край, всматриваясь в безэмоциональное лицо. Вроде дышит. Но так неглубоко, что трудно было сразу это разглядеть. Так же как и пятно крови на белой наволочке у побледневшего лица, – Господи, ты точно живой вообще!?       Смаури вскочил с места, словно боясь опоздать, но не знал куда и зачем. Хватая острое плечо и переворачивая довольно тяжелое, несмотря на свою худобу, тело на спину, он навис сверху в очередной попытке понять, а жив ли Маттиас вообще. Лицо его казалось каким-то холодным и слишком бледным. Бледнее обычного, наверное, даже с синеватым отливом. Белесые губы слегка приоткрыты, а от носа до скулы яркой полосой засохла кровь, что уже приобрела коричневатый оттенок. Судя по всему, шла она долго и давно.       Замах руки и удар, – Маттиас! Очнись, твою мать! – звук пощечины звонким хлопком раздался в комнате, – Маттиас, проснись! Маттиас! – пауза и пристальный взгляд в закрытые глаза, – господи… как ты мог… Сука! Как ты мог!? ТВАРЬ, КАК ТЫ МОГ!?       Окутанный необузданным гневом, который бил лишь маской у паники, не имеющей никакого контроля. Чистой и совершенно настоящей паники, что заставляет кулак занестись над бледной грудью, а слезы застыть где-то в груди противным комом, который так и норовит выплеснуться, как рвотный рефлекс. Не ясно кого и что сейчас Адольф ненавидел сильнее. Наверное, Маттиаса, который вновь повел себя как эгоист даже по отношению к самому себе. За много лет любые воспоминания становятся бледнее, как фото, что долго лежало на солнце, пока не превратится сначала в белый лист, на котором лишь знающий разглядит практически исчезнувшие очертания былого сюжета, а затем и вовсе в пыль. Но ни один костер не сможет уничтожить застывшую в сознании картину.       На ней ты сидишь на полу в незнакомом тебе доме, тебя сковала судорога, но ты продолжаешь гладить сырые кудрявые волосы, пытаясь не смотреть в лицо, что кажется мертвым. Ты уверен, что оно мертвое, ты убедил себя, но продолжаешь ждать скорую. Тебя тошнит, ноги свело от тела, что давно обмякло и стало в сотню раз тяжелее. Но ты не смеешь поднять его и положить на пол, а лишь продолжаешь гладить волосы, потому что уверен, что твои пальцы больше никогда не смогут осязать их, передать их мягкость красочным импульсом прямо в мозг. Ты понимаешь, что твои губы никогда не коснутся больше бледных губ, скрытых под кровавой пеной. Он умер. На руках его умер, задыхаясь в судороге. Его тело не выдержало таких пыток, как и чье-либо другое не смогло бы пережить это. Ты сидишь на полу, тебе холодно, страшно, ты свидетель и соучастник этого медленного суицида. Ты виновник. Ты виновен. Ты. Ты загубил его. Ты убил его. Ты убил.       Тогда Адольф не знал и не мог знать, что Маттиас еще когда-то очнется. Он медленно сходил с ума, гладя волосы, качаясь их стороны в сторону. Он шептал «прости», потому что знал, что скажи он ему несколько лет назад что-то другое, что-то хорошее, что-то до банальности простое, наверное, Маттиас сейчас бы не довел себя до передозировки. Не травил бы себя так кощунственно и беспринципно. Не выжигал бы свою плоть самыми сильными ядами, что мог достать.       Сегодня он зол, потому что меньше всего в жизни он хотел бы думать, что Маттиас умер еще раз. Он зол, потому что клятвы никогда не возвращаться к этому были пустой полемикой в тишине. Спор, который всегда будет проигран, как бы сильно не хотелось его выиграть.       Кулак с безумной силой ударился о грудь, в самый ее центр. Костяшки заныли от боли, из-за чего Адольф сразу же отдернул руку, морщась. Кашель. Глухой и хриплый, обычно раздражающий, но сейчас был, сравни мелодии звонка после мучительного ожидания ответа. Маттиас с силой сжал веки, а лицо его исказилось от рези в груди. Глубокий вдох и глаза открылись, жмурясь от непривычки.       – Блять, это сонный паралич? – и без того грубый голос сейчас звучал, как наждачная бумага. Приподнявшись на локтях, он принял сидячее положение, в попытке разглядеть того, кто был напротив, – ммм, голова болит. Как же мерзко.       – Я тебя ненавижу. Всем сердцем своим я тебя ненавижу, сраный ты придурок. Голова болит!? Я ДУМАЛ ТЫ СДОХ! ОПЯТЬ! – Адольф вскочил с места, возвышаясь над кроватью.       Он кричал, словно это чем-то поможет. Разве что, только выпустить пар, что рвался наружу вместе с комом слез, – твою мать, Маттиас, ты клялся мне. Ты обещал, что никогда. Никогда ты больше не возьмешься за наркотики. Я после того дня даже думать не хочу о том, чтобы что-то употребить еще хоть раз в жизни. Я думал ты тоже…       – Адольф. Пожалуйста, я понимаю, – пауза. Маттиас с силой сжал губы, после чего резко поднялся с кровати. Руки по инерции хватались за мебель, потому что ноги совершенно не хотели держать онемевшее тело в вертикальном положении. Смаури отошел в сторону, взглядом провожая неустойчивую фигуру до самого выхода. Он хотел бы ему помочь, чтобы тот хотя бы не разбил голову об унитаз, но, все никак не отпускающая обида сковала тело, заставляя продолжать монолог.       – Ты не сможешь это понять. Только если я когда-нибудь умру на твоих глазах, ты, может быть, поймешь хоть что-то из того, что я тебе говорю. Хотя бы один процент! Но тебе придется постараться стать этому виной, чтобы понять полностью. А сейчас я даже слушать не хочу тебя.       Слова остались далеко за спиной, ударяясь о стены вокруг, как о скалы, препятствующие максимальному пониманию. Проникновению в сознание, которое и без того покрыто трещинами. Головная боль и тошнота – все, что сейчас имело какое-то значение. Хотя какой-то сакральный смысл слов все же был понятен. Маттиас и сам готов был орать себе в лицо о том, как ненавидит, презирает, разочарован и зол, но пока он был не в состоянии даже посмотреть в зеркало. Да и не хотел. Он знал, что единственной желанной реакцией будет плюнуть в свое отражение, жаль, сухость во рту не позволит.       Распахнув дверь, что с грохотом ударилась о стену, Маттиас упал на колени, не обращая внимания на резкую боль от удара о кафель. Он склонился над туалетом, в надежде, что дверь за ним закрылась сама собой. Не хотелось, чтобы Адольф видел его таким жалким. Он не ел ничего двое суток, потому в желудке не было ничего, кроме алкоголя и разочарования. В первую очередь в себе. Да что уж там, только в себе он и был разочарован по-настоящему. Мышцы живота сокращались, а по спине прошелся холод чужого взгляда. Маттиас не мог видеть, что на него смотрят, но он точно это знал. Он слышал дыхание и запах, который обычно вызывал самое нежное чувство любви и спокойствия. Аромат человека вообще многое значит для каждого из нас. Он куда важнее слов, ведь слова воздействуют только на нашу память, а любовь к запаху – физиологическая привязанность, сравнимая с тягой младенца к матери. Это единственный инстинкт, который у нас есть.       – Ненависть, как кислота, Адольф; не важно – ненавидишь сам или ненавидят тебя, – Маттиас, что все так же был склонён над туалетом, проговорил это тихо, даже как-то в себя, зная, что его в любом случае услышат.       – Смотря о какой кислоте ты сейчас говоришь.       – О любой. И марки и хлороводород – убивают, просто с разной скоростью.       – Я не ненавижу тебя. Я пытаюсь понять, за что ты так с собой. И со мной… но в первую очередь с собой, – голос стал ближе, практически у самого уха. Теплая ладонь легла на спину, между лопатками, как бы утешающе давая понять, что ее обладатель не зол. Больше, – давай ванную налью. Кроме как лежать ты все равно ничего не сможешь.       Маттиас одобрительно качнул головой, разворачиваясь и садясь на пол, между унитазом и раковиной. Веки медленно опустились, скрывая от света, уже давно пришедшие в норму зрачки. Но отчего-то все равно не хотелось смотреть Адольфу в глаза. Детское чувство стыда и неприкрытости. Хотя он действительно был полностью голым, но смущало совсем не это. Уложив голову на стульчак, он вытянул ноги, слушая, как вода шумным напором наполняет фаянсовую ванную. В тесной комнате стало ощутимо теплее. Пар начал оседать на холодную бледную кожу, заставляя ощущать неприятную липкость. Возня вокруг. Адольф не сказал больше ни слова, лишь заботливо убирал бардак вокруг, словно боясь остановиться и перестать что-то делать. Словно боялся, что вокруг воцарится тишина и придется продолжать разговор. Он и сам не хотел бы ни о чем сейчас говорить, но в груди застряло угловатое, острое чувство какой-то тяжести, желающей выйти наружу. Хотелось поделиться чем-то, но никак не удавалось вспомнить чем. Хотя он ничего не забыл. Ничего из того, что было вчера ночью, он не забыл. Но это все было не то. Тяготящее чувство было таким сильным, словно вчера он нашел ключ к двери в голове, что долгое время была заперта и терзала душу своей неизвестностью. Словно он каждый день дергал ручку, в надежде, что она откроется, и она открылась. Но что за ней, он так и не понял. Сияние чистого разума покрыла белая пелена, таким слоем, что свет было совершенно невозможно увидеть.       – Вставай, – чужие руки сжали плечи, утягивая вперед, заставляя подняться. Горячая, даже обжигающая вода обволокла сначала ступни, а затем и все тело. Чувство давления на грудь усилилось, когда влага коснулась острого подбородка. Плавно пальцы отжали плечи, позволяя погрузиться на дно ванной, утонуть в воде до самого лица. Адольф сел на край, спиной облокачиваясь о влажную стену за темноволосой головой.       – Горячо как-то, – Маттиас прошипел эти слова сквозь зубы.       – Нормально. Сильнее вспотеешь – быстрее полностью отрезвеешь. Считай это очищением, – Адольф говорил тихо, практически шепотом. Его голос сливался со звуком волнующейся воды, что иногда выплескивалась через край на пол, – я закурю?       Не дожидаясь одобрения, он полез за пачкой сигарет в карман плаща, что лежал на раковине, – что случилось, Маттиас?       В тишине звук пламени зажигалки и треск тлеющей бумаги и табака были настолько громкими, что отражались эхом от голых стен. Он делал несвойственные себе глубокие тяги, словно пытаясь не утолить психологическую зависимость от сигарет, а действительно перенасытить тело никотином. Чтобы кончики пальцев немели, а голова слегка кружилась.       – Я устал.       – Я тоже. Однако…       – Я устал быть трезвым. Устал искать то, не знаю что. Иногда мне кажется, что я ищу улики против самого себя. Словно эхо прошлого настолько далеко, что я перестал понимать, кто я сейчас. Мне начало казаться, что тогда я не остановился и продолжил. А теперь настолько обезумил, что рою себе могилу, в которую лягу, – Маттиас опустился глубже, окуная темные отросшие волосы в воду. Впервые за это утро он посмотрел Адольфу в лицо, потому что считал важным знать, что он чувствует сейчас. Хотел встретить сожаление и понимание в его глазах, но тот продолжал сверлить взглядом стену напротив, – я боюсь, что только с дурью я понимаю, кто я. Я хотел проверить, понять это, убедить себя в том, что это не так, что я реален и без наркотиков.       – Я никогда не смогу побывать у тебя в голове, Маттиас. Но ты не Нэнси. Ты – это ты. Я точно знаю, с кем говорю, с кем сплю и работаю. И ты не она. Но я совсем не знаю тебя тем, диструктивным ребенком, пытающимся пробить дно своей выносливости амфетамином и героином. Вот тогда я не знал тебя, а сейчас знаю, – шумный вдох, и дым серой струей рассеялся в воздухе, смешиваясь с паром в каком-то непонятном человеческому сознанию вальсе, – не заставляй меня вновь тебя не знать.       – Если бы мы знали, что творится в головах – жизнь была бы невыносима.       – Будешь? – Адольф кивнул головой в сторону пачки сигарет.       – Да.       Губы обхватили протянутую сигарету. Вот уже много лет, с самого дня их знакомства, Адольф курит Djarum с гвоздикой. Самые специфические сигареты, которые только доводилось пробовать. Терпкий вкус гвоздики, но не той, что обычно плавает в банке с огурцами. Эта похожа на перечный ладан на раскаяние во время субботней мессы в храме, в который раньше ты ходил с мамой за руку. А сейчас сидишь на дубовом стуле у сетчатой стены и просишь простить за самое хладнокровное насилие, которое только можно озвучивать вслух. По языку разлился этот вкус, а раскаленное тело перестало ощущать воду вокруг. Чувство какой-то невесомости и желание раствориться здесь, как в бочке кислоты.       – Я вчера, – Маттиас обтер руку об свои волосы, чтобы стряхнуть пепел с сигареты не намочив, – я вчера встретил очень странного парня. Настолько странного, что не могу понять, реален ли он вообще.       – Когда я вошел, тут пахло женскими духами. Наверное, он был реален. Почему странного?       – Не знаю… я сначала подумал, что это шлюха обычная. Ну как, довольно симпатичная шлюха. А затем он сел ко мне в машину. Сначала отсосал, а потом представился.       – Так и что парень не может быть шлюхой по-твоему?       – Да погоди. Я более чем уверен, что он этим не зарабатывает. Мне показалось, что я для него ровно такой же эксперимент, как и он для меня. То есть я его не снимал. Я даже не заплатил.       – Гондон, получается, раз не заплатил, – Адольф улыбнулся, стараясь перевести этот разговор в ироничное русло.       – Да все, иди нахер.       – Ладно. Извини. Так и зачем он тебе отсосал тогда? И как ты его домой умудрился привести!? Как ты вообще рулил, хотел бы я тоже понимать, – Маттиас бросил раздраженный взгляд, опуская конец сигареты в воду, – ну, ты сам начал этот рассказ. Так вот, рассказывай.       – Я не знаю. В том и его странность. Я его не понял. Но сейчас я лежу здесь, с тобой, головная боль отпускает, и я вспоминаю больше и больше каких-то деталей. Он напугал меня. Мне кажется, я посмотрел в глаза дьяволу, когда трахался с ним. Его взгляд был чист, но я ничего в нем не видел. Совершенно ничего. Словно в нем нет ни чувств, ни эмоций. Если глаза действительно зеркало души, то у него ее нет. Но мне от чего-то хочется встретить его вновь.       – Он тебя напугал, и ты все равно привел его домой? – светлая бровь поднялась, показывая неодобрение, – совсем с ума сошел?       – Я был обдолбан и… я хотел понять его.       – Как его звали хоть?       – Клеменс. Он сказал, его зовут Клеменс.