Отпускание

Я устал, я ухожу. Прощаешься с ним как на вокзале — спешно, смято и без слёз. Руки жмёте, словно настоящие мужчины. Словно впереди не будет грязных треков, ответов на аске и неловких разговоров у фёрстфила. Словно будет ещё лучше звукач, добрее друзья, внимательнее любовники. Фёдор всегда его любит исподтишка. Андрею изменяли все его девушки; теперь изменой был он и чувство этого окрыляло. Как будто наступила расплата за все лишения, которая потом затянется на шее плотным жгутом — сладко до потери сознания. От рубашки пахло тусовкой. Смесью табака, айкоса, сладкого запаха кальяна, пролитым алкоголем, потом, и совсем чуть-чуть — Стедом. Не парфюмом, а чем-то тонким и естественным. Рубашка у него с последнего совместного тура: Андрей после концерта замёрз в своей футболке, покрылся мурашками на уличном перекуре, Фёдор великодушно отдал ему свою рубашку. Потом разругались как суки. Обычная, джинсовая. Думал в стирку кинуть — разгребал свалку одежды на стуле. Сейчас завис, уткнувшись носом в скомканную ткань. Пиздец. Спалить бы нахуй. Или вернуть, чтобы красиво было. Напоследок что-то едкое сказать. Чтобы рот свой лишний раз не раскрывал, коль сказать нечего. О бывших либо никак, либо хорошо. Может ли Андрей считаться его бывшим? В итоге, Андрей таскается в этой рубашке куда только может. В бары, на концерты друзей, на студию, обходит все медийные места. Зачем — непонятно, то ли из мелочной мести,  то ли потому что только так получается оставить его в своей жизни. Всё-таки приходится постирать. Начинает в ней спать, сжимая ночью своё предплечье руками, и представляя, что они с Фёдором опять на какой-то квартире валяются вдвоём на огромной кровати. От тоски хочется выть, но Андрей себе не признаётся. Он же даже к нему не чувствовал ничего, ну, романтического. Увлёкся просто — человеком, музыкой, сексом. Немного отпустил контроль и всё по пизде пошло, как обычно. Уже даже удивительно не было. Он столько строк написать может, что его по стенке размажет, но как-то ничего не идёт. Тянуть собственные драмы в творчество — малодушие. Да, Фёдор? Андрей нюхает истину по две дорожки за раз, но берёт слабо. Так и не приходит осознание, что определяет другого — мышление или бытие, и кто наделил чашу идеей сосуда. Поразмышляет об этом, сидя у стены у Серафима на квартире. Играют их песни в перемешку, кто-то пьяно поёт днями-ночами на кухне. А Серафим опускается рядом с ним на корточки, в волосах путается пальцами, сползает прикосновением на щёку. Андрей пялится только в ответ. Хлопает глазищами. Рука пропадает неожиданно. Федю, который Букер, легко назвать «Федей». Слово мягко ложится на язык, приятно произносить. Фёдора получалось называть только Фёдором — с уважением и благоговением.  — Ты гей? — спросил у него Федя в первую совместную тусовку. — Ты мне не нравишься, солнышко, — улыбнулся ему Андрюша. Хороший. Хоть одну дружбу не похерит спонтанным сексом. У мальчика с ангельским именем банальные ангельские кудряшки, а взгляд злой. Хочется почесать за ухом и взять за загривок, как собаку. Желание граничит с чем-то нехорошим. — Андрей, что тебе нужно? — устало спросит. Он лишь стащит джинсовую рубашку и притеснит к стене.