Аллодоксофобия

      Изуку испуганно закрывает глаза, устало, бессильно и почти не стараясь прикрывается руками. Совсем не по-геройски. Трусливо. Он не сдвигается с места, глупо забывает активировать причуду не успевает даже что-либо сказать. Под веками пляшут и скачут мириады маленьких ярких точечек, вспыхивают яркими огнями и взрываются фейерверками. Звуки приглушаются, смешиваются в неясный гулкий шум. Будто его затопило, захлестнуло очередной волной тревоги и паники. Он готов, почти спокоен.       Но ничего не происходит.       Острое лезвие клинка не проезжается по его коже, не проходит сквозь мясо и мышцы с противным около-хлюпающим звуком. Тело не пронзает волна острой боли, не заставляет громко вскрикнуть. Одежда не пропитывается теплом собственной крови, а металлический запах не щекочет обоняние вызывая желание сложиться пополам опустошая свой желудок через рот. Не происходит ничего.       — Ни себе ни людям! — злобно фыркает девичий голосок прямо над ним. Раздается почти неслышный звон упавшего металла и тепло чужого тела над ним пропадает. Изуку неуверенно приоткрывает глаза на небольшие щелочки первым делом подмечая обиженно сложившую руки на груди и отвернувшеюся Химико. Будто застывшее на несколько секунд сердце возвращается к быстрому паническому ритму создавая сильный контраст. Пред глазами на миг темнеет, а тело слабеет заставляя на пару секунд уронить голову. Краем оставшегося на земле и не улетевшего в глубины ада сознания, Изуку подмечает шорох камней по асфальту и негромко-неясную ругань на фоне. Приходит в себя он от звонкого хлопка рук прямо около одного из ушей. Барабанная перепонка вибрируют, отдает болью в голову.       — Что за кипишь из-за тебя постоянно устраивают мои уроды? — злобно скалится нависшая над ним рожа Томуры. Изуку испуганно жмурится, сжимается в комок, пока воздух застревает где-то в горле перекрывая дыхание. Цепкие тонкие пальцы обитые просвечивающей кожей цепляют его под подбородок, слишком сильно оттягивают голову назад, вызывая тянущую боль в шее. — Ну? — требовательно поджимает уголок губ он.       — Не знаю, — он испуганно всхлипывает, не решаясь раскрыть глаза.       — А пора бы знать, — его резко отпускают, но Шигараки величественно продолжает нависать сверху. — Взрослый мальчишка, а ответом на все получаю твое незнание. Пора бы научиться отвечать за свои действия.       Изуку быстро кивает, и осмеливается приоткрыть глаза. Шигараки Томура презрительно смотрит на него сверху вниз со сложенными руками на груди. Не присаживается, а стоит недвижимо как каменной изваяние. Весьма величественное и пугающее. Не желающее опускаться до уровня Изуку. Не желающее даже приближаться.       — Ты либо суицидник, либо идиот, — выждав пару секунд поджимает губы Томура. — И все мои возле тебя крутятся. Не достало? — Изуку с трудом сглатывает, и с дрожью пожимает плечами. — Опять не знаешь? — Шигараки с раздражением морщится. — Вы все дружно меня задрали, — заключает он. — Хочешь дальше носится с моими кретинами – носись, но если кто-то из них тебя грохнет, разбираться с этим я не буду.       — Почему тогда спас? — слегка нервно выдавливает Изуку пряча превратившиеся в лед онемевшие пальцы в рукава.       — Из интереса, — неопределенно хмыкает он. — Что еще выдашь, знать хочу. Да и сам ты мальчишка странный, у нас перед носами крутишься, обожаемым героям привираешь, цирк устраиваешь и моих заставляешь начать шевелиться. Почти удивительно, — губы его в первый раз за вечер трогает слабая ухмылка. Под ребрами у Изуку будто клубок опарышей шевелится и подрагивает непонятное чувство холода, дрожи и морозящего ужаса. — А так раз уж напомнил, глючная мелочь, я же тебе жизнь спас, — лицо трескается в окончательно развеселой усмешке. — Должен мне будешь, м, как тебе?       Сердце быстро ухает в пятки. Пропадает со своего обычного места, бьется бешено и ощущается во всем теле аритмичным пульсом. Он испуганно вдыхает через рот. От ситуации можно ожидать чего угодно. Ситуация ужасная, пугающая и заставляющая замереть на месте. Шигараки нависает мрачной тенью, отсвечивает ухмылкой и делает фальшиво задумчивое лицо. Мучает ожиданием. Специально давит тишиной. Заставляет спрятанные в рукавах ладони подрагивать.       — Решил я, — щелкает пальцами привлекая внимание обратно к себе. Легким щелчком прерывает подступившую панику и истерически-усталые слезы. Заставляет заранее смириться. — Голодаем мы, я девчонку верну, и с ней за продуктами сбегаешь, — довольно хмыкает себе под нос. Изуку непонятливо моргает.       — И все?       — Денег правда не дам, — скалится всеми зубами Томура. Зубы у него заостренные, неровные. Желтоватые от курения и перебора с сахаром.       — У меня есть! — быстро спохватился Изуку отогнав подступившую к горлу тошноту.       — Думаю, ты не понял, — на непроницаемо-спокойной роже Томуры мелькает искорка озорства. — Ты и девчонка сейчас дружно собираетесь и под ручку топаете грабить ближайший магазинчик.       — Зачем?! — испуганно охает Изуку быстро вскакивая на ноги и инстинктивно отходя на пару шагов назад.       — Скучно мне, — переходит на неожиданно панибратский тон Шигараки. — Интернета нет, денег нет. А ты должен побыть умным и благородным маленьким героем, и должок вернуть.       — Нет, не хочу! — отчаянно жмурится Изуку делая еще несколько шагов назад. Ни за что! Он не вор, он не злодей, он ни за что не поступит так! Воровство оправдывается лишь в редких случаях, этот случай точно не такой! Шигараки издевается, не нуждается! Изуку поймают, его допросят, сочтут виноватым! Губы испуганно дрожат так же, как и поджилки.       — Я тоже много чего не хочу, — Шигараки откидывается немного назад, облокачиваясь на низенький заборчик за спиной. — Но взрослая жизнь она такая, не хочешь, а делаешь, — Изуку отрицательно качает головой. Ни за что! Томура принимает молчание за своеобразный ответ. — Как хочешь. Должен останешься, неустанная мелочь, — он вяло и крайне заебанно отмахивается. — Не реви и не жалуйся уж потом.         Сил хныкать больше нет. Идти тоже. Хочется лечь и не двигаться. Хочется провести так несколько дней, недель, может месяцев? Свернуться комочком, закрыть глаза, и отдыхать, отдыхать, отдыхать. Изуку позволяет себе закрыть глаза, почти уронить голову на колени.       — Заморозишься, — чужая нога не сильно пинает его в спину. Он устало зевает а сознание уплывает в бок волнами. Глаза все же удосуживается приоткрыть. Шигараки кривит рот в недовольстве, обходит его наконец оказываясь напротив. — Пошутил я по поводу долга. Делать мне нечего, — под конец вздыхает он, а Изуку подмечает что действительно продрог. Даже клубов пара изо рта не вылетало, не смотря на холодную погоду. Вероятно, дыхание промерзло, похолодало так же как и всё тело.       — Правда? — немного испуганно шмыгает покалывающим из-за стылого воздуха носом он. Шигараки одаривает его недовольным взглядом исподлобья. Заставляет быстро прийти в себя и смущенно подскочить на ноги.         — Как думаешь, — риторически хмыкает себе под нос Томура. — Если я просто отпущу тебя сейчас, на кого ты наткнешься первым? Остатки Заветов, героев-патрульных или куда-то умотавшую парочку моих кретинов? — Изуку только плечами начинает жать, но оказывается прерван жестом тонкой белой ладони. — Не «незнайкай». Достало. Пошли уж, — Шигараки выше его от силы на голову, но как-то уж слишком просто подхватывает его за воротник, с тяжелым вздохом и недовольным лицом утаскивая его в сторону общежитий.       — Камеры! — громко заикается Изуку, выпутывается из пальцев и уравнивает свой шаг с чужим.       — Что-то тебя они не смущают во время ночных побегов, — не обнадеживающе но почти навеселе – И с чего бы? – заявляет Томура. — Слепые зоны. Будто не знаешь. — Изуку вынужденно кивает, и с позорно опущенной головой семенит небольшими шагами. Хочется домой, в тепло собственной комнаты и мягкого света лампы. — Пришли, — Шигараки пихает его в спину, подталкивая вперед. Изуку вздрагивает от неожиданности. — Тебе бы стрессоустойчивость выработать, герой, — он насмешливо усмехается щуря глаза, и пропадает в тени на прощание махнув рукой.       На утро Изуку чувствует себя раздавленным. Подавленным. Почти мертвым. Вставать совсем не хочется, все получается делать с трудом. Тело преследует противная ломота, а голова окунается в фонтан ноющей боли. Ноги опускаются на холодный пол, пронзают все тело ледяными шипами. Ощущение заставляет вздрогнуть и со стоном повалиться обратно на кровать в объятия теплого и мягкого одеяла.       Он склоняется к тому, что заболел. Из-за холода или стресса – неизвестно. Скорее всего, из-за совокупности всего.       Ему не хочется беспокоить кого-либо, обращать чье-либо внимание на себя еще больше. Не хочется жить. Сегодня. Или всегда. Возможно в ближайшее время. Хочется исчезнуть из мира, пропасть и вернуться спустя несколько недель, месяцев, или даже лет. Хочется испариться с концами без намека на зацепку, без записки, без прощальных разговоров. Пропустить определенную фазу жизни, а потом внезапно появиться и получить сочувствие и внимание. Почувствовать себя нужным хоть раз.       Собраться с силами, поднять себя из объятий кровати и собраться по кусочкам выходит лишь в середине первой пары. Около получаса он тратит на медленные и вялые сборы и почти пятнадцать минут на медленное перебирание ног до академии. Столовая встречает его оживленным гулом и несколькими взглядами. Его обычное место за столом занято несколькими школьными сумками, и это почти отдает обидой прямо в сердце. Он не уверен что конкретно болит.       Урарака оборачивается к нему медленно, в ее глазах проблескивает уголек испуганной-печали, и она неуверенно приподнимает руку чтобы приветливо махнуть ему. Осекается быстро, испуганно и почти на грани слез поджимает губы, пока ее рука медленно но верно опадает обратно на колени. Комок в горле и слезы пощипывающие в уголках глаз появляются слишком неожиданно, заставляют прийти в себя развернуться и почти не осознавая своих действий.       Обнаруживает он себя уже на школьной закрытой и удобной крыше, свернувшимся в комок у стены и уткнувшимся лицом в колени. Кожу лица стягивают дорожки от слез, и челюсть побаливает по той же причине. Голова и тело устали плакать. Он тоже.              Откуда-то с лестницы раздаются размеренные слишком спокойные для школьного дня шаги, а всего через несколько секунд тяжелая входная дверь с недовольным скрипом поддается давлению пропуская неизвестного на крышу. Меланхолично-уставшее лицо Хитоши Шинсо встречается глазами с его собственными, зареванными и уж точно опухшими. Позорным! Точно уродливым и глупым! Они никогда не были близки. Изуку не сказал бы, что они когда-либо вообще общались, если не брать во внимание давнюю битву на Спортивном Фестивале.       Битву, засевшую ужасными воспоминаниями на подкорке. Оставшуюся горьким послевкусием на языке и дрожью в руках. Хитоши Шинсо ассоциировался с ужасом, чужими совершенно нечеловеческими, мертвыми шепотками и уже с абсолютно обыденными взглядами людей с трибун. Ассоциировался с паникой и желанием упасть на землю и больше не сдвинуться с места.       — Ты выглядишь неважно, — прерывает молчаливую паузу Шинсо.       — Действительно. Наверное да, — отрывисто выдыхает Изуку, утирая лицо твердой тканью рукавов. Ткань ощущается как наждачная бумага.       — На самом деле, Кендо беспокоится за тебя, — слегка помедлив вздыхает Шинсо. Его руки явно автоматически необычно дергаются, сопровождая речь жестами.       — Действительно? — недоверчиво поднимает голову, надеясь что лицо полностью пришло в порядок.       — Она считает это глупым, — кивает в ответ. Голос кажется Изуку несколько дрожащим. Не от страха, или неуверенности. Скорее от непривычности разговоров. — Весь этот бойкот.       — Я благодарен, — слабо улыбается Изуку. Несколько секунд проводит в крайне неловком, но не противно-липком ожидании. — Я знаю язык жестов, — прочистив горло зачем-то решает уточнить он. — В детстве выяснилось что один из моих друзей может потерять слух ближе к двадцати, а я не хотел терять с ним связь, так что.. Я имею ввиду если тебе будет так удобнее.              Хитоши Шинсо слабо но благодарно кивает, а резко распахнувшаяся уже во второй раз дверь заставляет вздрогнуть их обоих.       — Неужто класс А-1 опять учудили нечто неординарное? — Монома застывает на месте уперев одну из рук в бок, и обнажая идеальные зубы в ехидной ухмылке. — Что и можно было ожидать! Бездумная сила, ну-ну, — на пол перед Изуку с громким стуком падает небольшая коробочка бенто.       — Кендо? — вопросительно приподнимает бровь до этого молчавший Шинсо.       — О, не подумай, — отмахивается блондин. — Я лишь решил осчастливить ее и ваш день своим согласием, и сделать эти сутки более красочными.        — Спасибо, — неуверенно ойкает Изуку испуганно поглядывая вверх, на собеседников.       — Неужели твои геройские друзья из А-1 не могли позаботиться о сытости своего товарища? Какой позор! — с явным наслаждением охает Монома все так же не меняя своей позы.       — Не то чтобы, — качает головой Изуку. — Я думаю мы просто не общаемся сейчас.. Временно.       — Говорю же, стыд, позор! — уверенно кивают ему в ответ. — Самый лучший и перспективный класс А не видит очевидных вещей, и опускается до тривиальных слухов.       Изуку вопросительно приподнимает бровь.       — Полиция отпустила тебя, и никаких мер предпринято не было, — с тяжким усталым вздохом и закатыванием глаз отвечает Хитоши. — Тебя вернули обратно, и не смотря на произошедшее многим из нас понятно обычное недоразумение.       — По крайней мере малой разумной части, — фыркает ни сколько не потерявший в оптимизме голос Мономы. — К тому же, — явным жестом отмахивается от устало прикрывшего глаза одноклассника он. — Кажется, наш класс проявляет большую героичность сейчас, разве нет? Староста заявляет что ты можешь обращаться к нам, если потребуется какая-либо помощь.       Изуку лишь молчаливо и благодарно кивает, а чувство приятного тепла распространяется по телу. Кто-то не думает, как все. Кто-то помнит о нем, помнит не в плохом ключе. Хоть кто-то.       Остаток школьного дня выдержать у него всё же не выходит. Почти сразу после разговора на крыше он наведывается к школьной медсестре, которая сетует на него за пренебрежение собственным здоровьем, и отправляет его отдыхать в общежития, пообещав в случае чего подтвердить плохое самочувствие перед профессорами.       В свою комнату он почти доползает, и устало, прямо так не снимая одежды укладывается на расстеленную уютную кровать, мгновенно затаскивающую его в беспокойный сон. Просыпается он лишь под вечер, с сухостью во рту и засевшей в голове идеей. Судя по тишине за дверью, уже даже не вечер, скорее ночь. Все должны послушно спать или сидеть в своих комнатах отдыхая после тяжелого дня. Значит ему точно не помешают, значит все точно получится.         Через коридор идти нельзя, дверь ему могу банально не открыть, не пустить внутрь, отказаться от такого важного диалога! Одежда на нем относительно теплая, но все же не подходящая для нынешних ночей. Из-за этого когда он вылезает на балкон медленный порыв ветерка заставляет его поежится и немного сжаться, будто уменьшиться в размерах.              Он без особого труда преодолевает несколько расположенных совсем рядом балконов. Даже без использования причуды успешно попадает на нужный и почти с легкостью просачивается в открытое – Вероятно для проветривания – окно.                       Разговор нужен ему. Для того, чтобы наконец понять. Наконец разобраться. Возможно, оправдать себя. Помочь.