Большой ковш

      Иногда Фредди не знает, что делать. Потому что всегда у Фредди под голубыми молниями синяки, а под бабочкой большое-большое сердце. И так его много, так оно грустно болит, что, бывает, ночами не спится. Подушка наминается, темнота от тревог рябит и в глаза капает.       Сегодня тоже.       Как концертный грим смыл, так челка до сих пор мокрая, щеки и веки саднят. Тяжело даже молчать, даже дышать. Воздух осторожно тянет носом, а тот, холодный, царапает связки. Скручивает. Помолчать бы пару месяцев, поспать столько же, а потом горло отпоить чем-нибудь парным и щекотным, голову набить тишиной. Да, лучше тишиной.       «Так держать, суперзвезда, не сдавайся, суперзвезда!»       Пустое. Но дети так верили, улыбались, за руки его хватая, и радость их пахла попкорном и розовой ватой, и руки от их ладошек липкими и сладкими становились. И так смешно, мило, что Фредди даже сам верил немного. И можно, думал, еще немного поврать, еще немного попеть, задержаться. Тем более, что их родители платят.       Домой шел, высматривая зиму. Блестящая изморось на бурых улицах, будто фонари наплакали, холод въедливый и спелый. Уже совсем она рядом. А в дом как бы ее, интересно, занести? Гирлянды старые давно уже декабрем не веют, только пылью и пластиком, они не помогут, хотя все равно, Фредди был уверен, привычно по дому растянутся. Но надо что-то еще. Шерсти бы свитерной. И мандаринов. И чайного дыма. Густо так, чтобы в каждую комнату, под каждую люстру.       Деньги правда поджимают. Но ничего, Фредди все решит. Он всегда решает.       И ему понравится. Всем понравится.       И дышалось от этой мысли легче.       А потом пустая кухня. Оторванная дверца шкафчика, посуда грязная, колотая — по полу. Щеки от слез растертые, красные, и пара капелек крови единственного человека, оставшегося, чтобы хоть немного прибраться. Фредди его сразу в комнату отправил, а сам к раковине. Ледяной водой глушить все то, что внутри дымилось и скулило. Уже и краски на лице не осталось, а все равно рокочет. Больно.       Такое редко случается. Честно, редко. Но от «почему» и «зачем» убегать с каждом разом все труднее, и все труднее, сбежав в постель, чувствовать, как темнота в глаза по каплям заливается. И мельком думать, что зимой и не пахнет. Ничем не пахнет. Пусто.       А так мало, думает, нужно, чтобы стало полно, чтобы света полным-полно, говора. Фредди глаза наконец прикрывает, зарывается щекой в холодную подушку. Хватило бы и обычного утра. Просто как раньше. «Как раньше» проступает сквозь темень пятнами холодного лимонного солнца, бликами от очков-звездочек. И в ушах тоненько — смех и глухо закипающий чайник. Так по-настоящему, кажется, глаза открыть — и завтракают все вместе.       Или не открывать. Да, лучше не открывать.       — Фредди.       Утро пропало. Фредди, на другой бок перевернувшись, открыл глаза. Увидел, как пальцы в пластырях смешно сцепились в замочек, спрятавшись под щекой, и стало вдруг мягко и грустно. В этом замочке прятались ответы на все «почему» и «зачем» за последние несколько месяцев.       — Монти не на меня кричал.       — Конечно, не на тебя, — хотя что-то боязливо шевелится. Фредди все меньше понимает, что с ними со всеми творится. Вдруг все же…       — Я не спрашиваю, — Грегори хмурится жалобно, но серьезно, — я говорю. Все хорошо! Он просто с Рокси поссорился. Снова. Не волнуйся!       Фредди лежал несколько секунд молча. Большое-большое сердце затянуло медом, защемило, и липко, и сладко, и зимой запахло коротко. И темнота не рябая, и вокруг не пусто, да и не было будто никогда пусто. Комната по-декабрьски синяя и тихонько дышит.       — Хорошо, — повторил тихо, привыкая, и чуть улыбнулся. — Спасибо, звезда.       Когда Грегори позвал Фредди во второй раз, тот уже спал. Это было настолько спокойно, настолько правильно, что его тоже потянуло наконец в сон. Забавно и грустно, у него тоже после вечера саднили щеки и веки, тяжело было молчать и дышать, и сейчас тоже стало легче. И думал тоже: потом, все потом. Успеет еще пожаловаться, если захочет.       Но перед «потом» идет утро. И об этом каждый за стенами думал, Грегори чувствовал. И заранее поэтому решил, что раз Фредди ответить не успел, то на совместный завтрак они будут готовить что-то сладкое.