Большой ковш

      Лимонного солнца было более, чем достаточно. Оно даже на гренках блестело, поэтому они, холодные, наверное, такими вкусными и казались. Или потому что сахар и маслице на хлебе застыли карамельной корочкой. Или потому что этот простенький завтрак на пару приготовили, поднявшись пораньше, Грегори и Чика.       Только вот Грегори сидел сонный, Чика — грустная, а Монти хмуро фырчал над тарелкой. А Фредди никак не мог понять, что же в голове юлит и кусается. Это даже не молчание по ушам стучало. К нему Фредди давно привык, даже научился с него что-то уютное выскабливать, облачное, простудное. И чуточку грустное. Но они всегда все были чуточку грустные, это нормально.       Забыл что-то, кажется.       Что-то ткнулось в предплечье.       — Наелся? — Фредди вернул на тарелку надкусанный ломтик и потянулся за салфеткой — вытереть масленые пальцы. Грегори согласно замычал, теснее прижимаясь щекой. Как будто улечься пытался. Прикрыл глаза. Нет, точно собирался улечься. — Может, доспишь свои пару часов? — мягко и совсем неохотно отнял Фредди его от руки. Улыбнулся, когда тот захлебнулся зевком. — Иди.       — И носки надень, — вдогонку, когда босые ноги прошлись по холодной плитке, уходя в спальню.       — Меня от вас тошнит.       Ну да. Было бы странно что-то подобное, беззлобное, вредное, крокодилье не услышать.       Пока Фредди закидывал в рот гренку и подливал в кружку кипяток, Монти успел уронить оторванную вчера дверцу, удариться об нее ногой, наматериться и снять с глаз драгоценные звездочки. Несколько секунд Фредди смотрел в кружку. От чая остался только цвет, и то какой-то совершенно не чайный, и тепло от разбавленного кипятка шло тусклое и пустое. Не помогало. Вздохнул.       Придется разгоняться самому. Раз, два, начали.       — Чика! Спасибо, было очень вкусно.       — Не за что! — Чика будто его мысли услышала. Не переживай, значит, разгонимся. И три, четыре — засверкала от благодарности и похвалы. Будто не сидела сейчас вся в синих мыслях, в секунду включила солнышко.       И поплыла музыка. Ну как, музыка. Для них была музыка.       Утро наконец заговорило. Язык развязало, когда Фредди и Чика через форточку впустили немного ноября, а посуду сложили под отдающую горячим железом воду. Монти ноябрь с его седым морозом не любил, поэтому перебрался привычно поближе к теплу. И как-то все незаметно, сначала вроде ладони просто грел, размокая, а вот уже тарелка под губкой скрипит. Но это потому, что с кухни уходить неохота, ясно? Вот и остальным неохота. Поэтому поставили снова чайник мурчать (по кофейку теперь, может?), а сами дальше прибираться и болтать ни о чем.       Как во сне — и пятна света, и смешки, и сонный шум воды.       До первого вчерашнего осколочка.       — Ой, давай выброшу.       Фредди кивнул, Чика забрала у него то, что осталось, кажется, от блюдца. Он посмотрел на облокоченную о ножку стола дверцу, потом в спину Монти — пристально и немного хмуро. Волнительно-хмуро. Щеки и веки, напоминая о ночи, коротко защипали. Даже не знал, что страшнее, каждый раз спрашивать или привыкнуть и перестать. Про себя решил, что второе. Сделал голос как можно мягче:       — Так что случилось опять?       — Да посрались как обычно, — Монти неопределенно дернул плечами, вода затихла. Чика притихла тоже. Свет, который отпечатался недавно на ее бледном личике, сник, заклубились мысли. Она обогнула тихонько Монти, пока тот искал полотенце, и закинула осколок в мусорку.       — У нас почти посуды не осталось, — говорить Фредди старался настолько просто, насколько мог. Будто это пустяк. Сердце в ответ на эту ложь кололось и злилось, а Фредди его засыпал растворимым кофе и сахаром. Две ложечки кофе, одна сахара — ему; одна кофе, три сахара — Чике. — И дверь еще…       — Я и говорю, как обычно.       Голос у Монти секундно опустился и зарычал. Руки, уже сухие, продолжал тереть полотенцем и сверлить взглядом. Он явно не хотел об этом говорить. И злиться тоже не хотел, судя по тому, как глубоко и ровно старался дышать.       Ему только кофе, сахар не класть.       Думая, как осторожно ответить, в четвертую кружку Фредди сыпанул поровну гранул и белого песка.       — Рокси не отвечает. Мне это не нравится, — тихо проговорила Чика.       Поровну — для Рокси. По привычке.       Она уехала рано утром. С конца лета Рокси скалилась, молчала, роняла холодные взгляды и всем сердцем ненавидела клавиши. Страшно ненавидела, сильно. Примерно настолько же, насколько раньше бережно и нежно эти клавиши прожимала, смягчаясь от каждого их вздоха. От чувств Рокси из своего дома сбегала в родительский. Все чаще и чаще.       А ребята все чаще чувствовали, что с ее побегами «дом» из их квартиры вытекает, как тепло за распахнутую дверь.       Холодно.       — Так, че за рожи? — и грохот! Монти с размаху захлопнул форточку, все тяжелое и душащее, что в горле засело, на улице оставляя. Метнулся по-хозяйски к столу, схватил чайник и кипятком прошелся над тремя кружками, щедро накапал на скатерть. И вид сразу смешной и гордый-гордый: пожалуйста, завтрак, часть два. Сделал! — Перебесится и напишет, она же истеричка! И вообще, она завтра вернется: работа.       «Завтра-завтра-завтра», — опять у Фредди в голове противно заюлило. Даже внезапной поддержке обрадоваться не успел, напрягся. Да что завтра-то?       А завтра воскресенье.       И все. Фредди побледнел. Ни жара, ни вкуса не ощущая, осушил разом полкружки и встал из-за стола. Монти с Чикой переглянулись немного даже испуганно.       — Фред, ты че?       — Посуда, дверь, значит, белье… Продукты. Лампочки? — Фредди нахаживал по кухне круги, под нос бурча случайные, казалось, слова, считал что-то на пальцах и сильно хмурился. Совсем не замечал, что на него смотрят, не слышал, что что-то спрашивают. Потом дернулся, все свое додумав, и повернулся к ребятам.       — Чика! Съезди со мной в торговый центр! — совсем испуганно.       — Фредди, что случилось? — Чика мягко взяла его за руки, холодные, то ли от ноября, то ли от волнения. За несколько секунд они подтаяли вместе со внезапной паникой. Фредди искал слова.       — Я забыл, правда забыл, — вздохнул он тяжело и очень виновато. — Солнце говорил, завтра может проверка приехать, а у нас тут… Не то, что им понравится. — Только теперь поднял глаза, когда Чика ободряюще коротко сжала его ладони. — Пожалуйста, можете со мной? Я не могу Грегори оставить, но ехать с ним в одиночку тоже никак.       Чика кивнула. Фредди умоляюще взглянул на Монти.       — О-о-о, о-о-о-о-о, — тот поднялся из-за стола, то ли нервно улыбаясь, то ли попросту скалясь. — Не-не-не! Твой ребенок, вот ты с ним и ебись. Я в семью играть не буду, я предупреждал! — пошел на выход, но зачем-то обернулся. — И я, бля, ненавижу семейные поездки, забыл?       У Фредди упало сердце.       — Пожалуйста… Я очень прошу.       Сердце упало у Монти.

***

      — Сколько взять? Штук десять? С запасом чтобы.       — Ну да.       Главная мама семейной поездки осторожно сложила в корзину десяток коробочек, для верности пересчитав, пока главное дите, балуясь, медленно затягивало на голове капюшон и смотрело долгим-долгим выжидающим взглядом.       От него, думала Чика, иногда слишком много проблем. И вопли, и жалобы, и влетающие в людей тележки. Все на свете. Хорошо хоть сейчас, кажется, немного выдохся.       Вот почему бы Монти не брать пример с Грегори?       — Грегори, пойдем!       — Сейчас!       — Вот видишь, — обернулась Чика к дуралею, от лица которого виден остался только нос, — какой послушный.       — Он просто еще не понял, как надо, — глухо забубнил он, отпуская шнурки. Сначала появились очки и челка, от не смытого лака непослушная, лохматая и жесткая, и только потом сам Монти.       Вдвоем они нырнули обратно в свет. Его было так много, что белые прядки Чики смазало позолотой, цыплячьей какой-то, детской, ее родной, а у Монти под ресницами и на носу созрели старые веснушки, которые раньше он так старательно прятал за стеклышками очков. Они щурились, поглядывали друг на друга, усталые, и что-то теплое внутри проклевывалось от ребячьих знакомых черт. Правильно, что их так юностью окатило. Могут ли быть в домашних магазинах места, детством любимые больше отдела освещения?       Грегори, через минуту найденный, тому был очередным подтверждением. Пальцы в разноцветных пластырях гладили теплые стенки ночника, в карии глаза вливались желтые лучики, и столько на мальчишечьем лице было тихого восторга и спокойствия, что сердце щемило.       — Слушай, — Монти щекотнул шепот, — он же первый раз, получается, вот так куда-то поехал?       Монти вспомнил, как визжал восторженно Грегори, когда он со всей силы вкатил его на тележке в подушечную пирамиду. Как кутался и прятался в стену шероховатых штор, пока волосы не встали русым одуванчиком. Как терялся в пустых неживых кухнях и от их пустоты грустил. И как спрашивал каждые пятнадцать минут, когда же вернется Фредди.       Все вдруг как-то… сложилось. И не то, чтобы этот ребенок был Монти интересен. Но он вдруг подумал, что понимает его.       Чика похоже думала о том же.       — Может, — снова зашептала она, — скинемся ему на ночник? На память, это будет ему важно.       — Ты угараешь? Ему не пять лет, во-первых, а во-вторых, я пустой вообще. И на память… — хотел дальше язвить, но моргнул и вспомнил, что через штучку «на память» смотрит на этот пурпурный переливчатый коридор. И на мир в целом тоже, если на чистоту. Уже сколько лет. — На память... хорошая очень идея. Правда.       — Чика, Монти, смотрите!       Грегори сам себе выбрал будущую самую важную вещь. Он, высунув язык, поправлял в светильнике деревянную рамочку трафарета, чтобы тот встал надежнее, а на черной толстовке Монти подрагивал светлый силуэт крокодила.       — Здорово, правда? — Грегори одной рукой держал светильник, другой еще несколько трафаретных рамок. Светился весь. — Тут еще звери есть! Мишка вот… Птичка.       — Какая красивая лампа, Грегори!       — ...Охренеть, какая крутая хрень! Смотри! Чика, давай «мы» скинемся, а я через неделю отдам?..