Большой ковш

      — Значит, смотри! Ам-м, нет, слушай, доставать я не полезу… В общем! Я муку хорошую купила, специй, форму новую с антипригаром, и-и-и! Сливки! Маскарпоне! И… конфитюр! Конфитю-ры! Значит, апельсиновый, брусничный с имбирем, с голубикой, яблочный там с чем-то еще, грушевый…       Чика любила готовку. Боже, как же любила. Особенно сладкую. Готовка, в порывах вдохновения вздыхала она — искусство! Где краски — крема масляные, музыка — стук венчика, глина — тесто под пальцами. А результат — счастье в глазах близких. Ну и животах тоже. Поэтому Чика, этим искусством занимаясь, просто даже о нем думая, вся делалась мягкой, сладкой и сливочной. Вот как сейчас. Все под ее конфетным теплом поплыло: сидения, пакеты, ворохи курток. Сонно.       Или это Монти печку включил.       — Вот, и еще какие-то взяла, уже не помню, так что я завтра приготовлю что-нибудь! Вроде пирога. Чтобы и проверке понравилось, и Рокси покушала…       Чика, задумавшись, застучала по рулю пальцами и зажевала губы. Смешная. Будто прикусывая оранжевый блеск, быстрее интересный рецепт вспомнит или выдумает. Монти сидел рядом. Согнулся пополам, щекой прижался к панели над бардачком, а костяшки озябшие поднес к печке. Духи Чики подернуло пахнущим противной отдушкой жаром. Голова от странного запаха чуть кружилась, но кружилась правильно. Так все в голове к ночи и сминается, чтобы силы только на сон остались.       — Лучше бы просто джем купила, — зевнул Монти, выпрямившись, — мы бы бутиков наделали.       — Монти, конфитюр — это и есть джем.       — А. Ну так сказала бы. А то, ебать, кон-фи-тюр.       — Ну… Еда больше, чем перекус, когда мы и думаем о ней повыше. Джем — это что-то обычное, ежедневное, а конфитюр? Уже интереснее и свежее как-то, вкуснее! Ну?       — Точно. Подыхаю, как хочу заточить хрень, звучащую как серпантин.       Озадаченное молчание.       — Как конфетти? — поправила осторожно Чика.       — Да. Че ты… Хорош ржать!       Фредди смотрел на них и себе казался будто не рядом. Будто со стороны. Здесь, на подземной парковке, всегда темно, но сейчас затекало в салон что-то ночное, что-то ноябрьское. Беззвездное, но уютное, с самой улицы. Густое, ластилось под тусклый свет, под огоньки приборной панели.       Нет, Фредди был рядом, был с ними. Просто из мыслей перебрался наконец в чувства — и оглушило.       Он здесь. На заднем сидении. И пакеты тоже, целая куча, внизу битком стоят, ногой не пошевелишь. И куртки одеялом обивают тело, и шею щекочут, и под спину подушкой лезут. И ребята смеются и в шутку дальше переругиваются. Они здесь. Рваный комок сожалений — весь день без них провел, не видел, не слышал, не чувствовал — холодный-холодный, оттаивает потихоньку. Потому что Грегори спит, Грегори на колени ему лег и в живот дышит. И совсем не обижается. Не пытается даже. Не хочет.       Здесь. И еще — сейчас.       Фредди каждую встречу двух этих слов чутко, трепетно запоминает и до следующей живет.       — Фредди, ну хоть ты скажи!       От возгласа Чики он вернулся из чувств, но в мысли не упал. Наконец середина.       — Прости, я прослушал, что должен был сказать, — Фредди улыбнулся виновато и обезоруживающе. Даже объясняться не пришлось, усталость сама легла на тенью прикрытое лицо, раздражающе по-хозяйски. Фредди откинулся на спинку, вздохнул, большую ладонь аккуратно-аккуратно положил Грегори на макушку. — Мутно так в голове.       Чика, увидев тихую парочку, снова потеплела, а ее звон осекся и притупился. Она заправила за ухо белую прядку, поудобнее развернулась и подбородок уложила сидению на плечо, соней рассматривая. Раньше Фредди, как обычно, его же вопрос услышала:       — В итоге все хорошо было, Грегори молодчинка! Все обошли, а он не пожаловался ни разу, котеночек такой, и с таким восторгом все… Не грустил, но тебя ждал очень! И по списку мы, в общем, все-все купили. Так что не переживай, ладно?       — Не буду, — конечно, соврал. Чика, конечно, будто поверила. Возвращались постепенно урывки тревог, вот эти все, с полок супермаркета, с пустеющей кредитки; с упорного молчания кого-то с огромными веснушками, синячищами под глазами и волосами соломенными. Хотя всю трубку ведь оборвал, так сложно ответить? И завтра… Завтра.       «Завтра — завтра», — оборвал себя вовремя Фредди. Нет смысла сейчас волноваться, так? Так. И под пальцами пушное воздушное гнездо, дыхание тихое и яркий, в пластырях, замочек ладошек.       — Спасибо еще раз, что помогли, — ведь меньше всего на свете Фредди хотел, чтобы Грегори увидел его пучком голых нервов. И если бы не ребята, он бы увидел.       Чика защебетала, зачирикала — не за что, конечно, мы все понимаем, мы только рады! — как можно глуше, чтобы детский сон не разбить. А вот Монти супился. То ли о конфеттюре, то ли о долгом дне, то ли вообще о чем-то своем задумался, непонятно. Фредди выглянул чуть-чуть и сразу, кажется, понял, в чем дело.       — Болят?       — Чего? — Монти обернулся. — А. Да нет, норм, — и руки торопливо отнял от ног, недовольный. Хотя обратно бы потянуться — и намять как следует, чтобы растеклось все это вяжущее, костенелое, чтобы тонким совсем стало и исчезло. Навсегда. Может и Фредди бы со своими вопросами вечными отстал наконец. И со взглядом участливым. Так, только попробуй еще раз спросить. И ведь спросит, готов уже. Остается только действовать на опережение.       — Кстати! — Монти рявкнул на всю машину, развернулся еще сильнее, замечая, как Грегори на коленях у Фредди вздрагивает и оглядывается, не поднимаясь. Из карих глаз еще сон тянется, и щека от слюны блестит. Фредди даже возмутиться не успел, а Монти снова в весь свой рычащий щекотный голос, аж до мурашек: — Мелкий! А покань Фреду, че мы тебе подарили!       Ужасный человек Монти. Сидел спокойно все десять минут, пока Грегори, Чика и Фредди перерывали салон в поисках подарка, и прекрасно помнил, что светильник работает от розетки, а не от батареек. За это время печка, разошедшись окончательно, проглотила и духи, и отдушку, оставила запах только сухого постельного тепла. Это от него, наверное, все раздобрели и разморились, обошлось без обид и упреков. Зато наворчались на довольного своей гадостью крокодила, сложили нормально пакеты с куртками и достали, поделив, упаковку звездных печенек.       И домой.       Половина десятого, пробка, окна с фонарями под дождем дрожат и переливаются. Грегори в ремне путается, пытаясь повыше сесть, чтобы на холодное стекло надышать немного тумана и рукавом его обязательно растереть. Монти дремлет, в свою сторону направив ветерок печки, Чика мурчит что-то под нос, устало следя за дорогой. Шум капель и шуршание дороги под колесами.       Фредди тайком, тихо-тихо переслушивает голосовые от Солнца, только пришедшие. «У нас эпидемия в приюте, гриппуем, прости, что не отвечал, да не будет, конечно, никакой комиссии, некому-некогда. Когда? Да ты шутишь, тут дурдом такой, я понятия не имею».       И сердце, тревожное, и мысли, накрученные — все вниз опускается, слабея. Потому что не будет никакого страшного завтра, будет обычное. Нормальное. Наверное, даже с Рокси, наверное, даже все вместе. Хоть и убили на «страшное» весь день, и рассказать как-то всем все придется. Что зря они…       Нет. Не зря. Это все сегодня… очень важно было.       А свободный выходной пусть будет сюрпризом.