Дом тайных свиданий

      Нине не спится. Мысли, хаотичные и тревожные, гонят сон прочь, стоят перед глазами дышащей в лицо бездной. Она не забудет то долгое мгновенье над пропастью, когда земля ушла из-под ног. Еще секунда и… Нина стискивает пальцами одеяло, пытаясь унять разошедшееся сердце, и чувствует, как руки начинает бить тремор.       Вдох. Выдох. Паника, сжимавшая ее стальными тисками, ослабевает.       На соседней кровати мирно сопит Эмбер, грезя, как надеется Нина, безмятежными блестящими снами. Чувства вины и страха обжигают горло невыплаканными слезами. Нине не хочется рисковать и подставлять подругу под проклятье мстительного духа. Хватит и того, что Фабиан проклят. Но в одиночку ей не справиться, не найти эту чертову маску. Санкхара же требует много и быстро, а Нина что? Всего лишь подросток.       Лежать становится невыносимо. Одеяло давит на грудную клетку бетонным блоком, тревожные мысли режут воспаленное страхом сознание. Темнота играет с ее воображением, воплощаясь в жуткие образы: растворенную в дымке усмешку Санкхары, бледное лицо Эмбер, ухмыляющуюся Джой. Нина жмурится до красных мушек на той стороне век – не отпускает. Будучи не в силах терпеть эту пытку, она выскакивает в коридор. Обитель спит. Даже кабинет Виктора непроглядно темен. Хотя Нина не поручилась бы за его безмятежные сны: вполне вероятно, что он колдует над снадобьями в подвале.       Вдали от мирного сопения подруги Нине дышится легче, правда каждый новый вдох жжёт горло. Похоже на нервной почве у нее начался сушняк. Стараясь ступать, как можно осторожнее, Нина направляется к кухне, минуя гостиную. Холодный, блеклый свет луны тонкой полоской пробивается сквозь занавески, бликуя на кожаной обивке диванов и лакированном журнальном столике. В воздухе витает мрачное умиротворение. Зев окна на кухню темен, хоть глаза выколи. Нина ежится. Все же одиночные вылазки ей непривычны.       Освежающий глоток приносит толику успокоения. Вкупе со свежестью. Но ненадолго. Отсроченная эмоциональная разрядка настигает ее, отдаваясь слабостью в коленях.       – Но ведь все не так уж плохо, – шепчет Нина, ища поддержку и силу в звуке собственного голоса. – Мы нашли решение… и я, – ее голос срывается, пальцы сжимают стакан, – жива. Жива.       Стойкость духа оставляет ее, и она, отставив стакан на стойку, оседает на прохладный пол и, поджав колени, утыкается в них носом. Ручка ящика впивается ей в позвонки. Морозно. Тело трясет, будто под напряжением, невыплаканные, не выпущенные эмоции циркулируют по венам, тонизируют мышцы. Она едва-едва разминулась со смертью. Если бы ни Фабиан, она уже была бы!.. Черт, да если бы не его поцелуй с Джой, то Нина бы и не пошла в подземелье! Она вцепляется в колени, сминая пижамные штаны. Ох, если бы не эта Мерсер!.. И если бы ни Джером с его одинаковыми платьями! Слезы жгучими дорожками прочерчивают ее щеки. Как, вообще, Фабиан мог их перепутать?!       – Идиот, – жарко шепчет Нина, дрожащим голосом. – Как он мог?..       Ночь оставляет вопрос без ответа. Нина теряется в тиканье часов, доносящемся из гостиной. Секунды сливаются с минутами, будто утягивая ее во временную воронку. Нина бы не поручилась даже навскидку сказать, сколько она просидела неподвижной статуей, хотя знает точно – меньше часа. Ноги затекли. Глаза щиплет, но слез уже нет. А в душе после эмоционального взрыва – одни обломки и запустение.       Дверь еле слышно скрипит. Нина вскидывает голову и подбирается, морально готовясь к любому гостю – будь то Вера, Виктор или кто-то из ребят. Прятаться сил у нее нет. В конце концов, нет же ничего подозрительного в девушке-подростке, плачущей на кухне посреди ночи? Это больше похоже на сцену из плохой мелодрамы, чем на мистический детектив, что, безусловно, ей сейчас на руку. И ведь это даже не ложь.       В течение нескольких долгих секунд ничего не происходит. Она уже успевает списать подозрения на свое воспаленное сознание, когда кто-то тихо проходит внутрь. В темноте силуэт вошедшего едва различим: более темное пятно, возвышающееся на сине-черном фоне. Однако по росту и угадывающейся манере держаться Нина распознает Джерома. Он же ее, кажется, не замечает. До тех пор пока не запинается об ее ноги.       – Осторожней, – возмущается Нина тихим, надтреснутым голосом.       К счастью, перепуганный Джером не замечает ее состояния.       – Нина? – уточняет он, тяжело дыша. Ничего. Ему полезна иногда встряска, для профилактики. – Нельзя же так пугать! Я чуть богу душу не отдал! – он опирается на столешницу возле нее, переводя дух. – Никак не избавишься от привычки гулять по ночам? – в его голосе проскальзывают привычные ироничные нотки, Нина поджимает губы. – Что на этот раз? Интриги? Поиск сокровищ?       Ближе прижав к себе колени, она всматривается вверх, туда, где, как она предполагает, находится его лицо. Смотреть на него вот так, снизу, неуютно, но подняться не хватает сил. Перепираться – тоже. Нос противно зудит, но шмыгнуть сейчас – ранить и так уязвленную гордость. Застань он ее нагой, она и то чувствовала бы себя более защищенной.       – Действительно, что на этот раз, Джером? – стылым тоном отзывается Нина. – Воровство? Розыгрыши? Торговые махинации? – но как ни старается, а скрыть недавние слезы не может.       – Ты плачешь? – замечает Джером, присаживаясь рядом, слева от нее. – Дай угадаю… паршивый день? Джой и Фабиан полагаю?       Уточняет он почти будничным тоном, хотя это больше похоже на констатацию факта. Нина отворачивается, выражая максимальное недовольство его внезапной компанией. Хотя в темноте ее жест вряд ли будет заметен.       – И я в том числе, – подытоживает он, видимо, угадав ее реакцию. – Что ж, если тебя это обрадует, у меня тоже был паршивый вечер.       – Мне, в отличие от некоторых, – она делает выразительную паузу, – не приносит радости чужое несчастье, – и поворачивается к нему.       Нина не видит его лица, но ощущает легкое несвежее дыхание на своих губах, слышит резкий запах шампуня вперемешку с хвойными нотками, чувствует его руку, касающуюся ее бока. Между ними ни больше десяти дюймов! Эта непредвиденная близость вводит ее в смятение. Она тут же отворачивается.       Воцаряется неловкая, электрическая тишина, говорящая о том, что не одна Нина заметила их внезапную близость. Она то и дело бросает взгляды в ту сторону, где сидит Джером. Ни звука, ни намеренья. Постепенно непроглядная темнота вводит ее в оцепенение.       – Мне жаль, – внезапно говорит он, его голос звучит отстраненно, ни наигранности, ни раскаяния. – Правда, жаль. Я оказался в сложной ситуации и… поступил, как поступил. Это было финансовое фиаско. И честно говоря, получилось не очень забавно, – едва заметная самоирония проскальзывает в его голосе. По крайней мере, Нине так кажется. – Знаю, что исчерпал лимит доверия, но если сможешь, – она чувствует скользнувшее по щеке дыхание. Видимо, Джером вновь повернул к ней голову, – прости меня.       Нина косится в его сторону в нерешительности, силясь угадать выражение его лица, но темнота не оставляет ей шансов. В ее сердце веры Джерому нет. Ни капельки. Однако честно говоря, ни он был причиной того кошмара, что истязал ее полночи.       – Ты поступил… – она заминается, не находя слов, чтобы сгладить действительность. Потому что знает: паршиво, Кларк, паршиво. – …как поступил. Дело не в тебе. Не в Джой и Фабиане, – Нина осекается, чувствуя, что лукавит. – Не только в них. Я надеялась, этот год будет проще. Вот и все.       Нина затихает. Она не собирается прощать ему его выходку. Черт, она даже не уверена, обиделась ли она на него. Трудно огорчаться по поводу неисправимого случая – именно так Нина воспринимала сейчас Джерома. На фоне предательства-промашки-поступка Фабиана его розыгрыш ощущался лишь досадным происшествием, к чему бы он потом ни привел.       – А есть повод для беспокойства? – спрашивает Джером, а затем с ощутимым акцентом на первом слове уточняет: – Что-то происходит?       – Нет. Просто подростковые проблемы, – поспешно отмахивается Нина, подозревая, что Джером не поверит ей. Почти никогда не верил, так как на лжи и притворстве собаку съел. – Они порой оказываются тяжелей всей этой мистики, – для убедительности она хмыкает. Коротко и горько.       Нет и нет, Нина не будет его впутывать в это мистическое дерьмо. Каким бы гадом Кларк не был, но такого не заслужил. Быть проклятым тысячелетним духом она бы и Руфусу не пожелала. Наверное.       – Ладно, – кратко бросает Джером на ее уверения. Поверил ли? – Нина, ни Фабиан, ни Джой не стоят того, чтобы по ним убиваться, – его голос звучит искренне и почти тепло. – Но если тебе захочется подсыпать в сумку Мерсер тараканов, ты знаешь к кому обратиться. Для тебя бесплатно, – миролюбиво отшучивается он, поднимаясь на ноги, и протягивает ей руку. – Идешь?       Нина принимает ее, чувствуя на губах тень улыбки. Обломки и опустошение, оставленные душевной бурей, будто озаряются робким лучиком света. Она невольно вспоминает ту ночь, во время бала. Ряд пуговиц вдоль позвоночника, жар тела, мимолетной порыв коснуться его губ… что так и остался намереньем. Ей стоит признать, что Джером умеет ее поддерживать так же хорошо, как и бесить.       Стук и лязганье доносятся из коридора – Виктор выбирается из подвала.

***

      Оба замерзают на месте. Драгоценные спасительные секунды улетают в космос. Джером понимает, нужно что-то делать, хватает Нину за руку и тянет в коридор. Скрип проклятой кухонной двери кажется ему оглушительным.       – Кто тут? – вопрос Виктора повисает в воздухе.       Они замирают в дверном проеме, будто наткнувшись на невидимую стену. Джером вытягивает шею от напряжения. Секунда и тяжелая поступить выдает Виктора: он сворачивает в коридор.       Джером с Ниной разворачиваются, стрелой кидаются к прачечной, залетая в темную щель, и прячутся за дверью. Он ближе к углу, она дальше. Щелчок – на кухне зажигается свет.       Джером всем естеством старается слиться со стеной, только вот он, черт возьми, не Мистер Фантастик. К его величайшему сожалению. Виктор шуршит за дверью, снуя мышью по кухне, и вопрос времени, когда он сунется сюда, обнаружив их скромное укрытие. Если бы не Джеффри с ее навязчивой добротой и сестра с ее неуважением к его жизни, он бы видел сейчас сотый сон. Но нет! Им нужно было написать это чертово письмо в чертову тюрьму чертовому отцу. По их милости он проворочался добрые полночи.       Несложный расчет открывает ему болезненную перспективу: резкое открытие двери обеспечит его носу болезненный прием. Он предупредительно поворачивает голову влево, опуская взгляд на Нину, судорожно потирающую медальон. Он знает: она всегда так делает в минуты крайнего напряжения. Когда их могут раскрыть. Или убить. Или и то, и другое. И что-то ему не верится, что от перспективы оказаться на свидании с фаянсовым другом она натирает глаз Гора. Но ему сейчас не до их мистической мишуры.       Его озаряет идея. Вероятно, он мог бы... проявить некоторое благородство, взяв удар на себя. Не то чтобы геройство совсем не в его натуре, просто последствия и перспективы его обычно не радуют. Но в конкретном случае, даже с прагматической точки зрения, от столь широкого жеста он выгадает больше, чем проиграет. Во-первых, Нина больше ценит поступки, чем слова. А в его случае – только поступки. И этим действием он сможет чуть больше расположить ее к себе, и, вполне вероятно, она сменит гнев не милость. Во-вторых, это спасет его от удара по лицу. И ногам. И, в-третьих, это даст ему весомый повод отложить встречу с отцом. О том, что значимость доводов расположена в обратной последовательности он предпочитает не думать.       Джером осторожно касается Нининого бедра, пытаясь привлечь внимание, и тут же натыкает на ее распахнутые глаза. Одними губами шепчет: «Доверься мне», запоздало понимая, что с его стороны просить такое – опрометчиво. Нина ожидаемо хмурится, озадаченно наклоняя голову. Виктор что-то бормочет на кухне. Джером, чувствуя, что время поджимает, начинает ее обходить, но Нина вцепляется в его руку халковской хваткой. Ее взгляд кричит ему: «Какого хрена?». Раздосадованное цоканье застревает в горле. Он просит одними губами: «Пожалуйста, Нина». Хватка пальцев на его запястье чуть ослабевает.       Зажигается свет. Джером чувствует легкий ветерок сзади и прижимается к Нине, избегая звучного столкновения двери с затылком. Удача оказывает на его стороне. Его ладони по бокам от ее головы. Он выдыхает в ее волнистые волосы, в очередной раз поражаясь, как Фабиан умудрился их с Джой перепутать: они ведь даже пахнут по-разному. Джой – ягодным миксом, а Нина – ванильно-коричной сладостью. Не приторной. Он вдыхает снова, улавливая новые Нинины нотки. Чувство, спрятанное, опровергнутое и, наконец, низведенное до уважения, будто назло напоминает о себе легким трепетом.       Ее дыхание щекочет шею. Кровь тяжелыми битами стучит у Джерома в висках. Между ними и Виктором деревянная дверь и их хрупкое везение. И на последнее Джером бы не рассчитывал. Он слышит противный скрип ботинок в комнате: Виктор зашел в прачечную. Джерома бросает в жар то ли от перспективы драить туалеты всю следующую неделю, то ли из-за Нининой ноги, упирающейся ему в пах. А ведь он планировал рыцарствовать, в надежде тронуть ее сердце. Но пока только она трогает его. Там, где не следует.       Джером жмурится, чувствуя ощутимый подъем сил. Ниже пояса. План летит к чертям: выйди он в столь… приподнятом настроении, у Виктора тут же возникнут вопросы. Шея горит от стыда и ее частого дыхания. Но он знает, Нина пока не заметила его состояния, иначе бы дала знать. Джерому кажется, что кто-то поставил реальность на двойное замедление. Вместо мыслей у него бессвязные обломки фраз, кривыми краями режущие плавящееся сознание. Место мало. Особенно ниже пояса. Если Виктор сейчас заглянет за эту дверь, Джером вовек не отмоется от такого позора перед Ниной.       Она тихо и долго выдыхает, дотрагиваясь до его бедра. Почувствовала.       – Виктор? – раздается голос Веры из кухни. – Что ты здесь делаешь в такой час? Пришел воды попить?       Тяжелая поступь с легким поскрипыванием удаляется в кухню. Через секунду раздается журчание воды. Похоже, ангелы благоволят им.       Джером чуть выдыхает, но отстраняться не спешит. Дверь-то за его спиной все такая же реальная. Как и стояк в штанах. Ему удается перехватить Нинин взгляд, чуть наклонив голову. Она изгибает бровь, выразительно стреляя глазками вниз. Жар в паху отупляет мозг. Джером, собрав остатки самообладания, пожимает плечами, мимикой как бы говоря, что во всем этом нет ничего удивительного. Разговор в соседней комнате выскальзывает из поля его внимания. А ведь от него зависит степень его позора. И завтрашние сплетни.       Джером видит, как Нина чуть приоткрывает рот, будто намереваясь что-то сказать, но осекается. Между их лицами меньше четырех дюймов. Непозволительно близко. Он не может отвести от нее расфокусированного взгляда. Ее растерянное лицо с расширившимися зрачками запечатлеется на его сетчатке, когда гаснет свет. И только тогда он чувствует сквозь футболку ее набухшие соски. И сглатывает. Дверь в прачечную с легким хлопком закрывается. Пат.       На кухне еще слышны шаги и шорохи. Джером не двигается. И едва сам осознает дело ли в минимальном, но все же шансе быть раскрытыми, или во влечении Нины. Влечение к нему. Значит, он все же не противен ей. На физическом уровне – точно. Мышцы будто налились свинцом, не давая сдвинуться с места. Все же второе, вероятно, весомее. Теперь отпираться от собственных чувств просто смешно. Он заправляет прядь ее волос за ухо, чувствуя, как горят губы, горят не от желания – от потребности поцеловать ее. В сравнении с настоящим его прошлогоднее влечение во время бала – всего лишь наваждение. Между ними нет и полдюйма.       – Нет, – тихо шепчет она, будто ударяя его под дых. – Не надо, Джером.       И он отстраняется, чувствуя на губах мираж ее касания.       На следующий день Джером находит в шкафчике записку, сделанную из наспех вырванного тетрадного листа. Он узнает ее ровный, немного резкий почерк. Единственная строчка гласит: «Этой ночью в прачечной в 00:00 Н»