Nuestro mundo es cruel, pero al mismo tiempo tan hermoso.

      

Глава 11. Исход

      Автоматические двери отделения интенсивной терапии закрылись за спиной доктора Вейла с тихим, но окончательным шипением, словно печать, поставленная на судьбе. Этот звук отсек Реджину Миллс от бушующей за стенами битвы, оставив ее одну в стерильном, пропитанном едким запахом антисептика и отчаяния аду ожидания. Яркий, безжалостный свет неоновых ламп, отражаясь от глянцевого линолеума, отбрасывал резкие, уродливые тени, делая и без того безлюдный коридор бесконечно длинным и безжизненным.              Реджина медленно, будто ее ноги были налиты свинцом, опустилась на жесткий пластиковый стул, стоявший у стены. Ледяной холод поверхности мгновенно просочился сквозь тонкую ткань ее дорогих брюк, но она его не чувствовала – тело онемело от пережитого шока. Её пальцы, все еще хранящие память о судорожно сжатом руле, сплелись на коленях в тугой, белый от напряжения узел. Кексик, словно понимая всю бездонную глубину трагедии, устроился у ее ног, положив тяжелую, лохматую голову на лапы. Его умный, не по-собачьи проницательный взгляд, полный человеческой тревоги, был прикован к зловещей двери в реанимацию, а тихое, прерывистое поскуливание, похожее на плач ребенка, было единственным звуком, нарушающим гнетущую, давящую тишину.              Время потеряло свою линейность, превратившись в вязкий, мучительный поток. Каждая секунда растягивалась в вечность, наполненную калейдоскопом ужасающих, ярких как вспышки молнии образов: бледное, восковое, абсолютно безвольное лицо Эммы на грубых досках пола лесной хижины; разноцветные таблетки, разбросанные вокруг, как ядовитые конфетти после праздника, которого не было; собственное отражение в зеркале заднего вида по дороге сюда – заплаканное, с размазанной тушью, с лицом, искаженным гримасой такого всепоглощающего ужаса и вины, что она себя не узнавала. В ушах стучал, как набат, один и тот же невыносимый приговор: «Это я. Мои слова. Моя слепая, разрушительная ярость. Я довела её до этого.» Все её тщательно выстроенные оправдания – защита города, гнев на предполагаемую ложь, материнский инстинкт – рассыпались в прах, как карточный домик, перед простым, чудовищным фактом: она своими руками добила и без того надломленного, истекающего болью человека.              Внезапно дверь распахнулась, и наружу вышла медсестра в синих одноразовых перчатках. Ее лицо было суровым, непроницаемым профессиональной маской.              – Идёт борьба за стабилизацию. Ждите, – отчеканила она коротко, не глядя Миллс в глаза, и так же быстро скрылась за тяжелой створкой, которая снова закрылась с тихим щелчком.Слова «борьба за стабилизацию» прозвучали для Реджины как официальный приговор, вынесенный заочно. Свон не просто спала – за её жизнь шла самая настоящая война, а она, могущественный мэр, была обречена на роль беспомощного, парализованного страхом зрителя в самом безопасном тылу.              И тут её взгляд упал на часы. Стрелки показывали без двадцати три. Ледяная волна нового, совершенно забытого ужаса накатила на неё. Генри! Школа заканчивается в три. Кто заберёт его? Что она скажет ему? Она не может его видеть. Не сейчас. Не в таком виде.              Дрожащей рукой она вытащила из кармана телефон. Экран был усыпан уведомлениями из мэрии, но она проигнорировала их, с трудом найдя в списке контактов имя «Кэтрин Нолан». Её подруга, адвокат , единственный человек, кроме службы, кому она доверяла Генри.              Телефон прозвонил всего раз.              – Реджина? – послышался спокойный, мелодичный голос. – Какой приятный сюрприз!              – Кэтрин… — голос Реджины сорвался на хриплый шёпот. Она сглотнула ком в горле, пытаясь взять себя в руки. – Мне… мне нужна твоя помощь. Срочно              – Что случилось? — в голосе Нолан мгновенно исчезла легкость, появилась настороженность.              – Генри… Школа. Я не могу… я не смогу его забрать. Не сегодня. – Миллс закрыла глаза, пытаясь подобрать слова, которые не будут ложью, но и не откроют правды. – У меня… чрезвычайная ситуация. Рабочая. Неотложная. Я буду очень занята до самого вечера.              – Конечно, дорогая, без проблем! – Кэтрин ответила без тени сомнения. – Я сейчас же поеду за ним. Отвезу к себе, накормлю ужином, помогу с уроками. Не волнуйся ни о чем.              – Спасибо… – Реджина выдохнула с облегчением, в котором была и капля стыда за этот обман. – Ты… ты не могла бы просто сказать ему, что у мамы срочные переговоры? Чтобы он не беспокоился.              – Конечно, Реджина. Я понимаю. Всё улажу. Ты занимайся своими делами. И… береги себя, ладно? – в голосе Кэтрин прозвучала неподдельная забота.              – Да… Спасибо тебе. – Она положила трубку,чувствуя себя одновременно благодарной и ужасно одинокой. Этот звонок вернул её в реальность, но и подчеркнул всю глубину пропасти, в которой она оказалась. Ей пришлось лгать самой близкой подруге, отгородиться от собственного сына, потому что её мир рухнул из-за собственных действий.              ***              За дверью, в царстве сияющего металла, яркого операционного света и монотонного жужжания аппаратуры, кипела настоящая, лишённая метафор битва. Воздух был густым и тяжёлым от запаха лекарств, озона и пота. Эмму Свон, чьё тело под простыней казалось до жути хрупким и невесомым на фоне громоздких мониторов и капельниц, окружила команда медиков во главе с доктором Фаустом — немолодым токсикологом с лицом, испещрённым морщинами опыта, и уставшими, но невероятно острыми, сосредоточенными глазами.              – Давление падает! 80 на 50! – донёсся чёткий, тревожный голос одной из медсестёр, не отрывавшей взгляда от мерцающего экрана.              – Пульс нитевидный, 130! Выраженная тахикардия!              – Сатурация 90% и продолжает снижаться!              Фауст действовал с холодной, почти хирургической быстротой. Его голос, спокойный и твердый, резал напряженный воздух, как скальпель:              – Угнетение дыхательного центра, нарастает. Подключаем к ИВЛ! Интубационная трубка, немедленно!              Процесс интубации был жутким в своей отточенной,клинической точности. Эмма, находящаяся в глубоком отверженном состоянии, не оказывала ни малейшего сопротивления. Её тело было безвольной марионеткой в руках профессионалов. Когда пластиковая трубка была установлена, аппарат ИВЛ с мягким, ритмичным шипением начал выполнять работу легких. Этот механический, бездушный звук стал зловещим саундтреком к отчаянной борьбе за жизнь.              – Вейл, капельница! – скомандовал Фауст, его пальцы уверенно работали. — Физраствор, плюс прессорные амины, поднимаем давление!              Доктор Вейл,ассистируя, чувствовал на себе двойной груз — чисто медицинский и тяжкий груз ответственности перед Реджиной Миллс, чья невысказанная ярость и леденящий страх витали тут же, в стерильной палате, незримым, но ощутимым присутствием.              – Результаты экстренной токсикологии? – бросил Фауст, пока медсестра ловко накладывала жгут на бледную, исхудавшую руку пациентки, отыскивая вену для катетера.              – Ждём через пять минут. Но по клинической картине — тяжелейшее отравление, вероятно, комбинация барбитуратов и бензодиазепинов. Доза… запредельная.              – Начинаем промывание, — объявил Фауст, и в его голосе не было ни капли сомнения.              Это была неприглядная,жестокая, но жизненно необходимая процедура. Через носоглотку Свон осторожно ввели тонкий зонд. Медсестра аккуратно, но с настойчивой решимостью подавала через него чистую воду, которая возвращалась обратно уже мутной, с резким запахом желудочного сока, примесью желчи и мельчайшими осколками частично растворённых разноцветных капсул.              – Часть таблеток ещё не успела раствориться, — заметил Вейл, с тревогой глядя на мутное содержимое емкости. — Это даёт нам призрачный шанс. Но системная интоксикация налицо, поражение центральной нервной системы прогрессирует.              Пока врачи сражались с физическим ядом, внутренний мир Эммы представлял собой бурлящий, непроглядный и бесформенный океан боли. Она не осознавала себя, не чувствовала своего тела, прикованного к аппаратам. Сознание, отравленное химикатами и неподъемной душевной травмой, металась в хаосе самых страшных обрывков памяти и фантомных болей. Она снова была в том проклятом, дымном здании, в глазах щипало от едкого дыма, она бежала по темным коридорам, её сердце бешено колотилось, а имя «Камилла!» застревало в пересохшем горле; и вдруг дым рассеивался, и перед ней возникало не лицо любимой, а искаженное холодной яростью лицо Реджины Миллс, её обвинения сливались с предательским шёпотом Боба из прошлого: «Ты во всем виновата! Из-за тебя они погибли!».              Потом сцена сменялась с калейдоскопической быстротой. Она снова стояла на коленях на холодном кафельном полу кабинета мэра, а Реджина склонилась над ней, и каждое ее слово жгло как раскаленное железо: «Как ты вообще можешь жить с этим?». Свон пыталась закричать, сказать, что не может, что боль невыносима, что она сломлена, но не могла издать ни звука. Она была замурована заживо в склепе собственной вины, парализована болью, которая пожирала её изнутри. Приглушенные, искаженные голоса врачей, механические звуки аппаратов ИВЛ и мониторов – все это было лишь новыми, изощрёнными уровнями личного, бесконечно длящегося ада. Она была пассивной, безвольной пленницей в лабиринте своих самых кошмарных воспоминаний, и у неё не осталось ни сил, ни желания искать из него выход.              ***              Снаружи, в коридоре, Реджина не находила себе места. Она вскакивала, делала несколько бесцельных шагов по короткому пространству, каблуки гулко стучали по линолеуму, а затем она снова опускалась на стул, охватывая голову руками. Её телефон, лежавший рядом, снова и снова вибрировал, настойчиво требуя внимания – звонки из мэрии, от секретаря, от шерифа. Она срывала трубку и, не вникая в суть, срывающимся на крик шепотом бросала в трубку: «Я сказала, не сейчас!» — и швыряла аппарат обратно на сиденье, чувствуя, как волна беспомощной ярости заливает тело.              Спустя два часа изнурительного, выматывающего душу ожидания дверь снова открылась, и на пороге показался Вейл. Его лицо было серым от усталости, под глазами залегла густая тень.              – Состояние стабильно тяжелое. Боремся. Токсикология подтвердила– смертельный коктейль. Доза… просто невероятная, – его слова не несли ни капли утешения, они лишь с леденящей точностью констатировали ужасающую реальность. – Больше я ничего сказать не могу. Ожидайте.              Испытание длилось еще три мучительных часа. Когда дверь в отделение наконец распахнулась, на пороге стоял доктор Фауст. Его белый халат был безупречен, но все его существо, вся поза выдавала колоссальную, выжатую до капли усталость. На его лице лежала печать тяжелой, изматывающей борьбы, но в глубине уставших глаз читалась горькая победа.              Миллс вскочила так резко, что у нее закружилась голова. Она шагнула навстречу, застыв в немом вопросе, боясь произнести даже звук, боясь услышать ответ.              – Мадам мэр, – начал он, и его голос, обычно такой уверенный, был глухим и лишенным каких-либо эмоций. – Критический период миновал. Мы стабилизировали состояние. Сейчас она в медикаментозном сне, подключена к аппаратуре. Острой угрозы жизни больше нет.              В груди Реджины что-то оборвалось. Волна такого всепоглощающего, физического облегчения накатила , что ноги на мгновение подкосились, и она едва удержалась, ухватившись за спинку стула. Слёзы, которые она сдерживала все эти бесконечные часы, хлынули сами собой, горячими и солёными, но это были слезы не радости, а колоссального, выстраданного освобождения от давившего тоннами груза страха. –Спасибо… Спасибо вам, доктор… Слава Богу… — прошептала она, и голос сорвался на хрип.              – Но, – Фауст поднял руку, и его тон стал жёстким, почти суровым, не терпящим возражений. – Я должен быть с вами абсолютно откровенен. Физически мы выиграли этот раунд. Организм будет бороться, мы поможем ему детоксикацией, поддерживающей терапией. Но психически… – он сделал паузу, позволив тяжести следующей фразы достигнуть самого сердца Реджины. – То, что привело ее на грань… никуда не делось. Глубина отчаяния, необходимая для такого шага… Это не импульс. Это осознанное, окончательное решение уйти. Когда она придет в себя, её ждет не выздоровление. Ее ждет долгая, изнурительная и, я не стану скрывать, возможно, бесплодная битва с самой собой. Битва, исход которой не может предсказать никто.              Он смотрел на Реджину прямо, без обиняков, и его взгляд был тяжёлым, как свинец.              – Вы должны понимать всю суть произошедшего: мы спасли тело. Но душу… душу придется спасать ей самой. И я не уверен, что у нее остались на это силы. И второе… – он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть его профессии. – Токсикология показала запредельную, чудовищную концентрацию яда. Учитывая расчетное время между приемом и нашим вмешательством… еще пятнадцать-двадцать минут – и никакие, даже самые героические усилия, не имели бы смысла. Вам невероятно, невероятно повезло, что вы обнаружили её именно тогда.              Эти слова прозвучали для Миллс как новый, сокрушительный удар под дых. Доктор не обвинял прямо, но эта холодная, безжалостная констатация факта – «вам повезло, что вы нашли её» – означала лишь одно: промедление, неудачная погоня, те самые потерянные минуты, которые отделяли жизнь от смерти, почти стали роковыми. Осознание этого было горще и острее любого яда.              Фауст сделал шаг, собираясь уйти, но затем остановился и обернулся, как будто вспомнив о важной формальности. Его лицо стало более официальным.              – И, мадам мэр, есть ещё два момента, которые требуют вашего внимания. Во-первых, согласно протоколу, при поступлении пациента с очевидными признаками суицидальной попытки, мы обязаны уведомить полицию. Это стандартная процедура для проведения расследования и исключения версии внешнего воздействия.              Миллс почувствовала, как по спине пробежал холодок. Полиция. Новости. Скандал. Её роль во всём этом…              – Я… Я понимаю, — с трудом выдавила она, чувствуя, как подкатывает тошнота.              – Заявление от больницы будет формальным, — добавил Фауст, немного смягчая тон. – Но, как мэр, вы, возможно, захотите проинформировать шерифа лично, чтобы контролировать ситуацию.              Он помолчал, давая ей переварить эту информацию, прежде чем перейти ко второму пункту.              – И второе. Для составления полной картины анамнеза и выявления возможных хронических состояний, которые могли повлиять на её состояние или на метаболизм препаратов, нам критически важно получить полную медицинскую карту. Как я понял, она недавно переехала. У нас нет никакой информации о её истории болезней, аллергиях, предыдущих лечениях. Нам необходимо срочно запросить карту из лечебных учреждений , где она наблюдалась ранее. Без этого наша помощь не будет полной. Мы действуем вслепую.              Это новое требование обрушилось на брюнетку с новой силой. Медицинская карта. В ней может быть всё. И история психических расстройств, и подробности той самой трагедии… Мысль о том, чтобы копаться в этом ещё глубже, вызывала у неё отвращение, но отказаться было нельзя.              – Я… Я позабочусь об этом, — тихо пообещала она, чувствуя, как груз ответственности становится буквально неподъёмным. – У меня есть контакты.              Фауст кивнул, его миссия по информированию была завершена.              – Хорошо. Я распоряжусь начать подготовку официальных запросов. А вы… постарайтесь отдохнуть. Впереди ещё долгий путь.              Он развернулся и молча ушёл по коридору, его шаги отдавались эхом в звенящей тишине. Реджина осталась стоять одна, парализованная тяжестью услышанного. Да, блондинку спасли. Но теперь, помимо двух страшных истин о её душевном состоянии и о чудесном спасении, добавились ещё и груз полицейского расследования и необходимость вторгаться в самые потаённые уголки её медицинской истории. Доктор оставил её наедине с целой горой невыносимых решений и последствий.              Вейл, наблюдавший за этой сценой из-за стекла регистратуры, тихо вышел и мягко тронул ее за локоть.              – Мадам Мэр. Идём. Вы можете её увидеть. Только на минуту.              Он провел женщину к застекленной палате интенсивной терапии. За толстым, холодным стеклом, под ярким светом ламп, лежала Свон. Бледная, почти бесплотная, как изваяние из воска, с трубкой аппарата ИВЛ во рту и множеством датчиков, прилепленных к хрупкому телу. Мониторы вокруг мерцали ровным, успокаивающим зелёным светом, но зрелище было от этого лишь более пугающим и неестественным.              Реджина медленно приложила ладонь к холодной, гладкой поверхности стекла. Вся их недолгая, но такая насыщенная борьба — подозрения, распри, взаимные обвинения — теперь казалась мелочной, ничтожной и ядовитой суетой. Перед ней была не соперница и не загадка, а просто сломленный, доведенный до последней черты человек. И собственные слова стали тем последним толчком в пропасть. А теперь к этому добавлялись полиция и чужие врачи, которые будут изучать её жизнь под микроскопом.              – Иди сюда, – тихо, почти беззвучно позвала она Кексика. Пёс послушно подошёл и уткнулся влажной мордой в стекло как раз напротив лица своей хозяйки, издавая тихое, жалостливое поскуливание. – Все будет хорошо, – прошептала Реджина, глядя на неподвижное лицо Эммы. Но это была не констатация факта и не обещание. Это была мольба, обращенная к самой себе, к бездушным аппаратам, ко всей несправедливой Вселенной. Победа, одержанная врачами, отзывалась в душе горьким, едким пеплом. Война за жизнь Свон была выиграна ценой невероятных усилий. Но самое главное, самое страшное сражение — битва за ее волю к жизни, за свет в её потухших глазах — только начиналось. И Реджина с ужасом понимала, что именно ей, той самой, что принесла столько боли, теперь предстоит пытаться разрушать стены отчаяния, которые она сама с таким усердием помогала возвести. И будет ли на это прощение? Ответа не было. Только тяжелое, безмолвное ожидание у холодного больничного стекла и гора новых, страшных забот.