Arista
1 декабря 2023 г., 14:53
Глава 10. Грань
Реджина с трудом поспевала за жёлтым пятном, которое стремительно удалялось по извилистой дороге. Её пальцы так сильно впились в руль, что костяшки побелели, а на изысканной кожаной отделке остались следы от ногтей. С удивлением, граничащим с паникой, она ощутила, как её собственное сердце, обычно закованное в лёд расчёта, забилось с бешеной, неровной частотой, отдаваясь глухими ударами в висках. Впереди, на расстоянии, которое казалось непреодолимой пропастью, автомобиль плясал на нагретом асфальте, неуверенно, но неумолимо отдаляясь. Его движение было похоже на попытку убежать от самого себя. Её лицо, всегда являвшее собой образец безупречного самоконтроля, исказилось от непривычного напряжения. Мелкая, предательская дрожь пробежала по её рукам, заставляя руль слегка вилять. Она не могла, не имела права допустить, чтобы эта машина, этот символ её внезапного прозрения и одновременно её жгучей ошибки, исчезла в неизвестности. Это было бы равносильно бегству от самой себя. Внезапно «Жук» рванул вперёд с новой силой, словно получив второй глоток жизни. Жёлтый автомобиль теперь нёсся по дороге, как ураган, сметающий всё на своём пути, оставляя за собой лишь вихрь пыли и тревоги. Миллс потребовалось собрать всю свою волю, все нервы, чтобы сохранить хотя бы видимость спокойствия. Но внутри всё кричало. Салон её роскошного автомобиля, обычно — оазис тишины и порядка, теперь был наполнен до краев густым, почти осязаемым напряжением. Оно отражалось в затемнённых стеклах окон, в её собственном бледном отражении в зеркале заднего вида — отражении незнакомой ей, испуганной женщины. Сквозь приоткрытое окно ветер яростно бил ей в лицо, принося с собой пьянящую, опасную смесь адреналина и страха. Этот ветер казался голосом её собственной совести, которая кричала и требовала остановиться. Но брюнетка была полностью поглощена погоней, ослеплена ею. Мысль оказаться достаточно близко, чтобы протянуть руку, чтобы остановить Свон, чтобы понять хоть что-то в этом хаосе, стала её единственной, навязчивой целью. Риск, возможные последствия — всё это растворилось в тумане этого отчаянного порыва. *** Эмма, ведомая одним лишь инстинктом самосохранения, в туманном сознании добралась до своего лесного прибежища. Кексик, сидевший рядом, всем своим существом чувствовал катастрофу, разворачивающуюся в его хозяйке. Всю дорогу он жалобно скулил, тыкаясь мокрым носом в её руку, пытаясь привлечь внимание, вернуть её из того тёмного места, куда она ушла. Но его попытки разбивались о непробиваемую стену её горя — она его не слышала, не чувствовала, она была одна в своём персональном аду. Бросив машину возле дома с оглушительным скрежетом тормозов, Свон выскочила из неё и бросилась к двери, не запирая авто. Она ворвалась в хижину, спотыкаясь о порог. Её ноги подкашивались. Словно во сне, она поднялась по винтовой лестнице на второй этаж. Несколько картонных коробок с её скудными пожитками всё ещё стояли в углу нетронутыми. За те несколько дней, что она здесь жила, женщина так и не нашла в себе сил распаковать их. Подсознательно она всегда была готова к бегству, к очередному исчезновению. И теперь стремительный, ядовитый поток информации, обрушившийся на неё в кабинете мэра, смыл последние остатки почвы под ногами. Её снова обвиняли. Снова. Те же самые, чёртовы, лицемерные обвинения в гибели Камиллы и детей, которые она слышала восемь лет назад. Тогда, сразу после трагедии, на неё, окровавленную, находящуюся в состоянии шока, повесили ярлык «превысившей полномочия» и «проявившей халатность». Она помнила, как к ней в больничную палату, где она плавала в море сильнейших успокоительных, в полуобморочном состоянии, вошли детективы с холодными глазами и блестящими наручниками. А перед её внутренним взором плясал лишь один образ — глаза Камиллы в последнее мгновение. Детективы что-то говорили, их голоса доносились как из-под толщи воды, бессмысленные и далёкие. Позже, после формального, никому не нужного расследования, её признали невиновной. Но это уже не имело никакого значения. Правда не воскресила мёртвых. И сегодня разговор с Миллс снова швырнул её в самое пекло того кошмара. Боль от чудовищного предательства Боба и невыносимая боль от потери близких нахлынула с такой силой, что её психика, и без того истощённая годами борьбы, дала трещину. Хрупкое стекло её души, уже всё в паутине трещин, окончательно разлетелось на осколки. Зайдя в спальню, Эмма двигалась как автомат, её сознание было затянуто густым, непроницаемым туманом. Предметы вокруг плыли, расплывались в глазах, очертания кровати, тумбочки, окна теряли чёткость, сливаясь в размазанные пятна. Её вело вперед лишь одно — животный, примитивный инстинкт прекратить невыносимое давление, которое разрывало её изнутри. Она почти бегом, спотыкаясь о собственные ноги, подбежала к простой деревянной тумбочке. Её руки, будто чужие, судорожно рылись в ящике, пока не наткнулись на холодный пластик аптечки. В душе не осталось ничего, кроме леденящей, космической пустоты. Это была не просто тоска — это был вакуум, выжженная пустыня, где эхом отзывалась лишь собственная боль. Все её защитные механизмы, все плотины, которые она годами возводила, рухнули разом, смытые ядовитым потоком обвинений и воспоминаний. Отчаяние, острое и физически ощутимое, сжимало горло, не давая дышать. Оно было густым, как смола, и не было в мире силы, способной его заполнить, растворить или унять. Слабость овладела ей тотально — не только моральная, когда воля превратилась в прах, но и физическая: ноги подкашивались, в ушах стоял нарастающий звон, а сердце билось неровно и часто, словно птица, бьющаяся о стеклянную клетку. И в этот миг, на самом дне этой бездны, вспыхнула единственная, чудовищно ясная мысль. Она возникла не как решение, а как единственный оставшийся выход из лабиринта собственного страдания. Это был не порыв, а холодное, безрассудное осознание: нужно сделать это. Нужно наглотаться этих маленьких, безликих капсул, которые обещали не сон, а полное, окончательное небытие. Заглушить огонь, пожирающий её изнутри. Избавиться от мук, которые стали её вечными спутниками, преследуя её в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в каждой секунде бессонной ночи. Её пальцы, холодные и влажные, с непослушной дрожью схватили блистеры. Разноцветные таблетки — белые, голубые, оранжевые — выглядели как конфеты для взрослых, сулящие не радость, а забвение. Они были безликими солдатами в войне с её собственной душой. Она смотрела на них, и на глянцевых, гладких поверхностях, как на кривых, искажающих зеркалах, отражалось её собственное лицо — искажённое гримасой боли, испачканное слезами, с глазами, в которых погас последний огонёк. Она видела себя со стороны — жалкую, разбитую, доведённую до края. И это зрелище было последней каплей. Она устала. Не так, как устают после долгого дня, а так, как устаёт сама материя, из которой соткана жизнь. Она устала до самой глубины своего существа сражаться с невидимыми демонами, которые пировали в её душе, терзая её изнутри, не оставляя ни на секунду передышки, ни намёка на покой. Эта борьба истощила её до дна. И сейчас, в этот растянувшийся, остановившийся момент, когда время потеряло смысл, она хотела лишь одного — чтобы боль прекратилась. Чтобы наступила окончательная, беспросветная тишина, которая поглотит наконец оглушительный шум её разбитого сердца, крики памяти и нескончаемый вой тоски. Собрав последние остатки воли не для жизни, а для смерти, она судорожно выдавила из блистеров горсть таблеток. Они лежали на её ладони — пёстрый, смертоносный урожай. Она не стала искать воды. Горький, химический привкус, впитавшийся в язык, казался ей справедливой платой за избавление. Она сглотнула раз, другой, чувствуя, как твёрдые капсулы застревают в горле, а затем проскальзывают вниз, неся с собой не жизнь, а конец. И тут же земля ушла из-под её ног. Буквально. Её тело, больше не слушаясь команд, внезапно лишилось опоры. Она рухнула на грубые доски деревянного пола с глухим стуком, как подкошенное дерево. Падение было стремительным и неотвратимым. И тут, на холодном полу, её накрыла волна истерики — не громкой, а беззвучной, ужасающей в своей немоте. Судорожные рыдания, не находившие выхода в крике, выворачивали её изнутри, сотрясая плечи и сковывая диафрагму. Слёзы текли ручьями, но это были слезы не печали, а агонии. Мир начал распадаться на части. Свет из окна померк, краски потускнели, превратившись в оттенки серого. Звуки — собственное хриплое дыхание, отдалённый лай Кексика — доносились как сквозь толстую ватную стену, становясь всё тише, всё дальше. Её сознание уплывало, как корабль, теряющийся в тумане. И последнее, что успел зафиксировать её мутнеющий взгляд, прежде чем окончательно погрузиться во тьму, — это неясный, размытый силуэт в дверном проёме. Он колыхался, как мираж. Призрак из прошлого? Ангел смерти, явившийся по её зову? В тот миг ей было абсолютно, до щемящей легкости, всё равно. Единственным ощущением было наступающее забвение, и она, наконец, перестала ему сопротивляться. *** Реджина, стиснув зубы до хруста, изо всех сил старалась нагнать жёлтую машину, но та, сделав лихой, почти самоубийственный поворот, окончательно скрылась из виду, оставив её один на один с пыльной дорогой и нарастающим чувством вины. Словно стеклянная стена опустилась между ними — она видела цель, но не могла её достичь. В отчаянии она с силой ударила ладонью по рулю, и резкий, неприятный звук клаксона на секунду разорвал тишину леса. Прибавив газ, она помчалась дальше, почти не надеясь, но не в силах остановиться. Спустя пятнадцать вечных минут она наконец увидела впереди, среди деревьев, знакомую хижину. Рядом с ней стоял жёлтый «Жук», припаркованный небрежно, криво, словно его бросили впопыхах. Это зрелище заставило её сердце сжаться. Брюнетка резко затормозила, выскочила из машины и подбежала к другому авто. Заглянув внутрь, она не увидела никого на водительском месте, но её взгляд встретился с парой умоляющих, полных животного ужаса глаз. Кексик метался по салону, отчаянно лая и царапая дверь когтями, пытаясь вырваться на свободу. – Где она? – прошептала Реджина, её голос сорвался. Она потянула за ручку, и дверь открылась. Пёс, словно пуля, вылетел наружу и стремглав помчался к дому. Брюнетка, подхваченная его паникой, бросилась вслед за ним. Ворвавшись в хижину, она взлетела по лестнице на второй этаж. И замерла на пороге спальни, охваченная леденящим ужасом. Картина, открывшаяся ей, была хуже любого кошмара. Эмма лежала на полу в неестественной позе, рядом валялись пустые блистеры и рассыпанные разноцветные таблетки, похожие на конфетти после праздника, которого не было. – Твою ж мать... – вырвалось у Миллс, и её собственные ноги на мгновение подкосились. Она бросилась к блондинке опустилась на колени и принялась трясти её за плечи. – Эй! Смотри на меня! Ты выпила?! Ответь мне! Свон была без сознания, её лицо было мертвенно-бледным, веки не двигались. Брюнетка в панике схватила её на руки, пытаясь прижать к себе, достучаться, вернуть. Но тело было безвольным и тяжелым. Пёс, не понимая, что происходит, лаял и метался по комнате, его скулёж был полон страха и беспомощности. – Успокойся, пёс, успокойся... Чёрт возьми! Свон, смотри на меня! Ау! – её крик был полон отчаяния. Она бережно положила Эмму на пол и вскочила на ноги, озираясь в поисках телефона. Её взгляд упал на стационарный аппарат на тумбочке. Дрожащими пальцами она набрала номер экстренной службы. – Служба спасения 911, что у вас случилось? – раздался спокойный женский голос. – Срочно! Срочно отправьте скорую помощь! – голос Миллс срывался на крик. – Я звоню из... дома лесничего! Несчастный случай! Девушка проглотила кучу таблеток, передозировка! Она без сознания! – Мы уже отправляем помощь по указанному адресу. Оставайтесь на линии, пожалуйста, чтобы я могла задать вам вопросы и передать информацию врачам. – Чёрт... Пожалуйста, быстрее, она не дышит... кажется... – брюнетка вернулась к Свон, прижимая трубку к уху плечом. – Мэм, успокойтесь. Дышите глубже. Мы делаем всё возможное. – Арх... Пёс, тихо, всё будет хорошо. Это не тебе, – она попыталась успокоить Кексика, который жался к её ногам. – Хорошо, медицинская бригада уже в пути. Я дам вам инструкции по первой помощи до их прибытия. Вы или кто-то другой пытались вызвать у пострадавшей рвоту? – Нет! Я только что нашла её! Прошло минут двадцать, наверное... Что мне делать? Говорите! – Пожалуйста, положите пострадавшую на спину на пол.. Удерживайте голову в нейтральном положении, убедитесь, что дыхательные пути свободны. Накройте её одеялом, чтобы сохранить тепло. Не пытайтесь вызвать рвоту и не давайте воду. Постарайтесь сохранять спокойствие. Помощь уже близко. – Скорее же... Она такая бледная... и холодная... – Не отходите от неё, наблюдайте за дыханием. Медики будут через три минуты. Не волнуйтесь, мы поможем. Сообщайте о любых изменениях. Внезапно снаружи донёсся звук сирены, который быстро приближался. –Кажется, они здесь! Спасибо! – Реджина бросила трубку и побежала к выходу. Бригада скорой помощи, состоящая из двух мужчин, выскочила из машины и мгновенно вошла в дом, где на лестнице их встретила бледная Мадам Мэр. – Мисс Миллс? Что случилось? – старший фельдшер, узнав её, широко раскрыл глаза. – Не знаю... Я зашла, а она... вот так... а вокруг таблетки... – брюнетка бессильно махнула рукой в сторону спальни. Врачи ворвались в комнату. Эмма лежала на полу, её тело время от времени билось в слабых, беспомощных судорогах. Кексик жалобно сидел в ногах кровати и тихо скулил, его преданный, полный боли взгляд был прикован к хозяйке. Когда один из медиков приблизился к блондинке, пёс зарычал, вставая в защитную стойку. Реджина мгновенно встала между ними. – Тихо! Успокойся! Ей помогут. Сиди смирно! – она приказала, глядя псу прямо в глаза, и тот, поникнув, снова улёгся, но не сводил с неё взгляда. Тем временем фельдшер быстро оценил состояние Эммы. –Нарушена проходимость дыхательных путей, обильное слюнотечение... Рвота была? – спросил он, уже доставая шприц и ампулу с препаратом. – Нет, не было, только эти судороги... – прошептала Реджина. – Понятно. Это антидот, чтобы стабилизировать. Остальное — в стационаре. – Он ловко сделал укол. – Джек, тащи каталку! Быстро! Мужчины аккуратно, но быстро переложили безвольное тело Эммы на каталку, чтобы обеспечить немедленную госпитализацию. Реджина, как тень, последовала за ними, снова подзывая к себе Кексика. – Вы с нами? – крикнул фельдшер, загружая каталку в машину. – Нет! Я на своей. С псом же не возьмёте! – ответила она, уже бегом направляясь к своему автомобилю. Машина скорой помощи с воем сирены рванула с места, выезжая из лесной чащи. Реджина последовала за ней так близко, что почти касалась бампером. В салоне «скорой», чтобы минимизировать риски, медики проверяли все жизненные показатели Свон — давление, температуру, пульс. Каждая секунда была на счету. *** Когда автоматические двери приёмного отделения больницы распахнулись, навстречу каталке уже бежал доктор Вейл, предупреждённый по рации. – Что случилось? – его лицо было серьёзным. – Женщина, 34 года. Передозировка неизвестными препаратами. Вкололи антидот, но нужно срочное промывание и анализы. Подробности у мэра, она вот, – фельдшер кивнул на подбегающую Миллс с собакой на поводке. – Понял. Медсёстры! Срочно готовьте третью смотровую! И позовите доктора Фауста, это его профиль! Эмму уже подкатывали к лифту, когда в отделение ворвалась Реджина, ведя за собой взволнованного Кексика. – Стой! Мадам мэр, сюда нельзя с животным! – Вейл попытался преградить ей путь. – Вейл, заткнись! – её голос был хриплым от слёз и ярости. – Куда её повезли? – Её направляют на экстренные анализы и промывание желудка! Ей займётся лучший специалист! Если успели вовремя, то... – Ты её спасёшь! Понял меня?! – Миллс внезапно схватила врача за отворот халата и с силой прижала его к стене. В её глазах горел огонь абсолютной, не терпящей возражений решимости. – Иначе я уничтожу тебя и всю эту больницу! И только попробуй сейчас сказать какую-нибудь свою банальную успокаивающую фразу! Иди к ней! Сейчас же! – Да, мадам мэр... Я... я сделаю всё, что в моих силах, – пробормотал перепуганный Вейл. – Бегом! – она отпустила его. Реджина проводила его взглядом, пока он почти бегом не скрылся за дверьми лифта. Затем она медленно опустилась на пластиковый стул в пустом коридоре. Кексик устроился у её ног, положив голову на лапы. И началось томительное, бесконечное ожидание. Она сидела и смотрела на свои дрожащие руки, понимая, что именно её слова, её неконтролируемая жестокость, привели к этому. Осколки разбитого стекла её собственной ярости теперь вонзались в самое сердце.
