Telaraña
5 октября 2025 г., 17:28
Глава 13. Паутина
Первые лучи утреннего солнца, робко пробивавшиеся сквозь щели между тяжёлыми портьерами из плотного бархата цвета спелой вишни, упали на лицо Реджины Миллс. Они легли на её веки золотистыми пятнами, но не принесли с собой обычного чувства постепенного, мирного возвращения к сознанию. Нет, пробуждение наступило внезапно и жестоко – как резкое, болезненное выныривание из ледяной воды той безвоздушной пустоты, в которую она погрузилась накануне. Сознание вернулось к ней не как дар, а как приговор – мгновенным, оглушительным осознанием всего, что произошло, обрушившись на неё всей своей невыносимой тяжестью. Она лежала неподвижно, прикованная к постели невидимыми цепями. Груз, давивший на её грудь, был ощутимее любого физического веса – это была осязаемая тяжесть вины, стыда и ужаса, впившаяся в неё когтями и не желавшая отпускать. Под веками, сухими и горячими, будто вчерашние слёзы были не водой, а едкой кислотой, выжигающей всё на своём пути, снова стоял тот образ, выжженный в памяти с фотографической четкостью. Бледное, почти прозрачное лицо за толстым стеклом палаты интенсивной терапии. Мерцающие зеленые огоньки мониторов, отбивающие ритм чужой, угасающей жизни. Безжизненно свисающая рука с капельницей, от которой отходила тонкая пластиковая трубка, похожая на пуповину, связывающую Свон с миром живых. И слова. Все те же слова, звучащие в ушах бесконечным эхом: «вам повезло», «вы нашли её именно тогда», «ещё пятнадцать минут – и мы бы не успели». Глубокий, шумный вздох раздался у её ног, нарушая гнетущую тишину спальни. Кексик, лежавший на мягком коврике, поднял голову, и его умные, карие глаза, полные немого вопроса, внимательно изучали лицо женщины. Он не вилял хвостом, не проявлял обычной утренней радости, не тыкался влажным носом в её руку в поисках ласки. Он словно чувствовал, что любой привычный ритуал пробуждения сегодня был бы кощунством, предательством по отношению к той, кто сейчас находилась между жизнью и смертью. Его молчаливое присутствие было одновременно напоминанием – «ты не одна» – и единственным свидетелем немого, всепоглощающего стыда. С невероятным усилием воли, словно конечности были наполнены не кровью, а холодным, тяжёлым свинцом, Реджина заставила себя сесть на краю кровати. Каждый мускул в теле протестовал, кричал от усталости и нежелания встречать новый день, который обещал быть таким же мучительным, как и предыдущий. Она медленно провела ладонями по лицу, пытаясь стереть с себя остатки того оцепенения, словно сетку, опутавшую разум за ночь. Но жесткие, почти шершавые от напряжения пальцы лишь сильнее впитали в себя холод кожи. Это не помогло. Ничто не могло смыть того, что въелось в неё глубже, чем любая грязь. «Соберись, – приказала она себе мысленно, и голос в голове прозвучал хрипло и неуверенно, словно принадлежал не ей, а кому-то другому. – Соберись, чёрт возьми. Ты должна. Должна функционировать. Должна управлять. Должна сохранять видимость контроля, даже если внутри всё разрывается на части». Брюнетка поднялась с кровати, и ноги, ватные и непослушные, понесли в ванную комнату. Она шла, почти не чувствуя под собой пола, движимая лишь силой привычки и отчаянной необходимостью поддерживать видимость нормальности. Отражение в огромном зеркале в позолоченной раме заставило замереть на мгновение, вцепившись пальцами в мраморную столешницу раковины. Перед ней стояла не ухоженная, безупречная мэр Сторибрука, чей образ она так тщательно выстраивала годами. Нет. В зеркале на неё смотрела незнакомая женщина – измождённая, с запавшими, обведёнными глубокими тёмными кругами глазами, с бледной, почти серой кожей, на которой резко выделялись следы вчерашней туши, размазанные по щекам во время коротких, прерывистых вспышек отчаяния. Эти чёрные подтёки выглядели как странная, варварская боевая раскраска скорби, позорящее свидетельство слабости. Процесс приведения себя в порядок был глубоко механическим, лишённым всякой осознанности и того почти ритуального удовольствия, которое она обычно испытывала от подготовки к новому дню. Каждое движение совершалось будто на автопилоте, словно тело и разум существовали раздельно – руки выполняли заученные, отточенные годами действия, в то время как сознание оставалось где-то далеко, запертое в стерильных, пахнущих смертью стенах больничного коридора, прикованное к холодному, бездушному стеклу палаты интенсивной терапии. Она направилась в душевую кабину, и её пальцы, холодные и чуть дрожащие, с трудом повернули хромированную ручку. Струи воды, обычно бодрящие и освежающие, сегодня обжигали кожу, словно смывая с неё не городскую пыль и пот, а невидимые, но въедливые следы больничного антисептика, тот специфический, тошнотворный запах отчаяния и страха, что, казалось, пропитал до самых костей, въелся в поры. Миллс стояла неподвижно под почти кипятком, позволив воде течь по лицу, смывая солёные дорожки вчерашних слёз – тех самых, что она не позволила себе пролить при свете дня, когда нужно было быть сильной. Это был не просто гигиенический процесс, а некий очистительный, почти языческий ритуал, отчаянная попытка смыть с себя всю ту боль, вину и ужас, что прилипли к ней в тот роковой день, как смола. Брюнетка тёрла кожу жёсткой мочалкой с таким исступлённым усердием, что на нежной коже проступили розовые, воспалённые полосы, будто физической болью она пыталась заглушить, перекричать боль душевную, разрывающую изнутри. Затем настал черёд макияжа – ещё одного ритуала, ещё одного акта надевания доспехов. Она села перед зеркалом в позолоченной раме, вдохнула поглубже, и тогда принялась за работу – тщательную, кропотливую, с почти болезненным, отчаянным усердием, нанося слой за слоем привычную, отточенную годами маску, под которой предстояло скрыть все следы ночного поражения. Взяла тональный крем – плотный, укрывистый, дорогой, и начала вбивать его кончиками пальцев в кожу, выравнивая тон, скрывая неестественную, восковую бледность, что так ярко выдавала её внутреннее состояние, опустошённость. Каждое движение было выверенным, почти снайперским по своей точности – нужно было скрыть всё, все следы ночной битвы с самой собой, все улики, говорящие о том, что «железная леди» Сторибрука – всего лишь миф. Затем – консилер. Кисточкой, тонкой и точной, будто хирургический скальпель, она аккуратно, почти с нежностью, нанесла его под глаза, стараясь замазать эти синевато-фиолетовые тени, эти безмолвные, но такие красноречивые свидетели бессонницы и душевных мук. Она водила кисточкой снова и снова, с настойчивостью маньяка, будто пытаясь стереть не просто физические признаки усталости, а саму память о вчерашнем дне, о тех словах, что она бросила Свон в лицо, о том, как та выглядела, когда Реджина ворвалась в её дом... И наконец – помада. Ярко-алая, почти вызывающая, цвета свежей крови. Женщина провела ей по губам, придавая им чёткую, уверенную, даже властную линию, которую оттачивала годами. Этот цвет был оружием, вызовом миру, немым заявлением о силе и несгибаемости, щитом, за которым можно было спрятать свою дрожь. Каждое движение кисточки, спонжа, её пальцев было не просто этапом утреннего ритуала красоты. Это был кирпичик. Маленький, но прочный. И она, с отчаянием каменщика, возводящего стену против надвигающегося шторма, укладывала их один за другим, слой за слоем, возводя вокруг своей уязвимой, истерзанной души привычную, неприступную крепость под названием «Реджина Миллс». Когда женщина закончила, отступив на шаг, чтобы оценить результат, в зеркале на неё смотрела именно она – мэр Сторибрука. Безупречная, собранная, с безукоризненным макияжем и холодным, невозмутимым выражением лица, которое не выдавало ни единой эмоции. Почти. Если бы не глаза. Они всё ещё выдавали её – в их тёмной, казалось бы, непроницаемой глубине таилась тончайшая, едва заметная, но от того не менее опасная трещина боли и незаживающей вины, что расходилась из самого зрачка. Для постороннего, неискушённого взгляда она была бы невидима, потерянная в общем впечатлении безупречности. Но для знающего человека – для того, кто действительно умел смотреть, кто видел её вчера, кто знал, что произошло – эта трещина была очевидной, как маяк в ночи, безмолвно сигнализирующий о буре, что бушевала внутри, грозя снести все преграды. Затем настал черёд одежды – следующий акт этого тщательно отрепетированного спектакля. Реджина подошла к своему гардеробу, занимавшему целую стену спальни, и её взгляд скользнул по бесконечным рядам костюмов, платьев и блузок. Пальцы, всё ещё холодные, несмотря на горячий душ, потянулись к одному определённому ансамблю – строгому, безупречно скроенному костюму из тончайшей итальянской шерсти тёмно-синего, почти ночного цвета. Цвет власти. Цвет контроля. Цвет, который не прощал слабости. Она сняла его с вешалки, и ткань мягко зашуршала в руках, словно шепча ей что-то ободряющее. Надевая его, она чувствовала, как дорогая материя мягко облегает фигуру, подчёркивая линии, но не стесняя движений – идеальный баланс между элегантностью и функциональностью. Костюм сидел на ней как вторая кожа. Каждая застёгнутая пуговица на шёлковой блузке, каждый поправленный лацкан пиджака были не просто механическим действием, а осознанным жестом самоутверждения, молчаливым заявлением миру о своей силе и несокрушимости. Я здесь. Я у власти. Со мной всё в порядке, – говорил каждый взмах, даже если внутри всё кричало об обратном. И наконец – обувь. Реджина открыла специальную секцию гардеробной, отведённую исключительно для туфель, и взгляд упал на полки с десятками пар, аккуратно расставленных и ухоженных. Но тело, будто обладающие собственной памятью, безошибочно потянулось к одним-единственным – к изящным туфлям-лодочкам на высоком, невероятно тонком и смертельно опасном каблуке. Они добавляли ей несколько сантиметров роста, меняя центр тяжести, заставляя держать спину идеально прямо, а голову – высоко поднятой, словно королевская корона. Они диктовали особую походку – уверенную, мерную, полную неоспоримого достоинства, каждый шаг в которых отдавался властным, чётким стуком по паркету, безмолвным предупреждением о её приближении, заставляющим подчиненных выпрямляться и нервно поправлять галстуки. Миллс надела их, застёгнула тонкий кожаный ремешок на своей изящной щиколотке и почувствовала, как привычное, почти болезненное напряжение в икрах и лодыжках возвращает к реальности, к необходимости контролировать каждое движение, каждый жест, каждую эмоцию. Нельзя споткнуться. Нельзя показать слабость. Нельзя упасть. Она повертелась перед зеркалом, оценивая свой вид критическим, изучающим взглядом, и кивнула самой себе – коротко, почти небрежно, но с чувством собственного достоинства. Внешне она была безупречна. Идеальная картинка. Идеальная ложь. Брюнетка была готова. Готова выйти в мир, встретить его холодные, любопытные или подобострастные взгляды, отдавать приказы, управлять, повелевать. Готова снова надеть на себя кожуру мэра Сторибрука и делать вид, что вчерашний кошмар был всего лишь дурным сном. Вернее, оболочка была готова. Тщательно созданная, отполированная до ослепительного блеска, прочная и непроницаемая . А всё, что было внутри – сломленное, испуганное, истекающее виной и болью существо, которое всего несколько часов назад рыдало в подушку, – было надёжно спрятано от посторонних глаз под слоями грима, дорогой ткани и стальной решимости. Миллс сделала глубокий, дрожащий вдох, расправила плечи, заставив себя выпрямиться во весь свой невеликий рост, и вышла из спальни, чтобы встретить день, неся своё бремя с высоко поднятой головой, как и подобало. Спускаясь по широкой лестнице в холл, женщина бросила взгляд на Кексика, который уже ждал внизу, сидя у двери и внимательно наблюдая за каждым движением. «Пошли», – сказала она ему тихо, и голос прозвучал чуть более уверенно, чем она ожидала, обретая привычные, командные нотки. Пёс беззвучно поднялся и последовал за ней к выходу, его присутствие было молчаливым, но ощутимым грузом ответственности, ещё одним напоминанием о вчерашнем дне. Он был живым, дышащим укором совести, немым сообщником и единственным существом, которое видело её настоящую, без всех этих масок и защитных слоёв. Первым делом – телефон. Она нашла его на полированной стойке бара в кабинете, там, где швырнула накануне в приступе беспомощной ярости. Десятки пропущенных звонков, сообщения от секретаря, от помощников, от городских чиновников. Она проигнорировала все, кроме одного. Набрала номер Кэтрин Нолан, чувствуя, как в горле снова подкатывает тошнотворный комок лжи. – Реджина? – голос подруги прозвучал бодро, но с лёгкой, едва уловимой ноткой беспокойства. – Как твои переговоры? Всё уладилось? Миллс сглотнула, заставляя свой голос звучать ровно и спокойно, почти легко, вкладывая в него ту небрежную уверенность, которую она так долго оттачивала. – Да, слава богу. Спасибо тебе огромное ещё раз, Кэтрин. Ты меня просто спасла. Я сейчас буду рядом с твоим домом, заберу Генри по дороге. – Конечно, дорогая! – Кэтрин, казалось, немного расслабилась, её голос вновь приобрёл привычную тёплую, мелодичную интонацию. – Он тут уже собрался, рюкзак на месте, всё сделал. Всё в порядке? Ты уверена, что тебе не нужна помощь?» «Нет. Ничего не в порядке. Никогда уже не будет в порядке. И ты не сможешь помочь, потому что та яма, в которую я провалилась, вырыта моими собственными руками», – пронеслось в голове Реджины, быстрой и болезненной вспышкой. – Да, просто устала немного, – выдавила она, чувствуя, как губы сами складываются в подобие улыбки, которую та должна была слышать в её голосе. –Бессонная ночь, знаешь ли. Увидимся через пятнадцать минут. Она положила трубку, ощущая на языке противный, горький привкус лжи, словно она только что съела что-то испорченное. Поездка до дома Кэтрин прошла в напряжённом, звенящем молчании, нарушаемом лишь ровным гулом двигателя и тихим поскуливанием Кексика на заднем сиденье. Реджина вела машину с безупречной, почти автоматической аккуратностью, соблюдая все правила, все скоростные ограничения, плавно переключая передачи. Но взгляд был обращен не на дорогу, а куда-то внутрь себя, в тот тёмный угол сознания, где продолжал разворачиваться вчерашний кошмар. Она снова видела его – тот самый поворот на лесной дороге, который она не смогла пройти достаточно быстро. Видела жёлтый автомобиль , исчезающий вдали. Видела себя, бьющую в бессильной ярости по рулю. Эти потерянные минуты преследовали , как призраки, шепча на ухо: – Ты могла бы успеть. Ты могла бы предотвратить это. Если бы только... Кексик сидел на пассажирском сиденье, уставившись в окно на проплывающие мимо дома и деревья, но всё его внимание было сосредоточено на женщине за рулём. Его ухо, тонкое и подвижное, было повёрнуто в её сторону, улавливая каждый вздох, каждый сдавленный стон, который она не позволяла себе издать. Он чувствовал исходящее от неё напряжение, этот клубок из страха, вины и отчаяния, и тихонько скулил, пытаясь сказать ей что-то, что она не могла понять, но что, несомненно, было попыткой утешения. Генри ждал их на пороге дома Кэтрин, с ярко-синим рюкзаком за плечами и обычной для утра неохотой идти в школу, смешанной с детским нетерпением поскорее рассказать матери о своих выходных. Увидев подъезжающий материнский автомобиль, он широко улыбнулся, и это простое, искреннее, ничем не омрачённое выражение любви и абсолютного доверия кольнуло Реджину острее и болезненнее, чем любой нож. Этот взгляд был одновременно её спасением и её проклятием. – Привет, мама! – он забрался на переднее сиденье, удивлённо глянув на Кексика, устроившегося сзади. – О, а ты откуда здесь? И где Эмма? Она что, в отъезде? Вопрос повис в воздухе, простой и невинный, но для Миллс он прозвучал как обвинение. Каждый мускул тела напрягся, но она заставила себя сохранять спокойствие, собрав всю свою волю в кулак. – Это долгая история, сынок, – сказала она, плавно трогаясь с места и глядя на дорогу, а не на него, боясь, что он увидит правду в глазах. Её голос был ровным, матерински спокойным, каким он всегда был, когда она пыталась его успокоить или объяснить что-то сложное. – Он погостит у нас какое-то время. Мисс Свон... пришлось уехать. По работе. Она чувствовала на себе пристальный, изучающий взгляд сына. Дети, особенно такие проницательные, как Генри, всегда чувствовали фальшь. – Мам, а с тобой всё в порядке? – спросил он, и в его голосе зазвучала неподдельная тревога. – Ты выглядишь... уставшей. И... грустной. Реджина заставила свои губы растянуться в подобие улыбки, и это потребовало от неё невероятных усилий, словно её лицевые мышцы были сделаны из свинца. – Спасибо за заботу, милый. Просто... проект в мэрии отнял много сил. Сложные переговоры, ты понимаешь. Ничего страшного, всё позади. Она вела машину, автоматически отвечая на его оживлённые расспросы. Она снова строила стену. Кирпичик за кирпичиком. Между ней и сыном. Между ней и миром, который требовал от неё нормальности. Она должна была защитить его от правды, от этого уродливого клубка взрослых проблем, предательств и трагедий. Она должна была защитить себя от его вопроса почему?, потому что на этот вопрос у неё не было ответа, который не разбил бы его веру в неё. Остановившись у школы, она обернулась к нему, снова надевая маску любящей, немного уставшей, но абсолютно нормальной матери. – Хорошего дня, сынок. Учись хорошо. И... будь осторожен, ладно? – Тебе тоже, мама, – он потянулся через сиденье, чтобы обнять , и в этот миг её броня, так тщательно выстроенная, дала трещину. Она прижала его к себе, ощущая его тепло, его жизнь, его беззаботность, и почувствовала, как в горле подкатывает огромный, тёплый и солёный ком слёз, которые она отчаянно хотела, но не могла себе позволить пролить. Но лишь на мгновение. Миллс глубоко вдохнула, вбирая в себя запах его шампуня, и отпустила. – Я люблю тебя, – прошептала она ему на ухо так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук. – Я тебя тоже, – ответил он легко и естественно, выпрыгнул из машины и побежал к школьным дверям, даже не оглянувшись. Брюнетка сидела и смотрела, как его ярко-синий рюкзак скрывается за тяжёлыми дверями школы, и почувствовала одновременно волну облегчения и новую, ещё более горькую волну вины. Облегчение – потому что спектакль для самой важной и самой строгой аудитории был, наконец, сыгран, и, кажется, ей поверили. Вину – потому что это был именно спектакль, тщательно поставленный обман, и каждый такой обман отдалял от собственного сына, роя между ними пропасть, которую, она чувствовала, ей уже никогда возможно не преодолеть. Следующий звонок висел на ней тяжёлым свинцовым грузом, следующим испытанием на и без того истощённые силы. Взяв трубку, Реджина ощутила, как её пальцы внезапно одеревенели, будто отказываясь набирать роковую комбинацию цифр, которая навсегда свяжет её с этой трагедией официальными узами. Каждая клетка тела восставала против этого разговора, против необходимости произносить вслух те страшные слова, которые снова навсегда изменят восприятие Свон в глазах окружающих. Но путь к отступлению был отрезан. Она была мэром. Она должна была контролировать ситуацию, даже если вся её сущность кричала о том, чтобы спрятаться и никогда не показываться на людях. Сделав глубокий, дрожащий вдох, набрала номер и приложила холодную пластиковую трубку к уху, волевым усилием превращая свой голос в бесстрастный, лишённый всяких эмоций инструмент официального заявления. – Шериф, – прозвучало в трубке, и голос, ещё минуту назад хранивший следы ночной битвы с совестью и материнской нежности, внезапно обрёл те самые стальные, отточенные годами властные нотки, которые заставляли трепетать подчинённых. – В связи с чрезвычайными обстоятельствами сообщаю вам, что мисс Свон на неопределённый срок отстранена от исполнения обязанностей. На другом конце провода воцарилась гробовая, оглушительная тишина, такая густая и тяжёлая, что казалось, можно было потрогать, ощутить физически, как внезапно сгустившийся туман. Реджина буквально кожей ощутила, как Грэм по ту сторону линии замер в оцепенении, его мозг отчаянно пытался переварить услышанное, сопоставить это с образом несгибаемой Эммы Свон, которую он знал. – Эмма?.. – наконец выдавил он, и его голос, обычно такой уверенный и спокойный, сейчас звучал сдавленно и потерянно. – Что случилось? Вчера... вчера я видел в городе, когда она ехала к себе... была подавлена, конечно, после всей этой истории со статьёй, но... чтобы такое... Отстранена? На неопределённый срок? Миллс почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки, а пальцы свободной руки с такой силой впились в край кресла, что костяшки побелели. Она использовала эту физическую боль как якорь, как единственную точку опоры в реальности, которая стремительно ускользала из-под её ног. – Сегодня ночью , – произнесла она мёртвенным, лишённым каких-либо эмоций тоном, который годами оттачивала для самых неприятных разговоров, – мисс Свон предприняла попытку суицида. Эти слова повисли в воздухе машины тяжёлым, ядовитым облаком, наполнив салон незримым, но ощутимым ужасом. Женщина намеренно сделала паузу, давая Грэму осознать весь ужас сказанного. – Врачи сейчас борются за её жизнь в отделении интенсивной терапии, – продолжила она, всё тем же ровным, бюрократическим тоном, словно зачитывала сводку погоды. – Прогнозы... осторожные. Ей требуется полный, абсолютный покой и, по всей видимости, длительная реабилитация. Никаких контактов. Никакого стресса. На этот раз молчание Грэма было настолько оглушительным, что Миллс показалось, будто слышит, как бьётся его сердце по ту сторону провода. Когда он снова заговорил, голос дрожал от смеси шока, неверия и начинающей прорываться паники. – Попытка... Господи... Эмма... Но... как? Почему? – он задыхался, слова путались, наскакивали друг на друга. – Из-за этой чёртовой статьи? Из-за того, что все против неё ополчились? – Шериф, – Реджина резко, почти рубящим движением, оборвала его поток самобичевания и отчаяния. Её голос приобрёл стальные, не терпящие возражения нотки. – Сейчас не время для рефлексии и самокопания. Мисс Свон находится в критическом состоянии под постоянным наблюдением врачей. И наша первоочередная задача – обеспечить ей максимально возможную конфиденциальность и оградить от любых пересудов, сплетен и внимания прессы. Ясно? Она сделала театральную, рассчитанную паузу, позволяя сказанному прочно осесть в его сознании, как приговор. – На период отсутствия мисс Свон вы назначаетесь исполняющим её обязанности.И я ожидаю, что в департаменте будет поддержан абсолютный, безупречный порядок. Никаких утечек информации. Никаких самодеятельных расследований причин произошедшего. Никаких обсуждений в курилках. Любые разговоры, любые вопросы среди персонала должны быть немедленно и жёстко пресечены. Четко и ясно? Последнюю фразу брюнетка произнесла с такой ледяной, не допускающей возражений интонацией, что, казалось, температура в салоне машины понизилась на несколько градусов. Это был не вопрос, а приказ. Ультиматум. – Так точно, мэм, – прозвучал оглушённый, приглушённый ответ. В его голосе не было ни тени радости от внезапного повышения, ни предвкушения новой ответственности – лишь тяжёлая, давящая глыба осознания чудовищности трагедии и всего груза возложенной на него ответственности. Не дав ему опомниться, прийти в себя и задать новые, неудобные вопросы, Реджина резко, почти грубо, положила трубку. Звук щелчка прозвучал в звенящей тишине машины неожиданно громко, словно выстрел. Информация донесена. Ситуация взята под контроль. Но её профессиональное чутьё, отточенное годами политических игр и интриг, подсказывало: несмотря на весь шок и потрясение, Грэм не купился на эту версию целиком. Да, попытка суицида – факт настолько чудовищный и шокирующий, что он на время отвлекал от всего остального. Но уловила не только шок, но и тень настороженности. Тихий шёпот сомнения. – Никакого раздувания дела, – лихорадочно, почти маниакально твердила она себе, уставившись в лобовое стекло на проплывающие мимо дома. – Никаких расследований. Никаких лишних вопросов. Тишина. Только тишина. Но, положив трубку, женщина с леденящим душу ужасом осознавала: контроль над ситуацией, тот самый контроль, за который она цеплялась как утопающий за соломинку, начинает неумолимо ускользать.Властный тон и официальные, отстранённые заявления были лишь тонким фасадом, за которым бушевала настоящая паника, животный, всепоглощающий страх. Первая трещина в идеально выстроенной стене молчания и отрицания уже появилась. И имя этой трещине было – Грэм Хамберт. Дорога до мэрии казалась последним рубежом, финальной чертой, за которой начиналась главная битва этого дня – битва за видимость нормальности, за сохранение лица перед всем городом. Когда она припарковалась на своей зарезервированной парковке, несколько долгих секунд она просто сидела неподвижно, глядя на величественный фасад здания из серого камня, которое было не просто рабочим местом, а символом всей власти, всей жизни, выстроенной с таким трудом. Этот фасад сейчас казался ей одновременно крепостью и тюрьмой. Сделав глубокий, дрожащий вдох, она выпрямила плечи, откинула голову назад в привычном, властном жесте и открыла дверь. Появление в просторном, отделанном мрамором холле мэрии вызвало привычную, отработанную реакцию. Сотрудники, спешащие на свои места, замирали на мгновение, почтительно кивая и бормоча сдержанные –Доброе утро, мисс Миллс. Она отвечала на приветствия своей обычной, холодной, вежливой улыбкой, не сбавляя шага, её каблуки отчётливо стучали по полированному полу, отмеряя ритм уверенности. Кексик шёл рядом, его присутствие вызывало удивлённые и любопытные взгляды, но мэрский вид Реджины был настолько незыблемым, что никто не посмел сделать ни малейшего замечания или задать вопрос. Ким, молодая, невероятно эффективная женщина с безупречной причёской и таким же безупречным пониманием служебной иерархии, уже ждала у дверей кабинета с тонким планшетом в руках и лёгкой озабоченностью на лице. – Доброе утро, мисс Миллс. Вас уже спрашивали... У вас сегодня в десять совещание по бюджету с финансовым комитетом, в одиннадцать – встреча с делегацией из... – Всё подождёт, Ким, – Реджина вошла в свой просторный, роскошно обставленный кабинет, позволяя тяжёлой дубовой двери остаться открытой. Она повесила пальто на резную вешалку, медленно обошла свой массивный письменный стол и опустилась в мягкое кожаное кресло, и только теперь, скрывшись от посторонних глаз, позволила себе на мгновение закрыть веки, ощущая, как сердце бешено и неровно колотится где-то в горле. Она чувствовала каждое его болезненное сокращение. – У меня к вам срочное и чрезвычайно деликатное поручение. Ким, почуяв в тоне начальницы нечто необычное и важное, мгновенно прервала свой заранее подготовленный доклад и приготовилась записывать на своём планшете, поза выражала полную готовность к действию. – Конечно, мэм. Я вся внимание. Реджина сложила пальцы на полированной поверхности стола, глядя прямо на секретаршу. Взгляд был твёрдым, властным, но Ким, работавшая с ней не один год, могла уловить в его глубине тень чего-то неуловимого – того напряжения, которое не имело никакого отношения к городскому бюджету или предстоящим совещаниям. – Мне нужна медицинская карта Эммы Свон. Полная история. Всё, что было до её переезда в Сторибрук». – сделала паузу, наблюдая, как на лице Ким появляется лёгкое недоумение. – Она проходила курс лечения и реабилитации в одной из клиник Бостона после того инцидента с заложниками. Найдите эту клинику. Установите с ними контакт. Используйте все официальные каналы, ссылайтесь на чрезвычайные обстоятельства и моё личное распоряжение как мэра. Мне нужны всё: диагнозы, назначенные препараты, заключения лечащих врачей и психологов, история терапии. Всё. Ким на секунду замерла, её пальцы, привычно порхавшие над экраном, застыли в воздухе. Это было не просто необычное поручение – оно пахло нарушением десятка правил и законов о конфиденциальности. – Медицинская карта? – переспросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, но отчётливая тревога. – Но, мисс Миллс, это... это конфиденциальная информация. Врачебная тайна. Без согласия пациента или решения суда... – Я понимаю, каковы процедуры, – голос Реджины стал тише, но от этого только твёрже и опаснее. В нём зазвучали стальные нотки. – Но сейчас речь идёт о жизни и здоровье человека. Врачам здесь, в Сторибруке, для оказания ей адекватной помощи критически не хватает полного анамнеза. – слегка наклонилась вперёд, и её взгляд стал пристальным, гипнотизирующим. – Представьте это именно так. Скажите, что это официальный запрос от городской администрации в рамках оказания экстренной медицинской помощи сотруднику. Скажите, что у неё рецидив, что её жизни угрожает опасность из-за отсутствия информации. Скажите всё, что угодно, любую удобную для них версию. Но добейтесь результата. Сегодня. Я не приму никаких отговорок. В голосе, в позе, во взгляде прозвучала та самая сталь, та самая непреклонная воля, которая не допускала возражений и которая заставляла трепетать даже самых стойких чиновников. Ким быстро, почти рефлекторно кивнула, её профессиональный долг подсказывал ей подчиниться. – Поняла. Я займусь этим немедленно. Использую все возможные каналы. – И, Ким, – Реджина остановила её, когда та уже повернулась к выходу. Голос вновь стал тихим, но каждое слово в нём было отточенной угрозой. – Никаких лишних разговоров. Ни с кем. Эта информация строго конфиденциальна и касается исключительно меня. Никаких обсуждений с помощниками, никаких запросов через общие каналы. Понятно? – Абсолютно, мэм, – Ким кивнула ещё раз, лицо стало совершенно непроницаемым. – Будет сделано в полном соответствии с вашими указаниями. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, и Реджина осталась одна в гулкой, внезапно показавшейся огромной тишине своего кабинета. Вернее, не совсем одна. Кексик, молча обошедший кабинет и обнюхавший каждый угол, каждый диван и каждую книжную полку, наконец устроился на дорогом персидском ковре перед её столом, положил свою тяжёлую голову на передние лапы и уставился на неё своим пронзительным, всё понимающим взглядом. Она откинулась на спинку кресла, чувствуя, как та дрожь, которую она с таким трудом сдерживала всё утро, наконец прорывается наружу, заставляя её руки слегка трястись. Сжала их в кулаки, с такой силой уперевшись костяшками в твёрдую, полированную поверхность стола, что боль пронзила её запястья. Но эта боль была ничто по сравнению с той, что разрывала изнутри. Только что отдала приказ, который мог разрушить то немногое, что оставалось от репутации, если бы это всплыло наружу. Но женщина была готова на всё. Ей нужны были ответы. Ей нужно было понять, что же она натворила. Но был ещё один гнойник, который требовалось вскрыть. Тот самый, с которого, как ей теперь казалось, всё и началось. Тот, чьи действия стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Эммы. Сжав в белой от напряжения руке телефон, она с трудом, будто её пальцы вдруг онемели, нашла в контактах имя «Сидни Гласс». Ей потребовалось сделать три глубоких, дрожащих вдоха, наполняя лёгкие воздухом, который казался густым и тяжёлым, как сироп, прежде чем она с почти физическим усилием нажала кнопку вызова. Трубку подняли почти мгновенно, после первого же гудка, словно он только и ждал этого звонка, сидя в своём редакторском кресле и потирая руки в предвкушении. – Мадам мэр! – его голос звенел неприкрытой, почти ликующей торжественностью, и Реджина представила себе его самодовольную ухмылку. – Я как раз собирался вам звонить! Эффект от нашей публикации просто ошеломительный! Превысил все мои самые смелые ожидания!» Миллс сомкнула веки. Этот человек, этот торговец скандалами, праздновал, в то время как результат его «работы» находился между жизнью и смертью. – Что ты имеешь в виду, «реакция? – Что имею? – Сидни фыркнул, и в его тоне зазвенела неподдельная, почти детская гордость за содеянное. – Люди в ярости! В абсолютной, праведной ярости! Я получаю десятки звонков и писем – все требуют её немедленного отстранения, увольнения, ареста, некоторые даже... э-э-э, высказываются в пользу более радикальных мер. Мы сделали это! Мы полностью дискредитировали Свон в глазах всего города! Каждое его слово, каждая самодовольная интонация были похожи на удар хлыста по обнажённым, истекающим кровью нервам Реджины. – Такого позора, такого публичного унижения ни один человек, ни одна психика не выдержит, – с неподдельным самодовольством продолжал Гласс, совершенно не замечая леденящего, гневного молчания на другом конце провода. – Суицид, конечно, был бы идеальным финалом этой истории. Окончательно подтвердил бы её вину в глазах общественности. Ведь самоубийство – это ведь молчаливое признание, не так ли? Своеобразная капитуляция. В трубке повисла тишина. Густая, звенящая, наполненная невысказанным ужасом. Миллс перестала дышать. Сердце на мгновение замерло, а затем рванулось в бешеной, хаотичной скачке, отдаваясь глухими ударами в висках. «Он знает. Чёрт возьми, он уже всё знает». – Что... – её голос внезапно сорвался на низкий, опасный шёпот, в котором причудливо сплелись ярость, шок и леденящий душу ужас. – Что ты сейчас сказал? – Ну, я же не слепой, – Сидни снисходительно усмехнулся, приняв шок и ярость за замешательство и смущение. – У меня свои источники везде, я же говорил. Мне уже сообщили, что её нашли в доме в лесу без сознания. Передозировка таблетками, да? Классика жанра. Так что наша мисс Свон решила покончить с собой, не вынеся груза разоблачений и всеобщего презрения. Что ж, логичный, я бы даже сказал, ожидаемый исход. Теперь мы можем поставить на этой истории жирную, окончательную точку». В тот миг что-то внутри Реджины Миллс – тот самый холодный, расчётливый политик, что годами выстраивал свою карьеру на манипуляциях, компромиссах и циничных сделках, – окончательно и бесповоротно сломался. Его откровенный, бесчеловечный цинизм, его торгашеское, потребительское отношение к чужой жизни и чужой смерти, его неприкрытая радость от того, что его слова, его газета, его действия довели живого человека до попытки суицида, переполнили ту чашу терпения, что и так была полна до краёв её собственной виной, страхом и отчаянием. – Слушай меня, Гласс, и запомни раз и навсегда, – её голос прозвучал на удивление тихо, но в нём была та стальная, не терпящая возражений твёрдость, что заставляла трепетать целые советы директоров и опытных политиков. В нём зазвенела та самая ярость, что копилась все эти долгие часы ожидания, всё это время, пока она сидела у больничной койки, всё это чувство вины и беспомощности, что разъедало изнутри. – Ты немедленно, СЕЙЧАС ЖЕ, бросаешь все свои дела и готовишь опровержение. Полное, безоговорочное и на первой полосе. – О-опровержение? – Сидни осекся, его самоуверенность мгновенно испарилась, уступив место растерянности и непониманию. – Но... мисс Миллс, вы же сами... общественное мнение... резонанс... Мы же добились именно того, чего хотели! – К чёрту общественное мнение! К чёрту резонанс! Ты выпустишь официальное заявление, что предыдущая информация, опубликованная в твоей газете, не соответствует действительности и была основана на непроверенных, сомнительных источниках! Что в деле о бостонской трагедии есть масса нюансов и обстоятельств, которые не были учтены и представлены читателям! Ни слова о её состоянии. Ни единого намёка, ни одной косвенной отсылки! Если хоть одна строчка, хоть один слух просочатся в печать – я уничтожу тебя. Твою газету, твою репутацию, твою жалкую, никчёмную карьеру. Я сотру тебя в порошок, и от Сидни Гласса не останется даже мокрого места. Ты понял меня?! Она почти не дышала, грудь болезненно вздымалась, а в глазах стояли бешеные, чёрные точки. Весь тот гнев, всю ту ярость, которую она не могла выплеснуть на себя, на свою собственную глупость и жестокость, она теперь обрушила на того, кто стал её орудием, её пешкой в этой грязной игре. С другой стороны провода повисла оглушённая, уничтоженная тишина. Когда Сидни наконец заговорил, его голос был крошечным, испуганным и совершенно сломленным. – Но... Мадам Мэр... как я объясню такой разворот? Люди будут задавать вопросы... подписчики... рекламодатели... – Это твои проблемы! Придумай что-нибудь. Скажи, что нашёл новые, шокирующие факты, оправдывающие её. Скажи, что тебя ввели в заблуждение. Мне всё равно! Просто СДЕЛАЙ ЭТО. И все контакты твоих «источников» в больнице – оборви. Немедленно. Если я хоть одним ухом услышу, что ты или кто-то из твоих журналистов беспокоит мисс Свон, её лечащих врачей или пытается выведать что-либо о состоянии её здоровья – последствия будут куда страшнее, чем ты можешь себе представить. Тебе ясно?» – Да... да, Мадам Мэр, – пробормотал он, его голос дрожал. – Будет сделано. Опровержение будет готово к вечернему тиражу. Я... я всё понимаю. – Чтобы я его увидела, – это прозвучало как последнее, не терпящее возражений предупреждение. Реджина разорвала соединение, не дожидаясь ответа, и швырнула телефон на соседнее кресло, как отравленную, заражённую чумой вещь. Её руки дрожали. Всё тело била мелкая, нервная дрожь. Она только что сожгла за собой один из мостов, грубо и бесповоротно изменив курс, перечеркнув всё, что они с Сидни планировали. Но гнев, выплеснутый на него, не принёс ей ни капли облегчения, ни секунды покоя. Он лишь обнажил, высветил ту страшную, неприглядную правду, что теперь ей предстояло нести одной: она стояла у самых истоков этой трагедии. Именно её слова, её обвинения стали тем спусковым крючком, что привёл к статье Гласса, а статья – к этой ночи. И одним газетным опровержением, одной попыткой заткнуть пасть журналисту, ничего нельзя было исправить. Ничего. Миллс надела маску, поговорила с сыном, солгала ему, отдала приказы подчинённым, запугала журналиста. Она функционировала. День ещё только начинался, а она уже чувствовала себя так, будто прошла через десять кругов ада. Но внутри, под всеми этими слоями грима, дорогой одежды и стальной решимости, всё было пусто и разбито. Каждое произнесённое слово, каждый отданный приказ, каждая сказанная ложь отзывались в ней глухим эхом её собственной, непроходящей вины. Она не просто запрашивала историю болезни из Бостона. Она отчаянно искала ответ. Причину. Возможно, хоть какое-то оправдание. Что-то, что могло бы объяснить, почему Эмма оказалась на том самом краю, с которого шагнуть вниз казалось единственным выходом. И что-то, что могло бы сказать ей, Реджине, насколько велика, насколько чудовищна была её роль в том, чтобы подтолкнуть её за этот край. Она опустила взгляд на Кексика, который по-прежнему лежал на ковре, не сводя с неё своих тёмных, понимающих глаз. – Что же я натворила? – прошептала она так тихо, что это был скорее выдох, едва слышное движение губ, чем слова. Пёс лишь глубже, почти по-человечески вздохнул в ответ. Он не знал ответа. Он не мог его знать. Он знал только, что его место – здесь. Сторожить эту женщину, несущую своё невидимое, но такое тяжёлое бремя с неестественной, почти пугающей прямотой, в то время как изнутри её медленно, но верно разъедала боль, которую не могли исцелить ни власть, ни маски, ни безупречно наложенный макияж, ни угрозы, отданные приказы или попытки всё контролировать. Предстоящий день был битвой, и её оружием была лишь эта холодная, отчаянная собранность, этот запас прочности, чья глубина ей самой была неведома. Но она уже понимала, что каждый час, каждая минута этого дня будут даваться ей ценой невероятных, истощающих душу усилий. И только верный пёс, лежащий у её ног, видел ту самую трещину в её броне, что с каждым новым ударом, с каждым новым воспоминанием угрожала превратиться в настоящую, бездонную пропасть.
Примечания:
Что думаете?
