Mercancías
7 ноября 2025 г., 16:28
Примечания:
Предупреждение о насилии
Глава 22. Груз
Прошла неделя. Семь долгих, выматывающих душу дней, каждый из которых ощущался как отдельная вечность, заключённая в прозрачный, но неразрушимый саркофаг одиночества. Возвращение в дом лесничего не было возвращением домой . Каждый скрип половицы под ногой, каждый шорох ветра в печной трубе отзывался в ней гулким эхом той пустоты, что разрослась в её груди до размеров вселенной. Эта брутальная, но когда-то казавшаяся такой надёжной хижина из грубых брёвен, пахнущая смолой, старым деревом и дымом, теперь была всего лишь более просторной, более живописной клеткой. Клеткой, в которой она сама вынужденно захлопнула за собой дверь. Она пыталась, действительно пыталась вернуться к прежней рутине, к тому механическому существованию, что предшествовало буре, принесённой в её жизнь Реджиной Миллс и её сыном. Свон обходила свой сектор с видом отрешённого автомата, руки совершали привычные движения – поправила перевёрнутую ветром кормушку для птиц, смахнула листья с указательного столба, занесла в журнал ничтожные наблюдения. Но внутри не осталось ничего, кроме выжженной, раскалённой докрасна пустыни, по которой ветер гонял колючий песок стыда, вины и невысказанных слов. Призраки прошлого, ненадолго отогретые и оттеснённые на второй план странным, хрупким уютом особняка Миллс, вернулись с утроенной, мстительной силой. Они слились в один сплошной, нескончаемый кошмар, в котором ледяные, пронзительные глаза Робина Локсли наслаивались на воспоминания о прежней жизни, а беззвучные, обжигающие слёзы Реджины на ладонях смешивались с памятью о собственном, отчаянном и предательском поцелуе. Этот поцелуй теперь казался ей не проявлением внезапной, запретной нежности, а самым тяжким из преступлений, актом эгоизма, который окончательно всё испортил. Тишина со стороны Миллс была пыткой. Она висела между ними не просто паузой, а тяжелым, непроницаемым занавесом из свинца, отсекающим любую возможность, любой намек на диалог. Эмма ловила себя на том, что по двадцать раз на дню её рука сама тянулась к телефону,пальцы рефлекторно выводили знакомый номер, чтобы тут же, с приступом самоотвращения, стереть его. Блондинка дала слово. Слово не становиться тем самым рычагом, тем оружием, которое Робин Локсли так ловко бы использовал против Реджины. И это слово, данное себе в том самом кабинете, где на глазах рушилась воля железной леди, было теперь единственным, что у неё оставалось. Оно впивалось в горло острым осколком стекла каждый раз, когда перед глазами вставал образ Мэра – сломленной, униженной,и просящей Эмму, не уходить. «Я не вынесу, если ты сейчас уйдёшь...» Эти слова звенели в ушах громче любого крика. Ночи были худшей частью этого нового старого существования. Как только солнце садилось за гребень холмов, стены хижины, обычно такие прочные, начинали медленно, неумолимо сжиматься, наполняясь не тенями, а сгустками собственного страха и отчаяния. Воздух становился густым и спёртым, его невозможно было вдохнуть полной грудью. И именно по ночам её навещали самые яркие и незабываемые воспоминания. Не о Робине. Не о поцелуе. А о том, что случилось здесь, в этих самых стенах, во время её последнего визита, до того, как Генри и Реджина прочно ворвались в жизнь Свон. Именно в таком состоянии, на восьмой день своего добровольного заточения, она, почти на автомате, движимая необходимостью хоть какого-то действия, отправилась в самый отдалённый, самый мрачный и нелюдимый сектор своих владений – к подножию Чёрных Скал. Воздух в тот день был холодным, влажным и невероятно тяжёлым, словно сама природа, как и она, несла на своих плечах невидимый, но ощутимый груз. Давление падало, предвещая шторм, и от этого в висках лениво, но настойчиво стучала тупая боль. Кексик, обычно носящийся впереди, заливисто лая и сгоняя с тропы всякую живность, на этот раз жался к ногам, его хвост был поджат, а уши прижаты к голове. Он то и дело останавливался, замирал и настороженно, с напряжением всей своей собачьей сущности, втягивал воздух, издавая тихое, тревожное, почти что вопросительное поскуливание. – Что там, мальчик? Что ты чуешь? – собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, разрывая гнетущую тишину леса. Инстинкт, отточенный годами на улицах Бостона и отшлифованный в полицейском участке, заставил снять с плеча ружье. Знакомый вес оружия в руках был теперь отягощён не только профессиональной необходимостью, но и тяжким грузом памяти – памяти о той ночи у стены в спальне и о том вечере, когда этими же руками она творила над собой самый страшный суд. Они вышли на небольшую, унылую, заболоченную полянку, зажатую между подножием скал и стеной древних, покосившихся от времени и ветров елей. Их ветви, чёрные и скрюченные, словно иссохшие пальцы великана, тянулись к низкому, свинцово-серому небу, готовому разверзнуться в любой миг. И тут взгляд, годами тренированный выхватывать из окружающего хаоса малейшие несоответствия, зацепился за крошечную, но кричащую деталь. Клочок тёмной, серо-бурой шерсти, зацепившийся за колючий куст у стоячей воды болотца. Не просто вырванный ветром или зацепившийся случайно – он был намеренно, с силой закручен вокруг ветки. И был пропитан чем-то и от него, даже на расстоянии, исходил сладковатый, приторный, тошнотворно-знакомый запах. Эмма медленно, как в замедленной съёмке, опустилась на корточки, сняла толстую перчатку и провела подушечкой указательного пальца по жёсткому, слипшемуся от засохшей жидкости ворсу. Засохшая, окислившаяся кровь. Её собственное сердце, уже и так израненное и истерзанное, сжалось в груди маленьким комком первобытного страха. Она вспомнила первого убитого оленя, его полные немого ужаса глаза. И поняла – это было только начало. Начало чего-то гораздо более страшного. – Ищем, Кексик, – скомандовала она, и голос, к собственному удивлению, прозвучал низко, твердо и властно. Все личные демоны мгновенно отступили, уступив место профессиональной мобилизованности. Пёс, почуяв резкую перемену в настроении и давно научившийся доверять инстинктам, моментально преобразился. Он перестал поскуливать, его уши встали торчком, и он, низко опустив голову, начал тщательно, сантиметр за сантиметром, обнюхивать землю, двигаясь не вглубь леса, а вдоль самой кромки зловонного болота. Следы. Они были здесь. Кто-то явно пытался их замести, но сделал это с таким презрительным, высокомерным небрежеством, что это было почти оскорбительно. Следы сапога – большого, с глубоким, агрессивным, почти злым протектором, оставлявшим на мягкой земле отчётливые, ячеистые отпечатки. Эмма шла за псом, тело было напряжено, как тетива лука, а глаза, привыкшие читать лес, как открытую книгу, выискивали малейшие улики, оставленные незваными гостями: сломанная ветка с неестественным, резким изломом, словно переломили не ветер, а руки; примятая трава, образующая едва заметную тропинку; ещё один, точно такой же клочок шерсти, на этот раз воткнутый, как перо, в трещину замшелого валуна. Всё это складывалось в зловещий путь, который привёл их к старой, полуразрушенной, давно заброшенной лесной избушке, которую она отмечала на своей карте как не представляющую интереса. Дверь, когда-то крепкая, теперь висела на одной-единственной, проржавевшей петле, и каждый порыв ветра заставлял её монотонно, назойливо скрипеть, словно предсмертный стон. И тут нос, уже знакомый с этим ароматом ужаса, уловил его вновь. Тот самый. Не просто запах смерти. Запах поругания. Сладковатый, тяжёлый, густой, невыносимо-приторный запах разложения, в который вплетался резкий, медный душок ещё не остывшей, свежей крови. Он исходил из-за угла избушки, окутывая всё вокруг невидимым, ядовитым, физически ощутимым облаком, которое щекотало ноздри и щипало глаза. Ощущение дежавю стало таким сильным и всепоглощающим, что у неё на мгновение потемнело в глазах и земля поплыла под ногами. Она вспомнила ту, первую поляну с молодым оленем. Но сейчас, в этом воздухе, висело нечто неизмеримо большее, чем просто смерть. Здесь витало зло. Осязаемое, почти одушевленное. – Стой, Кексик. Место, – приказала она тихо, но так, что пёс мгновенно замер, как вкопанный. Он не просто остановился – присел, зарывшись мордой в землю, и из его глотки вырвался низкий, непрерывный, угрожающий рык. Шерсть на его загривке встала дыбом. Женщина, сжав ружьё так, что пальцы, белые от напряжения, слились с тёмным деревом приклада, сделала глубокий, предательски дрожащий вдох и медленно, осторожно, ступая как по минному полю, обошла угол избушки. И застыла. Будто вкопанная. Дыхание перехватило. Это был не олень. На земле, в уродливо-вычурной, почти театральной позе, лежала величественная, могучая, в полном расцвете сил лосиха. Её сильные, стройные ноги были подкошены одним точным, безжалостным ударом, а брюхо – её чрево – было вспорото одним длинным, почти хирургически точным и оттого невероятно жестоким разрезом, идущим от самого горла до хвоста. Внутренности были не просто вывалены наружу в кровавом месиве – нет, они были извлечены и разбросаны вокруг с демонстративной, игровой беспорядочностью, будто убийца не просто убивал, а наслаждался самим актом разрушения, созиданием хаоса, разбрасывая куски плоти и кишки, как художник бросает мазки краски на холст. Голова животного была намеренно повёрнутаповернута так, что ее мёртвые, остекленевшие, потухшие глаза, полные застывшего в последнем миге ужаса и немого вопроса, смотрели прямо на Эмму, словно взывая к ней из небытия, требуя ответа, которого у нее не было. Но все это, весь этот ад, был лишь прелюдией, лишь жутким фоном для главного кошмара, для той картины, что заставила кровь остановиться в жилах. Рядом с тушей, на плоском, как жертвенный стол, холодном камне, кто-то аккуратно, с почти религиозной, кощунственной и оттого леденящей душу точностью, разложил внутренние органы лосихи. Не выбросил, а выложил. Создал композицию. Сложный, отвратительный, бесовской узор – спираль, сходящуюся к единому центру, выложенную из петель кишок, кусков печени, темно-багрового сердца. И в этом центре, венцом всего этого адского творения, лежало ещё не рождённое дитя. Маленький, покрытый серой, мертвенной слизью лосёнок, его хрупкое, полупрозрачное тельце безвольно свешивалось с края камня, словно последняя, немая точка в этой проповеди о бессмысленности, жестокости и тотальном презрении ко всему живому. Волна тошноты подкатила к горлу с такой неудержимой, сокрушительной силой, что Эмма не успела даже отшатнуться или отвернуться. Её вырвало прямо там, на колени, в грязь, перемешанную с хвоей и уже запёкшейся кровью. Спазмы, болезненные и унизительные, сгибали пополам, выворачивая наизнанку, выжимая из неё все, пока тело не свела мучительная, всепоглощающая судорога. Это было не браконьерство. Это был не акт добычи пропитания или трофея. Это был манифест. Манифест,полный абсолютной, бесчеловечной ненависти, немыслимой жестокости и глумливой, сатанинской насмешки над самой сутью жизни, над материнством, над будущим. Когда приступ наконец отступил, оставив после себя лишь горькую жёлчь на губах и слабость во всем теле, она с трудом, опираясь на ружье, как на костыль, выпрямилась. Она не смотрела на каменный алтарь. Вытерла рот грязным рукавом куртки, не чувствуя ни запаха, ни вкуса. Слёзы текли по лицу сами собой, тихие, беззвучные, смешиваясь с потом, грязью и позором. Но разум, тот самый, что был закалён в горниле уличных драк, загубленных жизней и собственного, выстраданного до дна отчаяния, уже начинал работать. Он отделился от тела, от эмоций, и начал анализировать ситуацию с ледяной, почти что клинической ясностью. Она достала телефон. Ни одной полоски. Ни единого шанса позвать на помощь. Как и тогда, в первый раз. Она должна была выбираться отсюда. Немедленно. Но сначала – доказательства. Всё. Каждую мелочь. Дрожащими, но неумолимо решительными руками она подняла телефон и сделала десяток, другой фотографий. С разных ракурсов, с близкого расстояния, общим планом. Запечатлела весь ужас во всех его мельчайших, отвратительных деталях, возвращая себя из жертвы шока в следователя, фиксирующего место преступления. Потом, заставив себя не смотреть в ту сторону, где лежал маленький лосёнок, зажав дыхание, она принялась осматривать периметр, ища то, что обязательно должно было остаться. И нашла. Прямо рядом с тушей, втоптанную в грязь, смешанную с кровью и содержимым желудка, лежала гильза. Блестящая, латунная, такая знакомая. Гильза от Remington 11-87. Они не просто вернулись. Они эскалировали. Они перешли на новый, качественно иной уровень жестокости. Объявили войну. И это была не война за добычу или трофей. Это была война против самого порядка вещей, против жизни как таковой. Война, где правила и законы не имели никакого значения. Эмма, движимая внезапным, острым порывом паники, сунула гильзу в пластиковый пакет для доказательств, резко свистнула Кексику и, не оглядываясь, почти побежала обратно по тропе. Лес, бывший последним пристанищем, крепостью и убежищем, внезапно оголил свои истинные, хищные зубы. Каждый шорох, каждый треск сухой ветки под собственной ногой, каждый шелест листьев заставлял оборачиваться, сжимая приклад ружья так, что суставы начинали ныть. Она чувствовала на себе чей-то незримый, тяжёлый взгляд. Чувствовала, что за ней наблюдают. *** Дверь хижины захлопнулась с оглушительным, финальным стуком, словно отсекая не просто пространство леса, но и саму память о том кошмаре, что ждал за порогом. Эмма прислонилась к массивной деревянной поверхности спиной, ощущая под лопатками неровности грубых досок. Грудь вздымалась в попытке поймать воздух, который казался густым и липким даже здесь, в безопасности. Сердце колотилось где-то в основании горла, бешеным, неровным барабанным боем, отдававшимся оглушительной болью в висках. Она зажмурилась, но под веками продолжали плясать адские картинки. Запах казалось, въелся не только в одежду, пропитанную потом, рвотой и лесной грязью, но и в поры кожи, в волосы, в лёгкие, отравляя каждый вздох. С трудом, почти на автомате, она протянула дрожащую руку и с громким, утробным лязгом задвинула тяжёлый железный засов. Этот звук – металла по металлу – стал первым якорем, первым признаком того, что мир, возможно, ещё подчиняется каким-то законам. Сделала несколько неуверенных шагов вперёд, отрываясь от двери, и остановилась посреди гостиной, на широких, старых от времени и полировки дубовых половицах, куда из высокого окна падали косые, пыльные лучи угасающего солнца. Здесь, в этой знакомой, пахнущей смолой, старыми книгами и дымом безопасности, тело наконец начало сдавать. Колени подкосились, заставив качнуться; руки, всё ещё сжимавшие в оцепенении приклад ружья, дрожали мелкой, предательской дрожью, выдавая всю глубину шока и пережитого ужаса. Именно в этот момент, когда казалось, что волна паники вот-вот накроет с головой и утащит на дно, в сознании сработал некий глубинный, инстинктивный предохранитель. Щелчок был почти физически ощутимым – сухим и резким, как взвод курка. Личный кошмар, отчаяние, гложущее чувство вины за случившееся с Реджиной, за свой уход – всё это было грубо, без церемоний, отодвинуто в самый дальний угол сознания, словно ненужный хлам. Мысленный взор, за секунду до этого залитый багровыми красками свежего ада, внезапно прояснился и обратился в прошлое. Перед внутренним взором поплыли другие образы, выцветшие от времени, но оттого не менее жуткие. Не сцены из леса Сторибрука, а старые, пожелтевшие фотографии с мест преступлений. Стопки протоколов осмотра, испещрённых её же пометками. Стенограммы допросов, где за каждым словом скрывалась бездна человеческого отчаяния. Дело «Южный берег». Незакрытое, зияющее провалом в безупречной, как казалось со стороны, карьере детектива. Её разум, отточенный годами на самых мрачных и запутанных улицах Бостона, проснулся и начал работать с холодной, почти машинной, безжалостной эффективностью. В этот момент она перестала быть Эммой Свон – сломленной, одинокой женщиной, бегущей от своего прошлого. Она снова стала детективом Свон. Следователем, стоящим перед гигантской, сложной и смертельно опасной головоломкой, где на кону были уже не только собственная жизнь, но и жизни тех, кто, против всякой логики, успел стать ей дорог. Она медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, сняла с себя грязную, пропахшую смертью куртку и бросила в дальний угол, где та слилась с тенями. Подошла к маленькой, грубой раковине, врубленной в массивную столешницу, и с силой отвернула кран. Вода хлынула тонкой, шумной струёй. Наклонилась, зачерпнула ладонями и с ожесточением принялась умываться, смывая с лица липкую грязь, солёные следы и тошнотворные брызги высохшей рвоты. Вода обжигала кожу, вызывая мурашки и заставляя кровь приливать к поверхности, но это физическое ощущение было бальзамом. Оно возвращало к реальности, к собственному телу, помогало отогнать наваждение. Женщина не смотрела на своё отражение в потускневшем зеркале над раковиной – там была лишь бледная, измождённая маска с лихорадочным блеском в глазах. Нет, она смотрела внутрь себя, в бездонные кладовые своей памяти, выискивая нужные файлы, перебирая старые, покрытые пылью папки. И память послушно открывала хранилища, которы годами пыталась запечатать. Всплывали образы, тщательно вытесненные, выжженные каленым железом боли и отчаяния. Трое мальчиков. Маленькие, беззащитные. Стивен, восемь лет, пропал по дороге из школы. Майкл, девять, не вернулся с футбольной тренировки в соседнем парке. Кевин, одиннадцать, исчез, отправившись в магазин за углом за хлебом для матери. Пропажи с разницей в несколько месяцев, в разных, не связанных между собой районах Бостона. А потом находки. Жуткие, леденящие душу находки. Старая кирпичная фабрика на заброшенной промзоне, пахнущая плесенью и столетиями пыли. Полуразрушенный гараж, заваленный ржавым хламом, где когда-то ремонтировали автомобили. Тёмный, сырой, бесконечно длинный туннель канализационного коллектора, с его вечным гулом и капающей с потолка водой. Она закрыла глаза, и перед ней, будто на огромном экране, одна за другой возникали эти картины, запечатлённые объективами полицейских фотографов. Тела. Не просто лишённые жизни. Они были... выставлены. Расположены с чудовищной, театральной выверенностью. С тем же самым, неумолимо узнаваемым стремлением к демонстративности, к созданию не просто трупа, а некоего жуткого, немого спектакля. Возле каждого маленького, безжизненного тела, аккуратно поставленная на пол или камень, лежала одна и та же игрушка – дешёвый, яркий, пластмассовый солдатик. И самое ужасное – у всех троих были извлечены... определённые внутренние органы. Аккуратно, почти профессионально, с хирургической точностью. Сердце. Всегда сердце. Почему мозг, вопреки всему, провёл эту чудовищную параллель? Потому что почерк. Почерк преступника, хоть и эволюционировавший, ставший более смелым, более циничным, более изощренным в своих проявлениях, был до боли узнаваем. Не в конкретных деталях – там нож, здесь ружье; там солдатик, здесь выложенные кишки – а в самой своей сути. В этом садистском, театральном украшательстве смерти. В этом желании не просто убить, а осквернить, унизить, послать в мир некое сообщение, насладиться реакцией тех, кто обнаружит это кощунство. В ритуальности, в следовании некоему своему, больному сценарию. Убийца детей оставлял солдатиков – жуткий, абсурдный символ. Убийца, орудующий в лесу Сторибрука, оставил выложенные внутренности и нерождённого детёныша – символизм иного порядка, но из той же самой, адской мастерской. Это был один и тот же язык. Древний, как мир, язык абсолютного, немотивированного, чистого зла. И гильзы. В деле «Южный берег» гильз не нашли. Убийца работал тихо, используя острый, как бритва, нож. Но что, если он просто сменил инструмент? Что, если, почувствовав свою безнаказанность, он стал смелее, перестав бояться громкого звука выстрела? Или, что было ещё страшнее, у него появился сообщник? Тот самый второй след от сапога с агрессивным протектором, что она видела сегодня. Ей нужны были не догадки, не смутные ощущения, костящиеся на грани паранойи. Ей нужны были факты. Цифры. Даты. Свидетельства. Ей нужна была твёрдая почва под ногами, база данных, доступ к которой был у неё когда-то. Она не могла позвонить Грэму Хамберту – шериф был хорошим парнем, но его ресурсы ограничивались границами Сторибрука, а его вопросы и неизбежное последующее разбирательство могли спугнуть добычу, если она и правда вышла на охоту снова. Ей нужен был кто-то из своего прошлого. Кто-то, кому она могла доверять так же безгранично, как самой себе. Кто-то, кто знал цену и её словам, и молчанию. Свон прошла в спальню, где царил полумрак, и опустилась на колени перед своим старым, потрепанным, видавшим виды походным рюкзаком. Словно археолог, раскапывающий древний артефакт, она запустила руку внутрь, на самое дно, под скомканную запасную одежду и пустые консервные банки, и нащупала знакомый, угловатый контур. Она вытащила его. Запасной телефон. «Глухой», чисто технический, купленный за наличные и не привязанный ни к какому имени. Такие вещи всегда были у неё на всякий случай. Пережиток прошлой, полной опасностей и неожиданных поворотов жизни. Большой палец нашёл кнопку включения. Экран ожил, осветив лицо холодным, синеватым светом. Индикатор батареи показывал почти полный заряд. Хорошо. Пальцы, всего несколько минут назад дрожащие и неуверенные, теперь двигались с выверенной, отточенной точностью. Они набрали номер, который она знала наизусть, который был вписан в память так же прочно, как собственное имя. Номер, который принадлежал единственному человеку, прошедшему с ней бок о бок через весь ад бостонских улиц – через огонь перестрелок, лёд безразличия начальства и кромешную тьму человеческой подлости. Детективу Филу Боту. Трубку взяли почти сразу, после первого же гудка. Голос на том конце провода был низким, спокойным, обволакивающе-глухим, с лёгкой, привычной хрипотцой, прорезанной годами выкуренных в служебной машине сигарет и выпитого вполгорла кофе. – Слушаю. – Фил. Это Свон. На той стороне наступила короткая, но невероятно красноречивая пауза. Она длилась ровно столько, чтобы вместить в себя и удивление, и облегчение, и тут же насторожившуюся тревогу. – Черт возьми, Свон, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сдавленный смех, лишенный всякой весёлости. – Я уж думал, ты решила окончательно раствориться в небытии. Или тебя черти в аду наконец-то нашли себе нового партнёра для покера. Где ты? Ты... ты вообще в порядке? – Нет, – ответила она, и её собственный голос прозвучал на удивление ровно, плоско и профессионально, словно она диктовала рапорт. Все личные нотки были из него на чисто вытравлены. – Не в порядке. И сейчас не об этом. Мне нужна информация. Срочно. И тотально неофициально. Без лишних вопросов и без какой-либо регистрации в журнале. Бот сразу же стал серьёзным. Он узнал этот тон. Это был «рабочий» тон. Тон, который появлялся, когда все шутки были позади и начиналась настоящая, грязная работа. – Говори, – коротко бросил он, и на том конце провода она мысленно увидела, как тот отодвигает от себя чашку с кофе и наклоняется ближе к столу, его все внимание теперь сосредоточено на ней. – Во-первых, дело «Южный берег», – начала она, расставляя приоритеты с холодной ясностью. – Мне нужен полный, ничем не ограниченный доступ. Все материалы, какие только есть в цифровом архиве. Фотографии с мест преступлений, включая те, что не вошли в официальные отчёты. Все протоколы осмотра, от первой до последней страницы. Заключения всех экспертиз – патологоанатомические, криминалистические, психологические. Отчёты о проведённых оперативных мероприятиях. Стенограммы всех допросов, даже тех, что признаны бесперспективными. Всё. Без исключений. Скинь на старый зашифрованный ящик. Тот, что на одноразовом сервисе. Я хочу пересмотреть с самого начала. – «Южный берег»? – в голосе мужчины явственно прозвучало недоумение, смешанное с нарастающей озабоченностью. – Свон, да это дело уже холоднее, чем труп в морге за три дня до Рождества. О нём лет пять никто и не вспоминал. Что случилось? Что-то произошло? Ты что-то нашла? – Пока ничего не случилось, – солгала она с такой лёгкостью, которая сама себя выдавала. – И я ничего не нашла. Я просто... хочу освежить в памяти детали. Проверить кое-какие свои старые гипотезы. У меня... есть одно ощущение. Пока что абсолютно бездоказательное и не подкреплённое ничем, кроме интуиции. – Ощущение, – он повторил это слово без всякой интонации. Фил знал её «ощущения». Именно они в своё время помогли закрыть не один, казалось бы, безнадёжный случай. – Хорошо, – согласился он без дальнейших препирательств. – Скину всё, что смогу выудить из архивов. Знаешь, это займёт время. Систему недавно опять обновили, всё тормозит, как телега без колес. – Сколько потребуется, столько и займёт, – парировала она. – Вторая просьба. Есть имя. Робин Локсли. Л-О-К-С-Л-И. Судя по всему, состоятельный. Узнай, что сможешь найти по нему в общих, открытых и полуоткрытых базах. Биография, образование, интересы, компании, в которых он замешан. Возможные связи с Бостоном, недвижимость, может быть, благотворительность. Пока без глубокого погружения, без запросов в налоговую и без поднятия пыли. Мне нужна просто общая, фактологическая справка. И, Бот... нигде, ни в каком виде, не упоминай моего имени. Это принципиально. – Локсли... – она услышала, как на том конце провода его пальцы застучали по клавиатуре, быстрые и уверенные. – Хорошо, есть. Робин Локсли. Разберусь, что за птица. Есть что-то ещё? Какие-то особые указания? – Пока нет. Это всё, что мне нужно на данном этапе. И, Фил... – она сделала крошечную паузу, чтобы слова прозвучали с нужным весом, – это строго между нами. Как в старые времена. – Как всегда, – он тяжело, с некоторой обречённостью вздохнул. – Я свяжусь с тобой на этот номер, как только что-то прояснится по любому из пунктов. А ты... – его голос стал тише, в нем проскользнула неподдельная забота, – будь осторожна, ладно? Где бы ты там ни застряла. – Постараюсь, – Эмма бросила короткий, оценивающий взгляд на своё ружье, всё ещё прислонённое к косяку двери в гостиную. Тёмный, отполированный до блеска металл и дерево приклада казались сейчас единственными надёжными союзниками в этом мире. – У меня есть ружье. – Мало утешает, – пробормотал он себе под нос, и она ясно представила его хмурое, недовольное лицо. – Ладно. Жди весточки. И... держи ухо востро, Свон. Связь прервалась. Эмма медленно опустила телефон, ощущая, как его пластиковый корпус стал тёплым от ладони. Первый, самый рискованный шаг был сделан. Теперь начиналось самое трудное – ожидание. *** Серый, потрескавшийся, как старая керамика, асфальт просёлочной дороги упрямо убегал из-под колёс старого «Жука», который мерно покачивался и подпрыгивал на ухабах, вздрагивая. Запылённое лобовое стекло, покрытое следами от дождя и мошек, искажало мир за окном, превращая его в размытую акварель из унылых красок. За ним мелькал бесконечный частокол тёмных, почти чёрных стволов сосен, их корявые, покрытые лишайником ветви, словно иссохшие, скрюченные пальцы древних великанов, цеплялись за низкое, свинцовое небо, нависавшее влажной пеленой. Эмма сжимала руль так, что костяшки пальцев выпирали белыми бугорками, а мышцы предплечий ныли от напряжения. Она пыталась сосредоточиться на дороге, на ритме работы дворников, на чём угодно, лишь бы вытеснить из сознания кошмарную, въевшуюся в сетчатку картину. Звонок Филу на несколько минут вернул ей ощущение твёрдой почвы под ногами, островок знакомой, профессиональной реальности. Но теперь, в гулкой, давящей тишине салона, которую нарушало лишь прерывистое, встревоженное поскуливание Кексика на заднем сиденье и завывание ветра за окном, паника снова начинала подниматься из глубин, холодным, тяжёлым комом застревая в горле. Ей отчаянно нужно было движение, свет – даже самый тусклый и фальшивый, – пусть и притворные, но звуки человеческой жизни, способные заглушить этот навязчивый, гулкий вой интуиции, твердившей, что она столкнулась с чем-то древним, чудовищным и абсолютно бесчеловечным. Закусочная с её выцветшими шторами и вечно пахнущей жареным жиром, маячила на горизонте мыслей как утлый, но единственный плот в этом бескрайнем, бушующем море одиночества, страха и леденящего душу предчувствия. Она припарковалась на самом краю почти безлюдной площади, где асфальт трескался и зарастал сорной травой. Несколько испачканных грязью пикапов стояли у тротуара, понуро опустив свои пустые кузова. Вывеска мигала тусклой, моргающей неоновой вывеской, отбрасывая на мокрый, потрескавшийся асфальт болезненно-жёлтые, прыгающие блики, которые казались зловещими в сгущающихся сумерках. Воздух внутри закусочной был густым, спёртым и тяжёлым – он был насыщен запахом многократно пережаренного масла, подгоревших тостов, горького, давно не мытого кофейника и немой, почти осязаемой напряжённости, витавшей между столами. За столиком у запотевшего окна пожилая, безмолвная пара молча, с каким-то автоматическим безразличием ковырялась вилками в тарелках с остывающими сэндвичами. В дальнем углу, отгородившись от всего мира натянутым капюшоном и стеной собственного безразличия, дремал, раскинувшись на стуле, кто-то из местных лесорубов. За стойкой, у шипящей и плюющейся брызгами жира плиты, замерла с половником в руке Руби, её фигура казалась особенно одинокой и уязвимой в этом полумраке. Увидев входящую Эмму, она буквально остолбенела, застыв в неестественной позе. Её широкое, открытое, обычно сияющее беззаботной, солнечной улыбкой лицо, исказила маска такого неподдельного, животного ужаса и всепоглощающей вины, что Свон это кольнуло в самое сердце, вызвав короткую, острую боль где-то в груди. – Эмма… – голос Руби сорвался на сиплый, едва слышный, прерывистый шёпот, словно её горло пересохло от страха. Она бессильно опустила половник, он с глухим стуком упал на плиту, её пальцы, испачканные мукой и жиром, судорожно вцепились в грубый, заляпанный пятнами фартук. – Я… я не думала, что ты когда-нибудь… снова переступишь этот порог… – Просто кофе, Руби, – тихо, но с той стальной, не допускающей возражений ноткой в голосе, что на мгновение прорезала тяжёлую атмосферу, прервала её блондинка, медленно приближаясь к стойке. Ей не нужны были сейчас ни исповеди, ни оправдания, ни эти взгляды, полные раскаяния. Лишь чашка обжигающе горячего, горького кофе, способного прогнать холод, пробивавший до костей, и несколько коротких минут призрачной, хрупкой иллюзии нормальности и принадлежности к человеческому миру. – Конечно! Сейчас! Сию секунду! – Руби засуетилась, ухватившись за эту соломинку с отчаянной надеждой тонущего. Она торопливо, почти по-воровски схватила толстую, керамическую кружку, но руки предательски, мелко дрожали, заставляя сосуд мелко, нервно позванивать о блюдце, издавая раздражающий, тихий звон. – С… сахаром? Или, может, молоком? У меня сегодня свежее, из фермы! – Чёрный, – коротко кивнула Эмма, опуская руку, чтобы машинально, почти не глядя, погладить Кексика, устроившегося у её ног. Пёс, почувствовав знакомый, уютный запах закусочной, на мгновение забыл о тревоге и принялся вилять хвостом, однако его умные, карие глаза оставались настороженными, а уши были навострены, улавливая каждый звук. Пока Лукас, всё ещё дрожащими руками, наливала в кружку тёмную, ароматную жидкость из дымящегося кофейника, Эмма, сама удивляясь своему внезапному, почти неконтролируемому порыву, задала вопрос, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, спокойно и абсолютно безразлично, как если бы она спрашивала о погоде: – Ты Мэра на этой неделе не видела? Мисс Миллс? Руби замерла на мгновение, словно застыв в раздумьях, её взгляд стал отсутствующим, брови слегка сомкнулись, образуя на переносице маленькую вертикальную морщинку. –Видела… Кажется, во вторник, ближе к вечеру. Заезжала всего на минутку, за кофе с собой. Но что-то в ней было… ну, совсем не то, что обычно. Очень бледная, прозрачная, будто её весь сок изнутри высосали. Глаза опухшие, красные по краям, будто плакала не переставая. И выглядела она… ну, знаешь, как пустой, выброшенный на берег ракушечный чан, в котором лишь гуляет ветер и отзывается эхом. Свон почувствовала, как в груди что-то ёкнуло, коротко и болезненно, словно крошечная, но острая игла. – Одна была? – Нет-нет, ни в коем случае! – Руби энергично покачала головой, и на её лице, на мгновение, словно луч солнца сквозь тучи, появилось что-то похожее на неподдельное, наивное восхищение. – С ней был тот самый красавец, новый джентльмен из высшего общества, Робин Локсли. О, он такой… невероятно обаятельный! Улыбка у него просто на все сто зубов, ослепительная, а глаза, зелёные, как весенняя листва, так и искрятся остроумием и добротой! Он тогда шутил, что-то лёгкое и галантное говорил о том, как сложно угодить изысканному вкусу такой требовательной и утончённой женщины, как мисс Миллс. Держался просто безупречно, как настоящий аристократ из старых фильмов, помог ей с дверью, пропустил вперёд. Но… – тут её голос стал тише, почти конспиративным шёпотом, и она наклонилась чуть ближе через стойку, – мне всё же показалось, что Реджина… она будто сквозь землю хотела провалиться в тот момент. Ни единого слова в ответ не сказала, взгляд упёрла в пол, в линолеум. А когда он, такой нежный и заботливый, легонько коснулся её локтя, чтобы вежливо пропустить вперёд, она… она вся вздрогнула. Резко, всем телом. Как от внезапного удара током. Я тогда подумала – наверное, просто поссорились. Он-то вроде настоящий ангел во плоти, а она… ну, сама знаешь, какая она бывает, наша мисс Миллс, – железная леди, не каждый сможет с ней поладить. Слова Руби, такие наивные, слепые и доверчивые, обожгли блондинку изнутри сильнее, чем кипяток, льющейся сейчас в её кружку. Локсли. – Понятно, – ровно кивнула Эмма, забирая из её рук горячую, дымящуюся кружку. Её пальцы сами собой сжали шершавый, горячий керамический бокал, и это физическое ощущение хоть как-то привязывало к реальности. – Спасибо за кофе. Она допила его, стоя у стойки, большими, почти жадными глотками, почти не чувствуя ни вкуса, ни аромата, лишь ощущая обжигающую жидкость, текущую по горлу. Горечь на языке была ничто по сравнению с той едкой, тёмной горечью, что поднималась из глубины души. Молча бросив на заляпанную столешницу смятую купюру, она резко развернулась и вышла на улицу, не оглядываясь на растерянный, полный немого вопроса взгляд Руби, который она чувствовала у себя на спине. Сажая Кексика в машину, лаская его тёплую голову и глядя в его преданные, понимающие глаза, она уже чётко знала следующий, неизбежный пункт своего маршрута. Лес с его немыми ужасами и застывшими кошмарами мог подождать. Сейчас ей был отчаянно нужен официальный вес, пусть и небольшой, чисто символический, капля формальности в море хаоса и интуитивных догадок. Она твёрдо направилась к знакомому, выцветшему зданию шерифского участка. Кабинет Грэма Хамберта, как всегда, был погружён в полумрак и пах старым, пыльным деревом стола, дешёвой полиролью, пожелтевшей бумагой и ленивым, рутинным безразличием, которое, казалось, пропитало самые стены. Сам шериф, выглядевший уставшим и слегка обрюзгшим, поднял на неё свои запавшие, апатичные глаза из-за внушительной стопки неразобранных бумаг и рапортов. – Эмма. И снова ты здесь, – в его хрипловатом, насквозь прокуренном голосе прозвучала привычная, слегка раздражённая, уставшая нота. – Как ты себя чувствуешь? – Всё хорошо. На этот раз лосиха, – коротко, без лишних эмоций бросила она, опускаясь на скрипящий, с протёртой до дыр обивкой стул напротив его массивного стола. – В самом глухом районе, у подножия Чёрных Скал. Взрослая, упитанная особь, в самом расцвете сил. Грэм медленно, с некоторой театральностью откинулся на спинку своего кожаного кресла, оно жалобно заскрипело под его весом. Он cложил руки на своём животе, его взгляд стал оценивающим. –Браконьеры, что ли? Опять эти безмозглые бездельники с ружьями шастают по моему лесу, невзирая ни на какие сезоны и запреты? Свон сделала едва заметную, но очень важную паузу, тщательно фильтруя каждое слово, взвешивая его, как на аптекарских весах. Раскрывать сейчас все свои карты – говорить о ритуальном, садистском убийстве, о выложенных внутренностях, о нерождённом детёныше, о своих бостонских подозрениях, связанных с делом «Южный берег» – значило поднять такую бурю, такой скандал, который мог спугнуть добычу, разрушить хрупкие нити, которые она только начала распутывать, и погрести под собой все шансы на правду. –Похоже на то, – сказала она наконец, сохраняя максимально нейтральный, почти бесстрастный тон. – Ещё один, к сожалению, не первый и, боюсь, не последний акт незаконного убийства животных на моей территории. Но способ… показался мне необычным, выбивающимся из ряда. Я тщательно зафиксировала место происшествия. И нашла кое-что, что может иметь значение. – Она медленно, стараясь, чтобы движения были плавными и не выдали внутреннего, сжимающего всё нутро напряжения, достала из глубокого кармана своей куртки маленький, прозрачный, опечатанный пакетик для улик, внутри которого лежала одна-единственная, блестящая, латунная гильза, и положила его на заляпанный чернильными кляксами, пятнами от кофе и потертостями стол. – Гильза. Калибр Remington 11-87. Лежала в непосредственной близости от туши. Грэм лениво, без особого энтузиазма протянул руку, взял пакет своими толстыми пальцами, поднёс его ближе к своим уставшим глазам, повертел, изучая под разными углами. – Да, калибр тот же. Для крупного зверя, для лося или сохатого – в самый раз. – Он с безразличным видом положил улику обратно на стол, словно это была не потенциальная зацепка, а очередная ненужная бумажка, и тяжело, с шумом выдохнул, от чего его щёки раздулись. – Хорошо, Эмма, ладно. Внесу в протокол, заведу карточку. Ещё одна незаконная охота к нашему и без того длинному списку. Посмотрю, не светился ли в последнее время кто из известных мне местных «любителей» пострелять по всему живому в тех краях. Но, – он поднял палец, предупреждая, – особо не надейся на быстрый результат. Лес у нас большой, тёмный и запутанный, а ресурсы мои, как ты сама прекрасно знаешь, весьма и весьма ограничены. Руки, к сожалению, коротки. Эмма молча кивнула, сдерживая горькую усмешку. Это было всё, на что она могла рассчитывать в данной ситуации. Максимум формальности, минимум реальных действий. Но гильза теперь была официально зафиксирована, она существовала не только в её памяти и на фотографиях в телефоне. Это был маленький, но очень важный кирпичик, первый в стене, которую она отчаянно пыталась построить против надвигающегося, бесформенного, но оттого не менее страшного хаоса. – Спасибо, шериф, – сказала она, поднимаясь со скрипящего стула. – Эмма, – окликнул он её, когда рука уже лежала на холодной, металлической ручке двери. Его голос прозвучал чуть менее официально, в нём проскользнула тень чего-то, отдалённо напоминающего заботу. – Ты там, в своей глуши, будь повнимательнее, ладно? Одной в лесу, да ещё если там кто-то шляется с ружьём, явно не с добрыми намерениями… Береги себя. – Я всегда внимательна, – она обернулась, и её пронзительный, холодный взгляд на мгновение задержался на массивной, потёртой кобуре с табельным пистолетом на его поясе. В ответ она мысленно ощутила знакомый, давящий вес своего собственного «Глока», надёжно спрятанного под свитером и упирающегося холодным металлом в ребро, – этот вес был её главным, последним аргументом в любой непредвиденной ситуации. – И у меня тоже есть кое-что на подобный, малоприятный случай. Выйдя на порог участка, Свон замерла, позволив ветру, пропитанному влагой надвигающегося шторма, овеять её разгорячённое тревогой лицо. Воздух был густым, тяжёлым, налитым свинцовой влагой предзимья; он вязко струился в лёгких, пахнув прелыми листьями, горьковатым дымом из труб и неотвратимой, колючей свежестью приближающегося снега. Казалось, сам город, каждый его кирпич и каждая трещина в асфальте, выдыхал это гнетущее, тревожное предчувствие, эту смутную дрожь надвигающейся бури. Слова Руби, нарисовавшие портрет Реджины – бледной, выхолощенной, вздрагивающей от прикосновения «обаятельного» Локсли, – жгли её изнутри, разъедая душу едким дымом, который был сильнее любого открытого пламени. Рациональный ум, закалённый годами улиц и протоколов, яростно твердил, что это не её дело, что она давала слово держаться подальше, не становиться разменной монетой в чужих играх. Но глубоко в подсознании, в тех тёмных, доисторических пластах психики, где рождались самые верные, животные инстинкты, что-то настойчиво и неумолимо сигналило, билось, как агонизирующее сердце. Это был не голос разума, не призрачное эхо старой, несостоявшейся привязанности, а нечто более древнее и безошибочное – внутренний компас, стрелка которого, сойдя с ума, бешено крутилась и замирала, упрямо, с маниакальной настойчивостью указывая прямо на монументальный, давящий фасад мэрии. Она не могла просто так прийти туда, постучаться в парадную дверь. Не могла позволить, чтобы её визит, словно раскат грома среди внезапно наступившего штиля, обрушился на Реджину и вызвал ненужные, возможно, смертоносные подозрения у того, кто, подобно тени, мог наблюдать за каждым её шагом, за каждым вздохом. Мысль о том, что Локсли мог опутать не только передвижения, но и общение, мысли, крошечные островки свободы, вызывала приступ ледяной, стискивающей горло тошноты. Нет, ей нужен был обходной путь. Тихий, призрачный, не оставляющий явного следа, как путь кошки на мокром асфальте. Свон уже сделала шаг в сторону тусклой вывески канцелярской лавки, но её взгляд, отточенный годами наблюдений, скользнул по площади и зацепился за грязный, бело-синий грузовой фургон, бесцеремонно припаркованный у неприметного чёрного входа мэрии, того самого, что использовался для служебных нужд и вывоза мусора. Водитель в помятой синей униформе, с лицом, выражавшим лишь скуку и вечную усталость, как раз с ленцой открывал задние двери, с грохотом выкатывая тележку, доверху заставленную прозрачными бутылями с питьевой водой. Идея, острая и законченная, как отточенный клинок, возникла в её сознании мгновенно, ослепительной вспышкой в кромешной тьме её нерешительности. Не дав себе времени на сомнения, она быстрыми шагами подошла к водителю, заставив своё лицо стать маской абсолютной, почти официальной нейтральности. – Здравствуйте, помощь нужна? – прозвучал её голос, ровный, уверенный, с лёгкой, начальственной хрипотцой, не допускающей возражений. Водитель, уставший и глубоко равнодушный ко всему на свете, кроме скорейшего окончания своего маршрута, лишь пожал мясистыми плечами и буркнул, не глядя на неё: – Делайте что хотите, лишь бы груз помогли донести. Там, в подсобке, всё поставить надо. Схватив два тяжёлых, прохладных бутыля, от которых немели пальцы, Свон прошла за ним в зияющую чёрную пасть служебного входа. Они ступили в полутемный, узкий коридор, пахнущий едкой химией чистящих средств, остывшим кофе и пылью, въевшейся в старые стены. Она знала, что у них есть буквально минуты, несколько драгоценных вдохов, пока этот коридор был пуст. Пока водитель, кряхтя, возился с накладной у двери в подсобное помещение, бормоча что-то себе под нос, женщина, прижавшись спиной к шершавой стене, рывком выдернула из кармана джинсов смятый клочок бумаги – старый чек – и обломок карандаша. Прижав листок к стене, она быстро, почти неразборчиво, выцарапала три строчки, каждая буква в которых была криком отчаяния: «Кладовая. Через 20 мин. С.В.» Подпись была до безобразия проста, аскетична – всего две инициалы, две одинокие буквы, но Реджина должна была понять. Дверь в приёмную, ведущую в кабинет мэра, была приоткрыта на несколько сантиметров, из щели лился тусклый электрический свет. Секретаря за его идеально чистым столом не было – видимо, отошла по своим делам. Сердце заколотилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Сделав вид, что поправляет непослушный бутыль, она метнулась к массивному дубовому столу и, одним плавным, отработанным движением, сунула смятый, тёплый от ладони листок под край массивного кожаного подносчика для входящих бумаг, туда, в узкую щель, где он был почти невидим, но где его обязательно, рано или поздно, найдут при ежедневном, тщательном разборе документов. Затем она так же быстро, как и появилась, ретировалась назад, в коридор, помогла водителю расставить оставшиеся бутыли в глухой, пахнущей сыростью подсобке и, кивнув ему на прощание,осталась в помещении. *** Её кабинет в мэрии, этот некогда блистающий оплот её безраздельной власти, место, откуда она управляла судьбами и повелевала людьми, теперь казался ей роскошной, изощрённо обставленной тюрьмой. Позолоченные ручки на массивных дверях, тёмное, отполированное до зеркального блеска дерево гигантского стола, строгие, надменные портреты предшественников в золочёных рамах на стенах – всё это, некогда бывшее символами могущества, теперь давило на неё невыносимым, молчаливым укором, постоянным напоминанием о том, как низко она пала. Воздух в кабинете был густым, спёртым, тяжёлым; он пах дорогими, почти некурящимися теперь сигарами, старыми фолиантами в кожаном переплёте и едким, липким страхом, который она тщательно, с отчаянным усилием воли, скрывала ото всех, включая самое себя. Робин Локсли. Его имя, словно ядовитый миазм, витало в пространстве кабинета, незримое, но физически ощутимое, как запах озона, предвещающий неминуемую, разрушительную грозу. Он не сидел с ней в кабинете с утра до вечера – нет, это было бы слишком просто, слишком примитивно, слишком откровенно. Его контроль был тоньше, изощрённее, он был соткан из паутины намёков, незримого давления и психологических уколов. Внезапные, всегда «случайные» визиты в самый неподходящий момент. «Нечаянные» встречи в пустом коридоре, когда он возникал будто из ниоткуда. Лёгкие, почти незаметные, но оттого ещё более пронзительные прикосновения к её локтю, к спине, к предплечью – прикосновения, от которых по её коже бежали ледяные, противные мурашки, а внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Его улыбка – всегда ослепительная, безупречно отрепетированная, но никогда не доходившая до глаз, которые оставались холодными, пустыми и пронзительными, как гладь озёр в безлунную, морозную ночь. Он был её личной, неотступной тенью,персональным призраком, и каждое утро, просыпаясь в своей огромной, холодной постели, она чувствовала его незримое, удушающее присутствие где-то рядом, за стенами её собственного дома, за дверью её кабинета, в самом воздухе, которым она дышала. Она сидела за своим массивным, похожим на ящик столом, бесцельно, почти механически перебирая кипу безразличных бумаг. Её взгляд, обычно такой острый и цепкий, скользил по ровным строчкам официальных отчётов и прошений, не цепляясь за смысл, не вникая в суть. Внутри неё была лишь одна сплошная, оглушающая, всепоглощающая пустота, изредка прерываемая острыми, как нож, уколами боли при мысли о Генри. Сын… её мальчик, её единственный свет. Он стал таким тихим, таким отстранённым, таким не по-детски серьёзным. Он чувствовал её подавленный, животный страх, впитывал его, как губка, всей своей чуткой детской душой, и невольно отстранялся, не в силах понять причину, но инстинктивно, как любое живое существо, пытаясь защититься от этого тлетворного излучения ужаса. И Эмма. Мысль о блондинке возникала в её сознании непрошено, незвано, как внезапный, мучительный спазм где-то глубоко под сердцем. Неделя. Целая вечность молчания. После всего, что произошло в этом самом проклятом кабинете, после её унизительной, сокрушительной, вырвавшейся из самых глубин мольбы… «Я не вынесу, если ты сейчас уйдёшь». Эти слова, эти подобранные ею самой слова, жгли изнутри, унижали и терзали сильнее, чем любая публичная порка. Она выставила напоказ свою нагую уязвимость, свою сломленность, свою человеческую слабость, Свон просто ушла. Дверь кабинета бесшумно приоткрылась, и внутрь, словно серая мышь, проскользнула её секретарь, женщина с лицом, напоминающим переплетённую бухгалтерскую книгу, и с вечной, немой укоризной в потухших глазах. Она вошла, неся новую стопку документов, пахнущих свежей типографской краской и официальной бездушностью. Мэр, не отрывая взгляда от окна, лишь едва заметно кивнула, не удостоив женщину взглядом. Ким, привыкшая к такому обращению, беззвучно подошла к столу и с отточенными, автоматическими движениями начала аккуратно раскладывать бумаги в кожаном подносчике для входящих документов. Её костлявые, бледные пальцы с коротко остриженными ногтями на мгновение замешкались, поправляя уже лежавшие там листы, выравнивая невидимые глазу неровности. Именно в этот миг взгляд Реджины, бесцельно блуждавший по полированной, тёмной поверхности стола, скользнул по краю подносчика и зацепился за крошечный, почти невидимый уголок чего-то чужеродного, инородного, не вписывающегося в строгий канцелярский порядок. Что-то белое, смятое, явно не официальный бланк, застрявшее в узкой, почти незаметной щели между самой подставкой и её деревянным дном. Сердце на мгновение замерло в груди, словно превратившись в комок льда, а затем забилось с такой бешеной, неистовой силой, что в ушах у неё зазвенело, а в висках застучали молоточки. Это не было похоже ни на один из известных ей документов. – Всё, мисс Миллс, – проговорила Ким своим безжизненным, монотонным голосом и так же бесшумно удалилась, мягко прикрыв за собой тяжёлую дверь. Брюнетка осталась одна. Сидела не двигаясь, прислушиваясь к тому, как звук шагов секретаря затихал в гулкой глубине коридора, пока, наконец, не растворился в полной, давящей тишине. Потом, движением, в котором было гораздо больше страха, чем надежды, она медленно, почти нехотя, протянула руку. Её пальцы, всегда такие твёрдые, уверенные и властные, теперь предательски дрожали, когда она с почти болезненной осторожностью извлекала из щели маленький, мятый, невзрачный клочок бумаги. Чековая лента, явно вырванная из какой-то кассовой книги. Она перевернула его. На обороте, нацарапанные простым карандашом, торопливые, угловатые, намеренно безличные буквы слагались в три короткие, но оглушительные по смыслу строчки: «Кладовая. Через 20 мин. С.В.» Она прочла эти слова один раз, другой, третий, пока они не начали плясать у неё перед глазами. Инициалы «С.В.» ударили в виски с такой силой, что у неё потемнело в глазах. Свон. Только она, эта проклятая, непредсказуемая блондинка, могла быть настолько лаконичной, настолько скупой на слова, настолько… опасной в своей обманчивой простоте. Это была не просьба. Не предложение. Это был приказ. Вызов, брошенный прямо в лицо. И через двадцать минут. Прямо здесь, в самом сердце её же логова, в стенах, которые должны были быть её крепостью, а стали клеткой. Паника, острая, примитивная, чисто животная, накатила на неё тяжёлой, удушающей волной, смывая все остальные мысли и чувства. Он может быть где угодно. Он может увидеть. Может последовать за ней по пятам. Может уже ждать её в той самой кладовой с своей мёртвой, стеклянной улыбкой… Но под этой волной слепого, парализующего страха, гораздо глубже, в самых потаённых, самых защищённых глубинах её израненной души, что-то дрогнуло, шевельнулось и с огромным усилием выпрямилось. Что-то твёрдое и несгибаемое, что всю прошлую неделю прозябало в страхе и отчаянии, подавленное грузом унижения. Это был не просто страх. Это был шанс. Соломинка, отчаянно брошенная в бушующее, тёмное море её одиночества. Эмма нашла способ. Рискнула. Пришла. Миллс медленно, как во сне, поднялась с кресла. Ноги были ватными, непослушными, они едва держали её. Она сделала несколько неуверенных шагов к огромному панорамному окну, отодвинула тяжёлую, бархатную портьеру, впуская в комнату тусклый, серый свет хмурого дня. Площадь внизу была почти пуста, безжизненна. Ничего подозрительного. Ни его длинного, тёмного, как сама ночь, седана, ни его самого, высокого и подтянутого, в своём безупречном костюме. Но она знала – он мог наблюдать откуда-то ещё. Из-за угла. Из окна противоположного здания. Он всегда наблюдал. Всегда. Бросила взгляд на массивные настенные часы с тихо тикающим маятником. С момента обнаружения записки прошло уже пять минут. Пятнадцать осталось. Пятнадцать минут до точки невозврата. Ей нужно было идти. Сейчас. Немедленно. Пока она не передумала. Пока страх не сковал конечности окончательно, не парализовал волю. Путь до кладовой, расположенной в самом дальнем, глухом конце служебного коридора, занял меньше минуты, но показался ей бесконечным. Каждый её шаг отдавался в собственных ушах оглушительным, предательским стуком каблуков по каменным плитам пола. Ей казалось, что из-за каждой тёмной, полированной двери, мимо которой она проходила, вот-вот появится он. С его мёртвой, застывшей улыбкой и живыми, всевидящими, пронзающими насквозь глазами. Дверь в кладовую, как и предполагалось, была не заперта. Она толкнула её, и тяжёлая деревянная створка с тихим, скрипучим вздохом отворилась, впуская в полумрак, густо пахнущий пылью веков, старыми, выцветшими чернилами, сыростью и затхлостью забвения. Она шагнула внутрь и тут же прислонилась спиной к прохладной, шершавой поверхности стены, пытаясь перевести сбившееся, прерывистое дыхание. Сердце колотилось где-то высоко в горле, бешеным, неровным барабанным боем, отдававшимся болью в висках. И тут, из самых тёмных, непроглядных глубин помещения, из-за высоких, заставленных папками и канцелярским хламом стеллажей, послышался тихий, низкий, до боли знакомый голос, от которого по её спине пробежал ледяной, неконтролируемый холодок. – Вы одна? Брюнетка вздрогнула всем телом, едва сдержав внезапный, рвущийся из горла крик. Из сгустившейся тени медленно, словно материализуясь из самого мрака, отделилась высокая, худая, но от этого не менее внушительная фигура. Эмма Свон. Она стояла, засунув руки в карманы своей простой, тёмной куртки, её лицо в полумраке казалось бледным, почти прозрачным маской, а во взгляде, устремлённом на Реджину, читалась та же усталая, но несгибаемая решимость, что и в тот роковой день их последней встречи. – Да, – выдохнула женщина, и её собственный голос прозвучал хрипло, несвободно, разорвав давящую тишину. – Кажется… да. Они стояли и молча смотрели друг на друга через несколько футов пыльного, пропитанного запахом старой бумаги пространства. Неделя мучительного молчания и вынужденной разлуки висела между ними тяжёлым, невысказанным, но ощутимым грузом, создавая невидимую, но прочную стену. – Зачем? – наконец, с огромным усилием, проговорила Реджина, и в этом одном-единственном слове сплелись в тугой клубок и немой страх, и слабая, трепетная надежда, и непрошеное, стыдное облегчение от того, что Эмма здесь, рядом, в нескольких шагах. – Зачем ты здесь? Это чистое безумие. Бессмысленный риск. Если он узнает… если он хоть что-то заподозрит… – Он и есть причина, по которой я здесь, – резко, без обиняков, отрезала Свон. Её голос был низким, ровным, металлически твёрдым, в нём не осталось и тени той прежней, сбивающей с толку мягкости. Это был голос следователя, привыкшего иметь дело с самыми тёмными проявлениями человеческой натуры. – Руби видела вас вместе в закусочной. Она, со своей простодушной болтливостью, рассказала мне, как вы вздрогнули, как от удара током, когда он к вам прикоснулся, чтобы пропустить вперёд. Реджина почувствовала, как по её щекам разливается жгучий, унизительный румянец стыда. Так её немое, животное унижение видели со стороны. Так его описали, пересказали, сделали достоянием чужих глаз и ушей. – Это не твоё дело, мисс Свон, – попыталась она отгородиться привычной, отработанной, ледяной холодностью, но даже её собственный слух уловил предательскую, дрожащую трещину в голосе, выдавшую всю глубину отчаяния. – Сейчас — это моё дело, – безжалостно парировала Эмма, делая короткий, решительный шаг вперёд. Её глаза, пронзительные и ясные даже в полумраке, сузились, изучая Реджину с безжалостной пристальностью. – Он вас контролирует. Я не знаю пока, как именно и почему, но я вижу результат, вижу его воочию. Выглядите просто ужасно. Как выжатый лимон. Как призрак. Это простое, жестоко откровенное замечание больно кольнуло её, достигнув самых незащищённых глубин. Оно одним махом снесло все её хрупкие, возведённые за неделю защитные барьеры, обнажив незаживающую, кровоточащую рану. – Что ты хочешь от меня? – прошептала она, бессильно опуская взгляд, не в силах больше выдерживать этот испепеляющий, аналитический взгляд. – Ради чего ты здесь? – Хотела убедиться, что вы в безопасности. И потому что я нашла кое-что в лесу, – голос Эммы стал ещё тише, но от этого каждое произнесённое слово приобрело ещё больший, зловещий вес. – Не оленя, как тогда. Лосиху. Взрослую, сильную, здоровую самку. Её не просто убили ради забавы или мяса. Её… ритуально казнили. Зверски, с нечеловеческой жестокостью. Выпотрошили заживо. Аккуратно, с почти хирургической точностью разложили внутренности по определённой, кощунственной схеме. И её нерождённого, уже почти сформировавшегося детёныша положили в самый центр этой адской композиции, как венец всего творения. Реджина невольно содрогнулась, её воображение, против воли, нарисовало эту леденящую душу, отвратительную картину. Жестокость, холодная, расчётливая, стоящая за этими лаконичными словами, была столь чудовищной, что не укладывалась в голове. – Снова? – выдавила она, с трудом заставляя свои голосовые связки работать. – Это сейчас не главное, я разберусь с этим. Сейчас вам надо беречь себя и Генри. – Что же мне делать? – этот вопрос, полный отчаянной, почти детской беспомощности, вырвался у неё сам собой, сорвавшись с губ тихим, надтреснутым шёпотом. Свон смотрела на неё, и в её обычно твёрдом, непроницаемом взгляде на мгновение мелькнуло что-то неуловимо похожее на боль, на сострадание. – Держаться, – сказала она твёрдо. – Изо всех сил. Не провоцировать его. Не показывать свой страх. И… доверять мне. Хотя бы в этом, самом главном. Я не могу быть рядом с вами открыто, не могу защищать вас явно. Но знайте – я здесь. Я не ушла. Я работаю над этим. Я роюсь в прошлом, ищу нити. Сказав это, она резко развернулась, чтобы уйти, её фигура уже растворялась в тени у двери. – Эмма, – имя, полное немой мольбы и невысказанной благодарности, сорвалось с губ Реджины прежде, чем она успела обдумать это, прежде, чем смогла остановить себя. Та замерла на пороге, обернувшись, её худой, но сильный силуэт чётко вырисовывался на фоне узкой, светящейся щели приоткрытой двери. – Спасибо, – прошептала Миллс, и в этом одном слове был весь страх, всё одиночество и та крошечная, опасная искра надежды, что Эмма снова зажгла в её душе. Это было всё, что она могла сказать. Всё, на что хватило сил и мужества. Блондинка кивнула, коротко, почти небрежно, и её кивок был полон скрытого смысла. Затем она бесшумно, как призрак, скользнула в тёмный коридор, и дверь за ней так же тихо закрылась, не издав ни звука. Брюнетка осталась одна в пыльной, пропитанной запахом забвения кладовой, прислонившись горячим лбом к прохладной, шершавой поверхности старого деревянного стеллажа. Воздух вокруг снова стал спёртым, тяжёлым, густым, но теперь в нём витало не только гнетущее отчаяние. *** Возвращение домой из мэрии стало для Реджины мучительным переходом из одной тюрьмы в другую, возможно, даже более страшную. Каждый шаг по тротуару, каждый вздох холодного вечернего воздуха отдавался в ней тревожным эхом. Слова Эммы, нарисовавшие чудовищные картины лесного кошмара, смешивались с воспоминанием о её собственном, притихшем ужасе в пыльной кладовой. Когда её каблуки отстучали по мраморным ступеням парадного входа, а рука сама потянулась к тяжёлой дубовой двери, её охватило странное, двойственное чувство. С одной стороны – леденящий душу страх. С другой – почти истерическое желание увидеть Генри, прижать его к себе, вдохнуть знакомый запах детских волос и хоть на мгновение почувствовать себя в безопасности. Его присутствие было единственным светом в этом наступающем мраке. Она вошла в прихожую. Дом встретил её гробовой тишиной. Не было слышно ни весёлых возгласов сына, ни гулкого топота его ног по лестнице. Только тяжёлое, гулкое молчание, нарушаемое тиканьем напольных часов в гостиной. Воздух был густым и спёртым, с непривычной, едкой нотой – запахом дорогого, но перегаженного виски и чего-то ещё, какого-то тёмного, тревожного феромона ярости. – Генри? – позвала она, и её голос, обычно такой властный и звонкий, прозвучал слабо и неуверенно, затерявшись в пустоте огромного холла. Ответ пришёл не оттуда, куда она надеялась. Из гостиной, из полумрака, где в кресле у камина, должно быть, сидел кто-то, донёсся низкий, хриплый, узнаваемый до боли голос. Голос, лишённый привычной сладковатой обволакивающей тембра, теперь он был грубым и резким, как скрежет стекла. – Его нет дома, – проговорил Робин Локсли. – Остался ночевать у этого… своего приятеля. Как его там… Никола. Оставил тебе записку на кухне. Маленький, независимый мужчина. Совсем как мать. Мэр замерла на пороге гостиной, её пальцы сжали ремешок сумки так, что кожа затрещала. Он сидел в её кресле, в её гостиной, в полумраке. Высокий бокал с тёмно-рубиновой жидкостью в его руке казался каплей крови в сгущающихся сумерках. Осанка его, всегда безупречно прямая, теперь была расслабленной, почти развязной. И от него, от всего его существа, исходила волна тяжёлой, неконтролируемой агрессии. – Я… я пойду наверх, – тихо сказала она, поворачиваясь к лестнице. Инстинкт самосохранения кричал ей бежать, укрыться, спрятаться за замком в своей спальне. – Нет, – его голос прозвучал как щелчок бича, резко и властно. – Останься. Мы должны поговорить. О твоей… сегодняшней встрече. Сердце упало и замерло где-то в районе пяток. Лёд пробежал по спине. Он знал. Каким-то образом он уже знал. – Я не понимаю, о чём ты, – выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно, но внутри всё сжалось в один сплошной, болезненный комок страха. Он медленно, с преувеличенной неспешностью, поднялся с кресла. Его движения были чуть менее отточенными, чем обычно, выдавшими изрядную долю выпитого. Он подошёл к ней, и его тень накрыла её целиком. – Не понимаешь? – он фальшиво удивлённо приподнял брови, но в его глазах, обычно таких холодных и пустых, теперь плясали злые, пьяные огоньки. – Ну, так я помогу тебе понять, моя дорогая. Около четырёх часов дня. Служебный коридор. Пыльная кладовая, пахнущая мышами и старыми бумагами. И… гостья. Нежданная. Очень нежеланная. Блондинка. Лесничая. Та самая, которую я так просил тебя забыть. Он знал каждую деталь. У неё перехватило дыхание. Она почувствовала, как пол уходит из-под ног. Он видел. Или кто-то видел для него. Она была под колпаком. Всегда была. – Это… это было случайностью, – прошептала она, отступая на шаг, но её спина упёрлась в косяк двери. – Она принесла документы… – НЕ ВРИ МНЕ! – его рёв оглушил её, прокатился по всему дому, заставив вздрогнуть хрустальные подвески люстры. Его лицо, обычно такое безупречное и спокойное, исказила гримаса чистой, неприкрытой ярости. Все маски галантного кавалера были сброшены в одно мгновение, обнажив то, что скрывалось – дикое, неконтролируемое чудовище. – Ты думаешь, я слепой? Ты думаешь, я не вижу, как ты вся замираешь, когда слышишь её имя? Как в твоих глазах вспыхивает этот жалкий огонёк надежды? Я всё вижу, Реджина! Я ВИЖУ! Он был прямо перед ней, дыша ей в лицо тяжёлым, перегаренным воздухом. Его глаза горели безумием. – Я просил тебя лишь об одном! – он продолжал орать, его слюна брызгала ей в лицо. – Забыть её! Вычеркнуть! А ты… ты встречаешься с ней за спиной! В доме МОЕГО друга! Ты предаёшь его память с этой… с этой грязной полицейской шлюхой! Последние слова он прошипел с такой ненавистью, что Реджина невольно зажмурилась. И в этот миг её щёку пронзила ослепительная, жгучая боль. Удар был стремительным, резким, полным презрительной силы. Её голова дёрнулась назад, ударившись о дверной косяк. В ушах зазвенело, мир на мгновение поплыл перед глазами, окрасившись в багровые тона. Она прижала ладонь к пылающей щеке, не в силах поверить в происходящее. Он ударил её. Он поднял на неё руку. Но прежде чем шок успел перерасти в панику или ярость, произошла новая, столь же стремительная метаморфоза. Ярость в его глазах погасла, сменившись паникой, почти ужасом. Он отшатнулся, глядя на свою собственную руку, будто увидел на ней что-то отвратительное. – Реджина… прости, я… – его голос дрожал, он был снова тем «обаятельным» Робином, но теперь его обаяние казалось жалкой, отвратительной маской. – Я не хотел… Клянусь, я не хотел! Это вино… и эта… эта твоя ошибка! Я не контролировал себя! Прости меня, дорогая, прости! Он потянулся к ней, чтобы прикоснуться, обнять, возможно, даже упасть на колени. Его лицо искажала гримаса искреннего, казалось бы, раскаяния. И именно это – этот мгновенный переход от животной ярости к жалкому самоуничижению – стало для неё последней каплей. Это была не просто вспышка гнева. Это была демонстрация полной власти над ней. Он мог ударить её, а затем тут же начать извиняться, ожидая прощения. Он играл с ней, как кошка с мышью. В этот миг все её страхи, вся униженность, вся накопленная за недели боль и ярость нашли выход в одном-единственном, кристально ясном решении. Она отпрянула от его протянутой руки, как от огня. Её глаза, полные слёз боли и унижения, встретились с его взглядом. И в них не было ни страха, ни покорности. Только холодная, безжалостная решимость. – Не прикасайся ко мне, – её голос прозвучал тихо, но с такой стальной силой, что он замер на месте. – Никогда больше. Она резко развернулась, не оглядываясь, не слушая его бормотания и мольбы. Не побежала – пошла. Твёрдыми, отчётливыми шагами, гордо расправив плечи, как и подобает мэру Сторибрука. Прошла через прихожую, мимо его тщетно протянутых рук, мимо его жалких оправданий, и вышла за дверь своего дома, в наступающие сумерки. Холодный ночной воздух обжёг её разгорячённое лицо, но он был сладок, как глоток свободы. Она шла, не оглядываясь, не позволяя себе ни на секунду усомниться в правильности своего решения. Её каблуки отстукивали по асфальту чёткий, безжалостный ритм, заглушавший отдалённый, навязчивый звон в ушах. Левая щека пылала огнём, и она чувствовала, как под кожей наливается знакомый, унизительный жар будущего синяка. Но физическая боль была ничто по сравнению с леденящим ужасом, прозрением и яростью, что клокотали у неё внутри. Он ударил её. Робин Локсли. Тот самый человек, что несколько недель играл роль галантного, обходительного джентльмена, сорвал маску и показал своё истинное лицо. И это лицо было лицом манипулятора. Но даже не удар был самым страшным. Самым ужасным была эта мгновенная, жалкая метаморфоза – переход от бешеной ярости к притворному, подобострастному раскаянию. Этот контраст показал ей всю глубину его лжи, всю изощрённость его игры. Он не просто сорвался. Он продемонстрировал власть. Власть ударить и власть «простить», ожидая, что она примет и то, и другое. Она дошла до гаража, её пальцы дрожали, когда она вставляла ключ в замок тяжёлых ворот. Металл скрипнул, открывая взгляду её чёрный, отполированный до зеркального блеска автомобиль – символ статуса, власти, контроля. Теперь он становился символом бегства. Спасения. Женщина упала на прохладную кожаную обивку водительского сиденья, и дверь захлопнулась с глухим, изолирующим стуком, отсекая её от того мира, где он существовал. Тишина салона была оглушительной. Только её собственное прерывистое, сдавленное дыхание нарушало её. Она провела пальцами по пылающей щеке, затем резко, почти с яростью, повернула ключ в замке зажигания. Двигатель ожил с низким, мощным рычанием, который отозвался в собственной груди. Она положила ладони на прохладную кожу руля, чувствуя его знакомые изгибы. Этот автомобиль, эта машина, была продолжением её воли. И сейчас её воля была едина и проста: бежать. Бежать от лжи, от насилия, от этого удушающего контроля. Но куда? Вопрос повис в воздухе, наполненном запахом кожи и дорогого парфюма. Отель? Нет, он найдёт. И тогда, как единственная путеводная звезда в кромешной тьме, в её сознании всплыл образ. Образ хижины из грубых брёвен, затерянной в глубине леса. Образ одинокой фигуры в дверном проёме, с кружкой в руках и усталой решимостью в глазах. Эмма Свон. «Доверься мне», – сказала она. Всего два слова, брошенные в полумраке пыльной кладовки. И сейчас, сидя в машине с окровавленной губой и горящей щекой, Реджина поняла, что другого выбора у неё просто нет. Довериться – или сломаться. Она резко включила фары, и два ярких луча пронзили густые сумерки, выхватывая из тьмы мокрый асфальт и спящие дома. Затем она тронула с места, и автомобиль плавно и бесшумно покатился вперёд, покидая её идеальный, выстроенный с таким трудом мир. Она не ехала по городу – бежала сквозь него. Улицы мелькали за окном, как кадры из чужого кино. Вот освещённые витрины закусочной . Вот тёмный фасад здания мэрии, где она когда-то правила, а теперь была лишь пленницей. Вот поворот к дому шерифа, мимо которого она проехала, даже не сбавив скорости. И вот, наконец, край города. Асфальт сменился гравийкой, фонари остались позади, и впереди её встретила лишь непроглядная, живая тьма леса. Она въехала под сень вековых деревьев, и казалось, будто сама природа поглотила её, укрыла от посторонних глаз. Дорога вилась змеёй, узкая и плохо различимая. Ветки хлестали по лобовому стеклу, словно пытаясь остановить, предупредить об опасности. Но она давила на газ, чувствуя, как адреналин гонит кровь по венам быстрее. Она не думала о том, что скажет. Не думала о том, как будет выглядеть – мэр города, разбитая, с синяком на лице, прибежавшая в середине ночи к лесничей, с которой у неё были… какие? Сложные, незавершённые, болезненные отношения. Она думала только об одном – о необходимости добраться до того места, за тем порогом, где, как она отчаянно надеялась, её больше не будут бить, не будут лгать ей, не будут играть её чувствами. Впереди, в глубине лесной чащи, показался тусклый, жёлтый огонёк. Одинокий, но такой тёплый и живой в этой всепоглощающей тьме. Хижина. Миллс свернула на утоптанную площадку перед домом и резко, почти с отчаянием, выжала педаль тормоза. Машина остановилась, и тишина снова навалилась на неё, на этот раз нарушаемая лишь стрекотом цикад и отдалённым воем ветра в кронах сосен. Она сидела, не двигаясь, глядя на тёмный силуэт хижины. В одном из окон мелькнула тень. Кто-то внутри подошёл к окну, чтобы посмотреть на нежданного гостя. И тогда Реджина выключила двигатель. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, её пальцы разжали руль. Она была здесь. На краю света. У порога единственного человека, который видел её сломленной и, несмотря ни на что, предложил помощь. Не давая себе времени передумать, она открыла дверь и вышла в холодную, пахнущую хвоей и влажной землёй ночь. Её каблуки утопали в мягкой хвое, когда она делала первые шаги к крыльцу, к той двери, за которой, она знала, её ждало либо спасение, либо окончательное крушение всех надежд. Но сейчас это не имело значения. Потому что позади оставалось нечто гораздо более страшное.
