Nuestro mundo es cruel, pero al mismo tiempo tan hermoso.

      

Глава 33. Рифт

             Жёлтый «Жук» рванул с места у особняка Миллс, оставив позади сюрреалистичную картину: прикованного к бамперу Локсли, открытую дверь чёрного «Мерседеса» и туман, жадно поглощавший детали. Эмма одной рукой крутила руль, выруливая на главную дорогу, другой нащупывала в кармане куртки телефон. Её пальцы, липкие от смеси дождя и засохшей крови, с трудом находили кнопки.              – Звонишь ему? – с надрывом выдохнула Реджина, всё ещё сжатая в комок на пассажирском сиденье, её взгляд метнулся к телефону с животной, неразборчивой надеждой. – Генри?              – Нет, – коротко бросила Свон, уже набирая сохранённый номер. – FBI.              Гудки прозвучали один, два раза. Каждый – удар сердца. Потом щелчок, и в трубке раздался низкий, напряжённый голос, который она узнала сразу – Миллер.              – Свон. Говори. Мы на въезде в город. Спецгрупа. Где вы?              – Слушайте внимательно, – её голос звучал хрипло, но чётко, перекрывая вой мотора и дождь. – Я нашла логово. Подвал под питомником «Сторибрук Пэтс». Там всё. Архив. Фотографии жертв «Южного Берега». Органы в банках. Вся схема. Локсли – заказчик, я это подтвердила. Он сейчас прикован к своей машине на территории особняка мэра Миллс. Берите его.              На другом конце провода на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь помехами. – Повтори. Прикован?              – Неважно! – рявкнула Эмма, сворачивая на лесную дорогу, ведущую на восток. «Жук» подпрыгнул на кочке. – Слушайте дальше. Грейсон в движении. Он планирует бойню. Цель, возможно, школа, но это неточно. Он взял с собой снайперскую винтовку. Я выяснила его возможное местонахождение. Старые шахты «Гленвуд», заброшенный рудник на восточной окраине. Там, по словам Локсли, он устроил что-то вроде камеры или позиции.              Она слышала, как Миллер что-то быстро говорит кому-то рядом, отдаёт приказы.              – Свон, не делай ничего сама, – его голос стал жёстким. – Держите позицию, наблюдайте. Мы едем. Примерное время подхода…              – НЕТ ВРЕМЕНИ! – крикнула она, и в её голосе прорвалось всё: и ярость, и ужас, который она сдерживала для Реджины. – У него там мальчик! Сын мэра Миллс! Генри! Он пропал сегодня, и всё сходится! Грейсон взял его! Я уже в пути к шахтам. Высылайте своих, но через шерифа! Шериф Грэм! Он местный, он должен знать эти места или сможет быстро найти проводника! Пусть ведёт ваших! Скажите ему… скажите, что это похищение. Что похититель вооружён и крайне опасен. Что нужны люди, знающие шахты. И скорая. На всякий случай.              Она выдохнула, чувствуя, как горло перехватывает. Миллс рядом зашлась в новом приступе рыданий, услышав подтверждение своих худших опасений из её уст.              – Свон, ты нарушаешь процедуру, ты… – начал Миллер.              – ЧЁРТА С ДВА С ПРОЦЕДУРОЙ! – проревела в трубку. – Процедура оставила трёх мальчиков в Бостоне с разрезанными животами! Я не оставлю ещё одного! Делайте, как я говорю! Координаты шахт есть на любой карте. Встречаемся там.              Резко бросила телефон на пассажирское сиденье. Он отскочил от колен Реджины. Та даже не пошевелилась, просто продолжала смотреть в никуда, её тело била мелкая дрожь.              Именно в этот момент «Жук», уже мчавшийся по промокшей, извилистой лесной дороге, на полной скорости влетел в глубокую лужу. Грязная вода фонтаном обрушилась на лобовое стекло, и на секунду мир исчез. Эмма инстинктивно выжала сцепление, сбросила газ, чувствуя, как колёса теряют сцепление. Машину повело.              – А-а-а! – вскрикнула брюнетка, вцепившись в ручку над дверью.              Свон крутанула руль в сторону заноса, её движения были резкими, но выверенными годами экстремального вождения по бостонским улицам. «Жук» вильнул, выбросил из лучины фонтан брызг и выровнялся, продолжив неистовый бег.              После этого короткого, но интенсивного эпизода тишины в салоне не осталось. Её заполнил настоящий ад звуков. Рёв двигателя, работающего на пределе, сливался со свистом ветра, пробивавшегося в щели, и оглушительной барабанной дробью дождя по крыше. Но поверх этой механической симфонии нарастали другие, живые звуки, рвущие душу на части.              На заднем сиденье Кексик, доведённый до исступления резкими манёврами, незнакомыми запахами страха и отчаяния, непрестанно скулил. Его тихое, жалобное поскуливание быстро перешло в пронзительный, истеричный лай. Он метался по сиденью, царапая когтями обивку, пытаясь найти точку опоры в этом несущемся крене спасения и ужаса.              Но самый невыносимый, самый раздирающий звук исходил от Миллс. Её первоначальная, сдавленная паника, вырвавшаяся на пороге её же дома, теперь трансформировалась в нечто большее, почти физически осязаемое. Она не плакала – она задыхалась. Рыдания сотрясали её тело, вырываясь наружу хриплыми, разорванными всхлипами, которые, казалось, рвут ткани её горла. Слёзы лились беспрестанно, размазывая остатки безупречного макияжа по щекам, смешиваясь с каплями дождя, стекавшим с её волос. Лицо, всегда такое собранное и холодное, теперь было трагической маской чистого, неконтролируемого отчаяния.              – Объясни мне! – выкрикнула она сквозь этот ураган рыданий, внезапно набросившись на блондинку. Её мокрая, дрожащая рука впилась в рукав кожаной куртки, пальцы с такой силой вцепились в ткань, что ногти побелели. – Ради всего святого, Эмма, что происходит?! Кто этот человек? Почему ты… – её взгляд упал на тёмные, ржавые пятна на куртке, и она ахнула, – почему Робин был в крови? Почему он сказал про Генри?! ОБЪЯСНИ! СКАЖИ МНЕ ПРАВДУ!              Последние слова сорвались на крик, полный такой невыносимой боли и растерянности, что у блондинки, несмотря на всю её собственную ярость, холодный расчёт и адреналин, сжалось сердце. Она понимала. Понимала каждую трещину в этом голосе, каждую судорогу в этих пальцах. Это был первобытный крик матери, чей мир, выстроенный с таким трудом, рухнул в одно мгновение, оставив под ногами не землю, а зияющую, чёрную пропасть неизвестности.              – Реджина, слушай меня, – начала Эмма, стараясь говорить как можно спокойнее, но её собственный голос звучал неестественно напряжённо, срываясь на рёве перегруженного мотора. – Сейчас нельзя. Ты должна взять себя в руки. Собраться. Для него. Для Генри. Ему нужна твоя голова, а не слёзы.              – ВЗЯТЬ СЕБЯ В РУКИ?! – завопила брюнетка, и в её крике звенела уже настоящая, клиническая истерика. Она отпустила рукав и ударила кулаком по пластику приборной панели с такой силой, что та треснула. – МОЕГО СЫНА НЕТ! ЕГО ПОХИТИЛИ! И ТЫ… ТЫ ВЕЗЁШЬ МЕНЯ БОГ ЗНАЕТ КУДА, В КРОВИ, С ПРИКОВАННЫМ РОБИНОМ В МОЁМ САДУ! КАК Я МОГУ ВЗЯТЬ СЕБЯ В РУКИ?! КАК?! ТЫ СКАЖИ МНЕ КАК!              Она снова схватила девушку , теперь уже за плечо, и стала трясти её, не со зла, а от полного, абсолютного бессилия. – Скажи мне правду! Всю! Сейчас же! Или я… я выпрыгну из этой машины! Клянусь, выпрыгну!              «Жук» резко дёрнулся на очередной кочке, выбоине, скрытой водой. Колёса на миг потеряли сцепление, и машина, вильнув, чуть не выскочила на размокшую обочину, где ждал обрыв в промоину. Эмма, не отпуская руля, резко дёрнула его на себя, одновременно сбрасывая газ. Шины завыли, цепляясь за гравий, и «Жук», описав небольшую дугу, вернулся на колею. Адреналин ударил в виски, холодной, ясной волной. Нельзя было. Ни за что нельзя было терять контроль. Ни над машиной. Ни над этой сломленной женщиной рядом. Ни над ситуацией, которая катилась в тартарары.              – Хорошо! – рявкнула она, и её голос, низкий и хриплый, на мгновение перекрыл и рёв мотора, и материнский плач. – Хорошо, Миллс Ты хочешь правду? Она ужасна. Она настолько хуже всего, что ты можешь представить, что твой разум будет отказываться её принимать. Но ты должна её услышать. Прямо сейчас. И ты должна быть сильной. Не для себя. Для него. Потому что эта правда – единственное, что может дать нам шанс найти его. Поняла?              Реджина затихла на мгновение, её тело всё ещё била дрожь, а рыдания перешли в судорожные, беззвучные всхлипывания, от которых содрогались плечи. Она подняла лицо и в её широко раскрытых, полных ужаса глазах, сквозь туман паники, пробилась искра – не понимания, но готовности к самому худшему. Она кивнула. Резко, почти судорожно. Не в силах вымолвить ни слова.              Эмма сделала глубокий, шумный вдох, глотая спёртый, наполненный запахом страха, мокрой собаки и её духов воздух салона. Она говорила, не отрывая глаз от дороги, которая извивалась перед ними как мокрая, серая змея. Слова выходили отрывисто, вырывались из самого пекла её памяти, из того леденящего ужаса, что она увидела в подвале, из смрада формалина и разложения.              – Твой Робин Локсли. – начала, и имя прозвучало не как имя, а как тяжёлый, железный приговор. – Он не просто бизнесмен. Не просто инвестор. Он… спонсор. Заказчик. Он финансировал убийства. Убийства детей в Бостоне, восемь лет назад. Дело «Южный Берег». Три мальчика.              Миллс ахнула, рука инстинктивно потянулась ко рту, как будто пытаясь заглушить звук, который только что услышала. – Что?.. Нет… это невозможно… это…              – Это правда, – безжалостно, как дротик, продолжила блондинка. Ей было больно это говорить, но ещё больнее было бы молчать. – Он платил за их органы. За их… «материал». А исполнителем был другой. Уолтер Грейсон. Тихий, странный работник из вашего питомника. С татуировкой крыла на запястье. Он был… технологом. Хирургически точным, безумным архивариусом. Он не просто убивал их. Он проводил… изъятие. А потом тела… каталогизировал. Как биологические образцы. Как экспонаты в своей коллекции.              Она видела, как лицо Реджины, и без того бледное, стало совсем белым, почти прозрачным в тусклом свете приборов. Глаза её стали ещё шире, наполнившись не только первобытным страхом, но и глубоким, леденящим отвращением, непониманием самой природы такого зла.              – Сегодня. Несколько часов назад. Я нашла его логово, – Свон говорила быстро, рублеными фразами, выплёскивая факты, как раскалённые угли, чтобы они прожигали и её собственную душу, и душу женщины рядом. – Подвал. Под тем самым питомником. Там были… фотографии. Тех самых бостонских мальчиков. И… фотографии животных из нашего леса. Оленей, кабанов. С такими же, идеальными разрезами. Он тренировался на них. Репетировал. Ждал новых «заказов». Чтобы не потерять навык.              – И… Генри?.. – прошептала Мэр, и в её голосе была такая слабая, такая хрупкая надежда, что это какая-то ужасная ошибка, наваждение, что блонднка сейчас скажет «нет, это не про него, он просто заблудился».              Но Эмма не могла сказать «нет». Она сглотнула острый, как стекло, ком в горле. – Локсли сказал, что дал Генри старые схемы шахт. Для школьного проекта. Эти самые шахты. «Гленвуд». Туда, куда мы сейчас мчимся. А Уолтер… – она сделала паузу, собираясь с силами, – Уолтер, судя по его записям в том подвале, готовился к «финальному акту». Он ушёл. И он взял с собой винтовку.              – НЕТ! – крик, который вырвался из тела, не был человеческим. Это был вопль раненного зверя, звук ломающейся души. Она закрыла лицо руками, её тело согнулось пополам, будто от физического удара в живот. Новая волна рыданий, ещё более сильная, захлестнула её. – Нет, нет, нет, нет… Генри… мой мальчик… он просто интересовался историей… он такой умный… он не должен был… он не мог…              И тут, сквозь этот водопад слёз и всепоглощающее отчаяние, в её глазах, когда она снова подняла голову, вспыхнуло что-то другое. Яркое, обжигающее. Ярость. Направленная уже не в пустоту, не в несправедливый мир, а на конкретного человека. На того, кто сидел рядом, крутил руль и привезла этот кошмар в её жизнь. Она выпрямилась, и её взгляд, полный чистейшей, обжигающей ненависти, впился в профиль.              – Это ты! – закричала она, и её голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. – ЭТО ВСЁ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!              Блондинка вздрогнула, на миг машинально оторвав взгляд от мокрой ленты дороги. – Что?              – Ты принесла это сюда! – Миллс била её кулаком по плечу, не сильно, но с отчаянной, слепой яростью, с каждым ударом выкрикивая слова. – Всю эту грязь! Весь этот ужас из своего проклятого прошлого! Ты приехала в Сторибрук, влезла в наши жизни, и теперь… теперь он здесь! Этот маньяк! Этот монстр! И он взял моего сына! МОЕГО СЫНА! ИЗ-ЗА ТЕБЯ! ИЗ-ЗА ТВОЕГО БОЛЬНОГО, НАВЯЗЧИВОГО РАССЛЕДОВАНИЯ!              Каждый удар, каждое слово падали на девушку, как удары хлыста. И в какой-то глубине души, в самом тёмном, спрятанном под семью замками уголке её сознания, что-то шевельнулось в ответ. Чувство вины. Старое, знакомое. А что, если это правда? Что если её одержимость, её неспособность отпустить прошлое, её упрямое стремление докопаться до истины любой ценой действительно сработали как магнит? Притянули тень из Бостона к этому тихому, сонному городку? Навели беду на этого тёмноловолосого, умного мальчишку с ясными глазами?              Но сейчас, сию секунду, не было времени для этой роскоши. Для самобичевания. Эта вина была ядом, парализующим ядом, а ей нужны были стальные нервы и холодный ум.              – Прекрати! – резко, почти грубо сказала она, хватая Реджину за запястье, чтобы остановить её бесполезные удары. – Да, я здесь! Да, я искала правду! Правду об убийствах, которые Локсли и Грейсон пытались похоронить! Правду, которую все – ВСЕ – включая его дружков в полиции Бостона и прокуратуре, предпочли забыть, замести под ковёр! И если бы не я, он так и продолжал бы охотиться в тени, а Локсли – считать барыши от продажи органов! И следующей жертвой мог стать ЛЮБОЙ! Любой ребёнок, который слишком далеко забрёл в лес, который заинтересовался старыми руинами! Генри мог стать жертвой в ЛЮБОМ случае, просто потому что он любопытен, умён и ходит там, где ему не следовало бы! Винить сейчас некого! Виновный – там, впереди, в этих шахтах! И тот, кого мы оставили прикованным к бамперу! А наша задача – ОДНА! Остановить их! Вытащить Генри! И для этого ты должна ПРЕКРАТИТЬ бить меня и начать, наконец, ДУМАТЬ!              Она отпустила её руку, снова вцепившись в руль обеими руками, когда «Жук» снова опасно занесло на повороте. Миллс откинулась на сиденье, словно от сильного толчка. Её ярость, выплеснувшаяся наружу, схлынула так же внезапно, как и появилась, оставив после себя пустоту, холод и ещё более глубокое, бездонное отчаяние. Снова заплакала, но теперь уже тихо, безнадёжно, уставившись в залитое дождём и грязью стекло, за которым мелькали призраки сосен.              – Прости… – прошептала она, и это слово было едва слышно сквозь шум. – Я просто… я так боюсь… Боюсь, что уже… что мы не успеем…              – Я знаю, – сказала блондинка, и в её голосе, впервые за этот безумный, адский путь, прозвучала не только железная решимость, но и что-то похожее на тепло. На сочувствие. – Я тоже боюсь. Каждую секунду. Но мы боимся за него. Это страх, который даёт силы, а не отнимает их. Позволь мне закончить. Дай мне собрать для тебя всю картину.              Снова сосредоточилась на дороге, но продолжала говорить, теперь уже более размеренно, втолковывая, соединяя воедино все осколки чудовищного пазла, который открылся ей сегодня.              – Уолтер не просто маньяк-одиночка. Он методичен. Точно, до миллиметра знает, что делает. Он отметил Генри. Возможно, следил за ним давно. Или Локсли, давая ему эти карты, невольно… или, что страшнее, вполне сознательно… указал ему дорогу. Прямо в пасть. Уолтер сейчас там. Он готовится. К чему именно – я не знаю. Но в его записях, на столе, было две ключевые фразы. «Финальный акт. Перо совы (для архива)». И «Сигнал получен. L паникует. Моя очередь.» L – это Локсли. Локсли запаниковал, потому что я вышла на него. И, судя по всему, дал Уолтеру отмашку. Или Уолтер, почувствовав, что сеть вокруг них сжимается, решил действовать сам. Взять… последний, самый ценный «образец». Или устроить показательную акцию. Месть за провал. Я не знаю. Но я знаю одно: мы должны успеть. Мы – первые. И, возможно, единственные, кто знает, куда идти.              Замолчала, давая словам осесть, впитаться. В салоне, кроме непрекращающегося рёва мотора и оглушительной какофонии дождя, теперь повисла тяжёлая, густая тишина – тишина осознания. Даже Кексик притих, улёгшись на сиденье и лишь время от времени издавая тихое, тревожное поскуливание.              Серый, низкий день, казалось, слился воедино с погодой, превратив время в бесконечную, промозглую мглу. Жёлтый «Жук», единственное яркое пятно в этой вселенской сырости, быстро мчал по окончательно разбитой лесной дороге, превратившейся в сплошное месиво из грязи, гравия и хлюпающих лужиц. Каждый рывок, каждый подскок на ухабе отдавался в салоне глухим стуком и скрипом старого кузова. Словно сама машина, измученная и испуганная, протестовала против этого безумного путешествия в самое сердце тьмы.              Мэр вытерла лицо мокрым рукавом своего бархатного пальто, оставив на когда-то безупречной, а теперь безнадёжно испорченной ткани тёмные, размазанные разводы. Это был жест автоматический, почти бессмысленный – попытка стереть не столько грязь и следы слёз, сколько само ощущение беспомощности, липнущее к коже. Она дышала глубоко, неровно, с присвистом, который резал тишину между ударами сердца и завыванием ветра. Внутри неё шла титаническая, невидимая работа: попытка собрать рассыпавшиеся осколки своего «я» – властного политика, холодной светской львицы, железной леди, всегда державшей всё под контролем. Попытка слепить из этих острых осколков что-то целое, кого-то, способного действовать. Не мэра. Даже не женщину. Только мать. Мать, готовую на всё, на любое безумие, на любой грех, лишь бы вернуть своего ребёнка. В её взгляде, всё ещё влажном от недавних слёз, уже не было той истеричной, слепой паники, что захлестнула её у особняка. Теперь там горело что-то более ясное, а оттого – в тысячу раз более страшное: холодное, остекленевшее отчаяние. Отчаяние, отточенное страхом до острия хирургического ножа, готовое резать, колоть, уничтожать всё на своём пути. Оно искало выхода, цели, действия. И Эмма чувствовала этот взгляд на себе, как физическое давление.              – Что… – начала брюнетка, и её голос прозвучал хрипло, словно она долго не говорила. Она сглотнула, заставила себя продолжать. – Что мы будем делать, когда приедем? – спросила она, и в её голосе, хоть он и дрожал от непроходящей внутренней дрожи, появилась новая, незнакомая нота. Твёрдая. Хрупкая, как первый, тончайший лёд на ноябрьской луже, но всё же твёрдая. Это был вопрос не растерянной женщины, а командира, требующего план перед боем. Пусть командира, едва держащегося в седле.              Эмма почувствовала слабый, едва уловимый прилив облегчения, тут же задавленный новой волной тревоги. Пик истерики, слава Богу, миновал. Но на месте той истерии рождалось нечто другое, куда менее предсказуемое. Решимость. Пусть отчаянная, пусть рождённая из самого чёрного, самого первобытного ужаса, но решимость. И сейчас эта слепая, материнская решимость была столь же опасна, как и паника. Её нужно было немедленно направить в безопасное русло. Обуздать. Превратить из разрушительной силы в инструмент, пусть и хрупкий.              – Реджина, – начала Свон, и её собственный голос прозвучал на удивление спокойно, почти методично, как будто она читала сводку погоды или служебную инструкцию. Она намеренно выровняла тон, стараясь своим спокойствием заразить и утихомирить бурю рядом. – Послушай меня внимательно. Я только что разговаривала с FBI.              Миллс резко повернула к ней голову, её глаза, широкие и тёмные, впились в профиль. В них вспыхнула дикая, неоформленная надежда.              – Они уже в городе, – продолжила, не глядя на неё, сосредоточившись на дороге, которая вот-вот должна была закончиться. – Вооружённые, со спецсредствами. Уже связываются с шерифом Грэмом. Они будут использовать его как проводника. По их оценке, – она сделала крошечную, но важную паузу, – они будут здесь, у шахт, через двадцать минут. Максимум – двадцать пять.              Она произнесла эту цифру – «двадцать минут» – с максимально возможной уверенностью, хотя на самом деле Миллер ничего подобного не говорил. «Двадцать минут» звучало как нечто осязаемое, как отрезок времени, который можно пережить, который имеет конец. Это был якорь, брошенный в бушующее море её отчаяния.              Реджина уставилась на неё, её глаза округлились. В них смешались облегчение от того, что помощь близка, и новое, жгучее, невыносимое нетерпение. – Двадцать минут?.. – повторила она, и слово прозвучало как стон. – Но Генри… эти двадцать минут… Каждая секунда…              – Я знаю, – быстро, почти резко перебила её Эмма. Она не могла позволить ей снова уйти в эту спираль. – Поэтому мы здесь. Мы – первые. Мы на месте. Но наша задача сейчас – не врываться туда сломя голову, как в плохом боевике. Наша задача сейчас – установить наблюдение. Убедиться, что Генри действительно там. Попытаться понять, в какой именно части этого лабиринта его могут держать. И дождаться подкрепления. Когда приедут агенты, у них уже будет чёткий, отработанный план действий. У них будет снаряжение, средства связи, бронежилеты, наручники, осветительные приборы. И численное превосходство. Мы с тобой отойдём в сторону и позволим профессионалам делать свою работу. Поняла?              Но выражение лица Реджины, её сжатые губы, её взгляд, упёршийся в мокрое лобовое стекло, говорили красноречивее любых слов. Она не поняла. Или поняла, но её душа, её инстинкты категорически не принимали этой логики. Двадцать минут для слаженной команды спецагентов – это миг на подготовку. Двадцать минут для матери, чей сын, возможно, в эту самую секунду испытывает невыразимые муки в лапах хирурга-психопата, – это вечность невыносимых пыток. Это время, за которое можно сойти с ума.              – У меня есть оружие, – продолжила, видя её немой, но яростный протест. Ей нужно было предложить альтернативу. Конкретное, пусть и ограниченное действие. – Пистолет. Вот что мы сделаем. Я пойду в шахты. Попробую незаметно, как тень, заглянуть внутрь. Оценить обстановку. Услышать что-нибудь. Увидеть свет, если он там есть. А ты… – она сделала паузу, чувствуя, как воздух в салоне сгущается от предчувствия нового взрыва, – ты останешься здесь, в машине.              Она не успела договорить. Мэр уже открыла рот, чтобы возразить, её глаза вспыхнули.              – Подожди, – Эмма подняла руку, жест был требовательным, почти командирским. – Не просто останешься. У тебя будет задача. Очень важная. Критически важная. – Медленно, чтобы не спровоцировать лишних движений, она потянулась к кобуре на поясе, расстегнула липучку и осторожно вынула пистолет. Он лёг ей на ладонь – холодный, матово-чёрный, неожиданно тяжёлый. Угрожающе-реальный в тусклом свете приборной панели, игрушечный и смертоносный одновременно. Она повернула его рукояткой к Реджине. – Возьми.              Эффект был мгновенным и предсказуемым. Миллс отшатнулась, будто ей поднесли к лицу раскалённый прут. Её взгляд метнулся с холодного металла на лицо той, в нём читался чистый, животный ужас. – Что?.. Нет. Зачем? Я не… я не умею с этим обращаться… Я никогда…              – Именно поэтому, – твёрдо, не оставляя пространства для дискуссий, сказала блондинка. – Ты не пойдёшь со мной. У тебя нет навыков, и это факт. Но здесь, в этой машине, ты будешь выполнять роль самой важной страховки. Моей страховки. И страховки для Генри. – Она протянула пистолет ещё ближе, почти касаясь пальцев Реджины. – Держи его. Просто держи у себя. На всякий случай. Если… – она подобрала слова, – если что-то пойдёт не так. Если пока я буду там, к машине подойдёт кто-то чужой. Если я не вернусь через оговоренное время и тебе придётся… принимать сложные решения. Мне будет в десять раз спокойнее, зная, что у тебя есть средство самозащиты. Что ты не абсолютно беззащитна здесь, одна, в глухом лесу. Ты понимаешь?              Говорила это с максимальной, почти терапевтической убедительностью, вкладывая в каждый слог силу и логику. Часть правды в её словах, конечно, была. Но главная, неозвученная цель была иной: дать женщине ощущение контроля, пусть и призрачное. Создать иллюзию действия, участия. Занять её дрожащие руки и лихорадочный ум чем-то конкретным, материальным, пусть и пугающим до слёз. И, что самое важное, физически привязать её к машине. Пистолет в руках необученного, напуганного до полусмерти человека в темноте, под проливным дождём был бы смертельной угрозой не для потенциального врага, а для них обеих. Но пока он лежит у неё на коленях, пока она сжимает его как талисман, у неё меньше шансов выскочить наружу и побежать следом.              Мэр медленно, будто против своей воли, будто её рукой управлял кто-то другой, протянула ладонь. Её пальцы, холодные и влажные, сомкнулись вокруг рифлёной рукоятки. Вес оружия заставил её руку дрогнуть. Она смотрела на него не как на инструмент, а как на нечто глубоко отвратительное, инопланетное. Как на осколок того ада, в который провалилась её жизнь.              – Я… я никогда не смогу из него выстрелить, – выдохнула она, и её голос был тонким, детским шёпотом полного смятения. – Я даже не знаю, где тут… курок.              – Надеюсь, тебе и не придётся это выяснять, – сказала та, и в её голосе прозвучала искренняя надежда. – Это просто мера предосторожности. Как огнетушитель в машине. Ты сидишь здесь. Ты – мои глаза снаружи. Ты следишь за временем. – Она посмотрела на часы. – Через пятнадцать минут после того, как я уйду, ты начинаешь обратный отсчёт. Если через двадцать минут я не вернусь и не подам тебе условленного сигнала, а агенты к тому моменту ещё не подъедут… – блондинка намеренно замолчала, давая ей понять всю серьёзность момента. – Тогда ты берёшь мой телефон. – она кивнула на приборную панель, где лежал её смартфон. – Нажимаешь клавишу быстрого набора. Самый последний номер в списке. Миллер. И просто говоришь им: «Свон ушла в шахты пятнадцать минут назад. Не вернулась. Её последнее известное место – главный вход». Всё. Больше ничего. Это твоя задача. Предельно ясна?       Именно в этот момент, будто подводя черту под их договорённостью, из серой пелены тумана и дождя справа от дороги выплыл, как призрак, проржавевший, покосившийся на бок металлический знак. Буквы, когда-то нанесённые белой краской, теперь почти полностью слились с рыжей окисью, но прочесть их всё ещё можно было: «GLENWOOD MINE».               Реджина вздрогнула всем телом, как от удара электрическим током. Её дыхание перехватило, и она замерла, уставившись на этот знак, будто на предупреждение с того света.               – Мы здесь, – тихо, почти шёпотом сказала Эмма, плавно сбрасывая скорость.               Дорога внезапно закончилась, превратившись в разбитую, ухабистую колею, вьющуюся между густо растущих деревьев. «Жук», подпрыгивая и скрипя всем своим старым кузовом, медленно продвигался вперёд, раздвигая колеями грязные лужи. Впереди, сквозь пелену дождя, начали проступать первые очертания былой индустриальной мощи, теперь обращённой в руины: огромные, почерневшие от времени и непогоды деревянные конструкции подъёмников, опрокинутые, ржавые вагонетки, брошенные, заросшие бурьяном горы пустой породы. Сам воздух, даже сквозь закрытые стекла, казалось, изменился – в него вплелись запахи влажного камня, старой ржавчины, гниющей древесины и чего-то ещё – затхлого, мёртвого, забытого.               Заглушила двигатель примерно в ста метрах от главного входа в шахту. Тишина, наступившая после рёва мотора, была оглушительной и пугающей. Её нарушали только монотонный шум дождя, стекавшего с крыши, и их собственное неровное, учащённое дыхание.               Но Миллс уже качала головой. Нет, не ясна. Совсем не ясна. Она опустила пистолет на свои колени, будто металл вдруг стал раскалённым, и подняла на ту взгляд. И в этом взгляде бушевала уже не паника, а настоящая, глубинная буря. Страх за сына, ужас перед холодной сталью в её руках, и главное – яростное, невыносимое, унизительное чувство собственного бессилия. Чувство, которое ненавидела больше всего на свете.              – Нет, – сказала она, и её голос окреп, в нём зазвенела сталь, пусть и ржавая, пусть и треснувшая. – Нет, Эмма, это не ясно! Это не задача! Это… это бездействие под соусом ложной важности! Ты предлагаешь мне сидеть тут, в этой консервной банке, сжимая эту… эту мерзкую штуковину, и просто ЖДАТЬ? Ждать, пока пройдёт двадцать минут? Считать секунды, пока мой сын… – голос её снова сорвался, но теперь это был не истеричный визг, а низкий, хриплый, почти звериный рёв, в котором клокотала вся её ярость, всё её отчаяние. – Двадцать минут, Эмма! А что, если через двадцать минут будет уже поздно? Что, если он… что, если этот урод сделает с Генри что-то непоправимое именно сейчас, в эти самые минуты, пока мы с тобой сидим тут и разыгрываем в уме дурацкие процедуры?!              Выдохнула, её грудь тяжело вздымалась. – Он мой сын! Мой! И я не останусь здесь, в этой проклятой железной коробке, пока он там, в этой чёрной дыре! Я не буду просто держать в руках этот кусок металла и надеяться, что какие-то незнакомцы в костюмах приедут и всё волшебным образом разрешится! Не могу! Понимаешь? НЕ МОГУ!              – Ты будешь тут! – жёстко, почти зло бросила ей в лицо Эмма. Ей было мучительно больно говорить эти слова, резать ими и без того истерзанную душу женщины, но выбора не было. Нужно было быть твёрже стали. Холоднее льда. – Посмотри на себя, Реджина! Трезво, без иллюзий! У тебя нет НИКАКОЙ подготовки! Ты никогда не держала в руках оружие, не лазила по тёмным катакомбам, не участвовала в задержаниях! Ты в глубоком, жесточайшем шоке, даже если адреналин временно маскирует это. Твои руки дрожат. Глаза не фокусируются. Там, внутри, – она резким движением головы указала вперёд, где дорога вот-вот должна была упереться в заброшенную территорию, – там кромешная тьма. Тьма, которую ты не можешь даже представить. Сырость, которая проедает кости. Это не горка в парке! Это лабиринт полуобвалившихся штолен, ржавых, как бритва, тросов, ям, замаскированных под лужи, обрывов, которые начинаются внезапно. Один неверный, дрожащий шаг – и ты сломаешь ногу. Или сорвёшься в колодец. Или зацепишься за трос и обрушишь на себя тонны камня. А он… Уолтер… он вооружён не пистолетом, а снайперской винтовкой. И он знает это место. Он готовил его. Возможно, неделями. Он знает каждую расщелину, каждую укрытие. И он ЖДЁТ. Ждёт именно такого развития событий. Ждёт, чтобы кто-то вбежал в его владения неподготовленным. И ты хочешь подарить ему такую возможность? Идти туда, – её взгляд снова, с нескрываемым презрением, упал вниз, – в этих бархатных, промокших насквозь сапогах, которые разваливаются на ходу?              Миллс машинально, будто впервые их увидев, посмотрела на свои ноги. На жалкие, безнадёжно испорченные остатки былой роскоши, бессмысленно мокрые и грязные. Они выглядели таким вопиющим, таким унизительным символом её полной неадекватности ситуации, что у неё перехватило дыхание. Потом она медленно, очень медленно подняла глаза на Эмму. И в них уже не бушевало пламя ярости. Его сменило нечто худшее: бесконечная, всепоглощающая усталость. И леденящая, пронзительная до самой глубины души боль от понимания. Понимания правоты этих жестоких слов.              – Тогда что? – спросила она тихо, почти беззвучно, и этот шёпот был страшнее любого крика. – Что ты предлагаешь? Я просто сижу и смотрю, как ты уходишь в эту тьму? Считаю минуты? А если… если с тобой что-то случится? Там, внутри? Тогда кто поможет Генри? Я? С этим? – она потрясла пистолетом, и её рука задрожала. – Или те самые агенты, которых всё ещё нет?              – Со мной ничего не случится, – соврала Эмма с той максимальной, не терпящей сомнений уверенностью, на какую только была способна. – Я не собираюсь устраивать штурм. Я не пойду далеко. Только до самого входа. Только чтобы одним глазом заглянуть, ушами прислушаться. Понять, есть ли там признаки жизни. А потом – мы ждём. Вместе. Здесь. Если ты выйдешь со мной, ты подвергнешь смертельному риску не только себя, но и меня. Потому что вместо того чтобы думать о Генри, о тактике, о скрытности, мне придётся постоянно думать о тебе. Следить, куда ты ступаешь. Слушать, не споткнулась ли ты. Прикрывать тебя от возможной угрозы. Ты станешь моей ахиллесовой пятой. Моей слабостью, которую он сможет использовать против нас обеих. А я должна быть свободна. Должна думать только о нём. Только о том, как его найти и как не быть обнаруженной. Ты это понимаешь?              Она увидела, как в глазах что-то надломилось окончательно. Вся её напускная, отчаянная твердыня, возведённая на дрожащем фундаменте материнского инстинкта, дала глубокую трещину и рухнула внутрь.Блондинка ударила без промаха, попав точно в самое слабое место гордой женщины: в возможность стать не спасителем, а причиной катастрофы. В возможность не помочь, а помешать. Обездвижить того, кто мог бы действовать.              – Пожалуйста, Эмма… – голос стал хриплым, умоляющим, потерянным. – Я не могу… я не вынесу этого ожидания. Я сойду с ума от этих картин в голове. Дай мне сделать хоть что-то настоящее. Не сидеть. Не ждать.              – Ты будешь делать самое настоящее дело, – настаивала, её голос стал чуть мягче, но не потерял твёрдости. – Ты будешь моей единственной связью с внешним миром. Моими часами в этой тьме. Моей живой, тревожной кнопкой. Если что-то пойдёт не так, если я не смогу выйти или подать сигнал, ты – единственный человек на всей планете, кто знает точное место, время и обстоятельства. Ты – тот, кто позовёт на помощь настоящую кавалерию в тот самый момент, когда это будет критически необходимо. Реджина, это не бездействие. Это – обеспечение тыла. Самая важная, самая ответственная роль в любой операции. Без надёжного, бдительного тыла любой самый смелый рейд обречён на провал. Ты – мой тыл. Тыл Генри. Поняла?              Она смотрела на неё не отрываясь, стараясь передать не только словами, но и всем своим видом, всей своей позой бывшего полицейского, всю неумолимую серьёзность этой логики. И медленно, очень медленно, как первые капли воды, пробивающиеся сквозь толщу льда, она увидела, как до сознания Реджины начинает доходить суровая, беспристрастная правда этого кошмара. Внутри неё шла последняя, отчаянная схватка. Мать, чистое, слепое материнское начало, рвалось вперёд, готовое снести всё на своём пути. Но мэр, тот самый холодный, расчётливый стратег, который годами выживал в политических джунглях, который умел взвешивать риски и принимать непопулярные, но необходимые решения, начал просыпаться от шока. Он видел картину целиком, как на тактической карте: неподготовленный, эмоционально нестабильный, неподходяще экипированный гражданский в смертельно опасной, чуждой среде. И он видел напротив – профессионала. Пусть и одного, пусть и без поддержки, но профессионала, для которого этот гражданский станет лишь обузой, мишенью, слабым звеном.              Мэр закрыла глаза. Её лицо исказила гримаса такой физической и душевной боли, словно она глотала самое горькое, самое отвратительное лекарство в мире. Долгие, тягучие секунды она сидела так, не двигаясь, лишь её пальцы судорожно сжимали и разжимали рукоятку пистолета, а плечи слегка вздрагивали в такт прерывистому дыханию.              – Обещай, – наконец выдохнула она, не открывая глаз. Слово вышло шёпотом, полным последней, хрупкой надежды. – Обещай мне одно. Если ты увидишь его… если увидишь Генри там… ты ничего не будешь предпринимать одна. Никаких геройств. Ты отступишь. Вернёшься ко мне. И мы будем ждать. Вместе. Ждать этих двадцати минут. Обещай.              – Обещаю, – немедленно, не моргнув глазом, сказала Свон. Это была ещё одна ложь. Необходимая, спасительная, но ложь. Если она увидит Генри в непосредственной, сиюсекундной опасности, если услышит его крик, – она будет действовать. Немедленно. Без колебаний. Но сейчас, сию секунду, ей отчаянно нужно было это обещание. Оно было последним ключом, последним замком, который мог удержать Реджину в машине.              Брюнетка открыла глаза. Они были сухими, пустыми, будто все слёзы выгорели дотла. Вся буря, все эмоции схлынули, оставив после себя лишь холодную, тяжёлую, как свинец, решимость принять невыносимое. Принять свою роль. Она кивнула. Один короткий, почти невесомый кивок, в котором был весь её сломленный мир.              – Хорошо, – прошептала она, и это слово прозвучало как приговор самой себе. – Так… так будет правильнее. Я остаюсь.              Она машинально, будто во сне, положила пистолет на сиденье рядом с собой, но тут же, словно вспомнив суть «важной задачи», снова взяла его в руки и крепко, обеими ладонями прижала к груди. Не как оружие. А как якорь. Как единственную твёрдую, реальную, тяжёлую вещь в этом внезапно ставшем зыбким и безумном мире.              Свон почувствовала, как огромный, невидимый камень с её души сдвинулся, но не упал. Она выиграла эту битву. Самую важную битву прямо сейчас – битву за разум союзника. Но настоящая война, война в кромешной тьме, была ещё впереди. Она кивнула в ответ, стараясь передать взглядом хоть крупицу той уверенности, которую сама не чувствовала.              – Отлично. Я скоро. Обязательно. Запри дверь изнутри.              И, не дав той ни секунды на новые сомнения, на возможный откат, Эмма взяла свой тактический фонарь, потянула на себя ручку двери и выскользнула в ледяную, пронизывающую до костей хватку ливня. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, оставив в салоне жёлтого «Жука» лишь молчаливую, сжавшуюся вокруг холодного металла фигуру матери, тихое поскуливание пса с заднего сиденья и оглушительный, всезаполняющий шум дождя по крыше.              ***       Тридцать минут ощущались не как отрезок времени, а как плотная, влажная субстанция, которой Реджину Миллс медленно удушали. Она стояла рядом с жёлтым «Жуком», под ледяным, неумолимым ливнем, и каждую секунду этого ожидания проживала отдельно, с мучительной остротой.              Сначала – долгие десять минут после того, как Эмма растворилась во тьме у входа в шахту. Десять минут, наполненных только свистом ветра, стуком дождя по крыше машины и собственным, слишком громким стуком сердца. Реджина не могла усидеть внутри. Она вышла, прислонилась к мокрому, холодному металлу «Жука» и уставилась в ту точку, где исчезла фигура в кожаной куртке. Она пыталась разглядеть хоть что-то, хоть намёк на движение в чёрном провале, но тьма была абсолютной, поглощающей. Пистолет, тяжёлый и чужой, она сжала в кармане пальто, но не как оружие, а как гладкий камень, который можно тереть пальцами, чтобы не сойти с ума.              Потом – пять минут тишины после условленного времени для сигнала. Сигнала не было. В её сознании, помимо её воли, начали всплывать картины, одна страшнее другой: глухой удар, крик, приглушённый толщей земли; свет фонаря, гаснущий в глубине; Эмма, лежащая неподвижно на мокром камне… И над всеми этими образами – лицо Генри, искажённое страхом, в последний миг перед тем, как его утащили в темноту. Она почувствовала, как подкашиваются ноги, и схватилась за мокрое зеркало «Жука», чтобы не упасть. Рука в кармане сжала пистолет так, что суставы заболели.              Именно в этот момент, когда граница между реальностью и кошмаром начала расплываться, вдали, сквозь плотную завесу дождя и тумана, прорезались первые жёлтые точки. Не одна пара фар, а множество. Они приближались медленно, методично, и вскоре за ними вырисовались угловатые, тёмные силуэты внедорожников. Они подъехали и, не останавливаясь у «Жука», разъехались, заняв позиции вокруг заброшенной территории, образовав широкое, неявное кольцо. Двери открылись почти бесшумно, и наружу вышли люди. Не полицейские в синей форме, а фигуры в тёмно-серой и чёрной тактической одежде, с разгрузочными жилетами, на которых виднелись буквы «FBI». Их движения были синхронными, отточенными, лишёнными лишней жестикуляции. Они не бежали, а словно вырастали из земли на своих позициях, осматривая периметр через прицелы, общаясь короткими, щёлкающими фразами по рациям. Это была не суета, а развёртывание системы. Холодной, безэмоциональной, всевидящей системы.              Брюнетка замерла, чувствуя, как смешиваются облегчение от прибытия помощи и новый, более глубокий страх – страх перед масштабом того, во что превратилось исчезновение её сына.              И тогда из тени, не от чёрного входа в шахту, а откуда-то сбоку, из-за груды ржавых балок, вышла Свон. Она не появилась резко, а словно отделилась от мрака и дождя, став их частью, а теперь выйдя из них. Её куртка была тёмной от воды, волосы прилипли к лицу, которое в тусклом отражённом свете фар казалось высеченным из мрамора – бледным и напряжённым. Она увидела агентов, сделала короткую паузу, а затем, подняв руку в жесте, который, вероятно, был условным знаком, медленно пошла к центральной группе, где стоял высокий, сутуловатый мужчина в кепке – агент Уитмен.              Миллс, забыв о дожде и холоде, сделала несколько шагов вперёд, чтобы быть ближе, но остановилась в десятке метров, чувствуя себя чужой на этой новой, военизированной сцене. Она видела, как Эмма что-то быстро, отрывисто говорит, жестикулируя в сторону холма с чёрным входом. Уитмен слушал, его лицо оставалось непроницаемым, лишь изредка он кивал. Потом блондинка показала куда-то в сторону, вдоль склона, заросшего кустарником. Уитмен что-то сказал в рацию, и небольшая группа из двух агентов немедленно направилась в ту сторону, бесшумно растворившись в темноте.              Наконец, та закончила, повернулась и пошла обратно к Миллс. Её шаги по мокрой земле были тяжёлыми, уставшими.              – Ну? – выдохнула Реджина, едва Эмма приблизилась. Её голос сорвался на хриплый шёпот. – Видела что-то? Он там?              Девушка остановилась перед ней, и та увидела в её глазах не ответ, а целую бурю сдержанных эмоций: усталость, ярость, расчёт и ту самую тревогу, которую Реджина носила в себе. – Главный вход… – начала Эмма, и её голос был хриплым от напряжения. – Он не просто открыт. Он искусственно завален изнутри. Не обвалом, а… уложен. Камни, балки, куски бетона. Аккуратно, чтобы создать видимость естественного обрушения, но если присмотреться… Это баррикада. Он не хочет, чтобы туда зашли. По крайней мере, не с этой стороны и не легко.              Мэр почувствовала, как земля уходит из-под ног в прямом смысле. Её колени подкосились, и она инстинктивно ухватилась за рукав Эммы. – Значит… значит, он там? За этой… баррикадой? С Генри?              – Не знаю наверняка, – честно призналась Свон, её пальцы сжались вокруг руки женщины, сильные и холодные. – Я не полезла через завал, это было бы самоубийством и шумно. Но… – она обернулась, кивнув в сторону того места, куда ушли два агента. – Там, вдоль склона, метров через сто, есть старый, полуразрушенный вход. Дверь срезана. Аккуратно. И земля вокруг… притоптана. Свежие следы. Не звериные. Он пользуется другим входом. Или выходом.              В этот момент вокруг них машина FBI заработала на полную мощность. Прожекторы, подключённые к генераторам, вспыхнули с резким шипением, залив ослепительным белым светом территорию перед главным входом и часть склона. Ярко-жёлтая лента с чёрными буквами «FBI – CRIME SCENE» была уже натянута по периметру. Агенты с планшетами и картами совещались под большими тактическими зонтами, другие с тепловизорами медленно сканировали склон холма. Один из них подошёл к Уитмену, что-то сказал, показывая на экран прибора. Всё это происходило с холодной, пугающей эффективностью. Их сын, их Генри, стал точкой на карте, объектом операции, «заложником в системе тоннелей».              Реджина стояла, прижимаясь к Эмме, и смотрела на разворачивающуюся вокруг них операцию. Казалось, каждый её нерв был оголён, и холодный ночной воздух, пропитанный запахом дождя, сырой земли и металла, обжигал их с невыносимой болью. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, наконец прорвали хлипкую плотину её самообладания. Они хлынули не истеричным потоком, а медленно, неумолимо, смешиваясь с каплями дождя на её лице. Эти слёзы были холодными, как сама ночь, и безнадёжными, как заваленный вход в шахту. Это были слёзы полного, абсолютного бессилия. Она смотрела на агентов в их тактической экипировке, на жёлтую ленту, на ослепительные прожекторы, и видела не спасителей, а огромный, бездушный механизм. Механизм, который взял её самое острое, самое личное горе – исчезновение её ребёнка – и превратил его в рабочий процесс, в набор координат, в объект для сканирования тепловизорами. Генри перестал быть её мальчиком. Он стал «заложником», «целью», «объектом в тоннельной системе». И от этого осознания её душа выла беззвучным, леденящим воем.              – Тихо, – прошептала Свон, и её голос прозвучал не снаружи, а словно изнутри самой Миллс, прямо у самого уха, прорезав шум дождя и хаос мыслей. Он был негромким, но таким твёрдым, таким плотным, что на мгновение заглушил всё остальное. – Не плачь. Сейчас нельзя.              – Как… – голос Реджины сорвался на хриплый, надломленный всхлип. Её тело содрогалось не от холода, а от этой всепоглощающей, удушающей горя. – Как не плакать? Посмотри на них… Они… они просто выполняют работу. Протокол. А он там… – её губы задрожали, и она не смогла договорить. Образ Генри, одного, напуганного, в кромешной тьме с тем монстром, был слишком ярок, слишком невыносим.              Блондинка не стала ничего говорить. Вместо этого её руки – сильные, уверенные, несмотря на всю усталость и напряжение, – легли на плечи. Не для того чтобы удержать, а чтобы заземлить. Чтобы вернуть её в собственное тело, которое готово было распасться от ужаса. Пальцы впились в мокрую ткань бархатного пальто, ощущая под собой дрожь, пробегающую по мышцам. Затем она медленно, но неуклонно развернула Реджину к себе, отгородив её широкими плечами в кожаной куртке от ослепительного света прожекторов и от вида холодно эффективных агентов. Теперь в поле зрения остались только бледное, осунувшееся лицо Эммы, её мокрые пряди волос, прилипшие ко лбу и щекам, и эти глаза – светлые, как морская глубина в шторм, полные не сочувствия, а какой-то яростной, разделённой боли.              – Они работают, чтобы его найти, – проговорила , и каждое слово звучало отчётливо, как удар молота по наковальне, выбивая искры понимания из оцепеневшего сознания. – Каждая их секунда, каждый просмотренный план, каждый сканированный квадратный метр – это шаг к нему. Система, Джина. Только система может победить такого, как Уолтер. Он сам – извращённая система, хаос, одетый в мундир порядка. А это, – она кивнула за своё плечо, не оборачиваясь, – настоящий порядок. Холодный, жёсткий, но работающий. Доверься ему. Доверься… – она сделала едва заметную паузу, и её взгляд стал ещё более пронзительным, – мне.              Но рациональные доводы разбивались о каменную стену материнского инстинкта. Реджина вырвалась из её лёгкой хватки, её собственные руки взметнулись в отчаянном жесте.              – Но почему они не идут вперёд?! – крикнула она, и её голос, сорвавшись, зазвенел в воздухе, полный такой невыносимой боли и ярости, что даже несколько ближайших агентов на мгновение отвлеклись от экранов. Она указала дрожащим пальцем на группу у фургона. – Смотри! Они сидят! Изучают бумажки! У них есть всё – оружие, броня, люди! Почему они не штурмуют эту чёртову дыру прямо сейчас? Каждая секунда на счёту! Каждая!              Свон вздохнула. Этот вздох был не усталым, а полным того же самого, кипящего в ней самой нетерпения. Она чувствовала его, как физическую боль под рёбрами. Но её разум, закалённый годами противостояния с тьмой, цеплялся за логику, как утопающий за соломинку.              – Потому что штурм вслепую в таком лабиринте – это верная смерть, – сказала она, стараясь говорить ровно, но в голосе прорывалась хриплая нота собственного страха. – Для них. И для него. Ты хочешь, чтобы они ворвались туда, началась перестрелка в узких тоннелях, и Генри оказался бы между двух огней? Или чтобы его взяли в качестве живого щита? Или чтобы Уолтер, загнанный в угол, просто… – она не договорила, закусив губу, но брюнетка и так всё поняла. Картина была слишком ясна и слишком ужасна.              Мэр замотала головой, новые слёзы, горячие и солёные, текли по её щекам, смывая остатки косметики и достоинства. – Я не могу… я не могу просто стоять здесь и смотреть… Я не могу!              Это был крик души, разрываемой на части. Крик существа, созданного для действия, для защиты своего детёныша, и поставленного в условия полнейшей пассивности.              – Я знаю.              Эти два слова, произнесённые Эммой, прозвучали совершенно иначе. Всё напряжение, вся резкость исчезли из её голоса. Он стал тихим. Глубоким. Интимным. Он создал вокруг них обоих невидимый купол, отрезающий от воя генераторов, от щелчков раций, от давящего белого света. В этом голосе была не просто констатация. Было признание. Полное и безоговорочное понимание той агонии, что пожирала изнутри.И тогда блонднка двинулась.              Это не было стремительным броском. Это было медленное, преднамеренное сокращение дистанции. Её руки снова поднялись, но на этот раз они обняли Реджину. Не просто легли на плечи, а обхватили её спину, притянув к себе с силой, в которой не было ничего сексуального, но было всё – защита, опора, утверждение. Миллс, застигнутая врасплох, инстинктивно уткнулась лицом в мокрый воротник её кожаной куртки, вдыхая запах дождя, кожи и чего-то неуловимого, что было просто Эммой.              Объятие было крепким, почти болезненным. Оно не давало развалиться на части. Оно сжимало её дрожащее тело, пытаясь физически сдержать тряску, передавая через плотный контакт не тепло – его почти не было, – а скорее твёрдость. Твёрдость скалы, о которую можно опереться, даже если эта скала сама вот-вот треснет.              Женщина всхлипнула, её руки беспомощно повисли вдоль тела, а потом медленно поднялись и вцепились в спину лесничей, в мокрую ткань её свитера под курткой. Она держалась, как тонущий, и в этом объятии была капля облегчения, стыдная и отчаянная.              И тогда Эмма отодвинулась ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Её руки скользнули с плеч вверх, к её шее, к вискам, влажные, холодные ладони прижались к её щекам, смешивая слёзы с дождевой водой. Взгляд Эммы был пристальным, неотрывным, полным той же самой бурной решимости, что горела в её собственных глазах, но подчинённой железной воле.              – Я знаю, – повторила она шёпотом, и её губы были так близко, что Реджина чувствовала на своём лице её прерывистое, тёплое дыхание.              А потом Свон поцеловала её.              Это не было романтическим жестом. Это был акт чистейшего, отчаянного воздействия. Её губы нашли губы брюнетки без поисков, без колебаний. Они были холодными от дождя, шершавыми от ветра, но в самом прикосновении, в самом давлении был сконцентрирован целый шквал эмоций. Это был поцелуй-приказ. Поцелуй-заклинание. Замолчи. Соберись. Останови этот вихрь. Я здесь. Мы здесь. Вместе.              Реджина застыла в полном оцепенении. Её разум, перегруженный страхом, на миг отключился. Не осталось ни мыслей о Генри, ни ужаса перед агентами, ни ощущения собственного бессилия. Осталось только это – холодное, влажное прикосновение, сильные пальцы, впивающиеся в её кожу у висков, и невероятная, всепоглощающая настоящность этого момента. В этом поцелуе не было ни капли нежности в привычном смысле. Была жестокая, неумолимая нежность солдата, перевязывающего рану товарищу под огнём. Было требование жить. Быть здесь. Не сдаваться.                     Поцелуй длился несколько секунд. Или минуту. Время потеряло смысл. Когда Свон оторвалась, её дыхание было чуть более частым. Она не отпрянула, а осталась близко, их лбы почти соприкасались. В её глазах, смотревших прямо в расширенные, потрясённые зрачки Мэра, не было ни смущения, ни вопроса, ни даже тени сомнения в правильности содеянного. Была только абсолютная, стальная ясность. Ясность командира, который только что совершил единственно возможный в данной ситуации манёвр – и он сработал.              Миллс ничего не могла сказать. Воздух свистел в её лёгких. Губы горели, будто их коснулись не холодные губы, а раскалённое железо. В голове стояла оглушительная, блаженная тишина. Слёзы перестали течь.              – Всё, – тихо выдохнула Эмма, её большие пальцы мягко, почти нежно, провели по скулам, стирая смесь слёз и дождя. – Хватит. Ты не одна. Теперь – мы. И мы не будем стоять. Мы будем действовать. Но не как истеричные бабы на пороге ада. Как союзники. Поняла?              Её голос вернул ту к реальности, но это была уже другая реальность. Острая, как лезвие, сосредоточенная. Она кивнула. Коротко, резко. Слова застряли где-то в горле, но это кивок был красноречивее любых клятв.              Свон ответила ей таким же кивком, и в уголке её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Затем она окончательно отпустила её лицо, но её рука спустилась вниз и намертво сцепилась с рукой Реджины. Пальцы переплелись – холодные, сильные пальцы Эммы и всё ещё дрожащие, но теперь уже более твёрдые пальцы политика.              Свон обернулась, её взгляд, сканирующий и оценивающий, скользнул по освещённой территории. Он задержался на агенте Уитмене, который теперь отошёл от группы с картами и направлялся к большому чёрному фургону с антеннами на крыше, припаркованному в стороне, в тени. Дверь фургона была открыта, и из неё лился тёплый электрический свет, выхватывая из темноты фигуры других агентов, склонившихся над столами с компьютерами.              – Они не просто смотрят бумажки, – сказала, голос её снова стал деловым, но в нём появилась новая нота – не терпение, а целеустремлённость. – Они что-то ищут в базе. Или строят модель. Нам нужна информация. Не их отфильтрованные отчёты. Сырые данные.              Она потянула ту за собой. Не быстро, но с такой неотвратимостью, что та, не раздумывая, пошла следом. Их соединённые руки стали мостом между двумя мирами – миром личной, сокрушительной боли и миром холодного, профессионального поиска. Шаги Свон были уверенными, она шла прямо к чёрному фургону, не обращая внимания на предостерегающие взгляды периферийных агентов.              Мэр шла рядом, её мысли, ещё несколько минут назад представлявшие собой хаотичный вихрь, теперь медленно, как тяжёлые шестерни, начинали вращаться в новом направлении. Стыд от своей слабости, потрясение от поцелуя, мучительный страх за Генри – всё это никуда не делось. Но теперь поверх этого легла тонкая, но прочная плёнка решимости. Решимости не быть обузой. Быть частью «мы». Действовать.              Они подошли к фургону как раз в тот момент, когда Уитмен собирался зайти внутрь. Он обернулся на звук шагов, и его взгляд, усталый и пронзительный, перешёл на них, задержавшись на их сцепленных руках на долю секунды.              – Свон, – кивнул он. – Мэр Миллс. Мы как раз анализируем данные.              – Что нашли? – спросила Эмма без предисловий, отпустив руку Реджины и делая шаг вперёд, к открытой двери фургона.              Изнутри пахло кофе, пластиком и статическим электричеством. В тесном пространстве, освещённом голубоватым светом мониторов, сидели двое техников. На экранах мелькали карты, схемы, строки кода и расплывчатые тепловые изображения.              Уитмен бросил взгляд внутрь, потом снова на Эмму. – Пока немного. Архивные планы шахты неполные. Многое было засыпано или изменено после закрытия. Но мы нашли кое-что другое.              В этот момент один из техников обернулся. – Сэр, подгрузили те архивные чертежи из муниципального хранилища. Тот самый набор 1982 года, последняя официальная съёмка.              Уитмен кивнул и жестом пригласил женщин внутрь. Теснота фургона давила, но это было сердце операции. Техник щёлкнул мышью, и на главном мониторе появилась отсканированная, пожелтевшая от времени и покрытая сеткой трещин схема. Строгие чёрные линии обозначали лабиринт подземных ходов. В углу стояла печать: «Mining Department. Map of the Glenwood Mine». 1982. For official use».              Блондинка впилась взглядом в схему. Миллс, за её плечом, видела только непонятное переплетение линий, но её сердце колотилось в такт мерцанию курсора на экране.              – Вот, – техник провёл указкой по сети расходящихся от центрального ствола линий. – Основная выработка. Три горизонтальных уровня. И вот тут, – его указка перешла на шесть небольших, отходящих в стороны штрихов, отмеченных цифрами и пометкой «Ventilation pit», – шесть вентиляционных шурфов. Горизонтальные, неглубокие. По идее, должны были выходить на поверхность в разных точках склона для притока воздуха. В случае аварии могли использоваться как запасные выходы.              Шесть выходов. Шесть нитей надежды, протянутых из прошлого. Реджина почувствовала, как её дыхание перехватывает. Она инстинктивно схватилась за край стола в фургоне, её пальцы впились в холодный металл.              – Проверили? – выдохнула она, и её голос прозвучал громче, перекрыв тихий гул компьютеров.              Техник бросил на неё быстрый взгляд, потом на Уитмена. Тот, не отрывая глаз от экрана, кивнул.              – Мы немедленно десантировали четыре группы, как только получили координаты, – сказал Уитмен. Его голос был ровным, методичным, как отчёт, но в каждом слове чувствовалась тяжесть только что полученной информации. – Координаты сверяли со спутниковыми снимками и наземной разведкой. Шурф номер один: выход находится в овраге, который за последние двадцать лет превратился в болото из-за подтопления грунтовыми водами. Вход полностью затоплен, стоит вода с масляной плёнкой. Даже с водолазным снаряжением пролезть невозможно – завален илом и корнями.              Он сделал паузу, переводя дыхание. Воздух в фургоне казался густым и спёртым.              – Шурф два и три: расположены на крутом, нестабильном склоне. В ходе консервации шахты в девяностых их входы были намеренно завалены бетонными блоками и засыпаны несколькими тоннами скальной породы для предотвращения доступа. Работы по расчистке займут часы, если не сутки, с привлечением тяжёлой техники, которой у нас на месте пока нет.              Мэр слушала, и с каждой секундой холод внутри неё нарастал, сковывая внутренности.              – Шурф четыре, – продолжил Уитмен, и в его голосе впервые прозвучала нота чего-то, похожего на досаду. – По координатам выходил на старую лесную дорогу. Дорога размыта, сейчас там промоина глубиной в три метра. Сам выход, судя по всему, находится на дне этой промоины. Группа доложила: визуально наблюдается кованая решётка, но она завалена сдвинувшимся грунтом, камнями и стволами поваленных деревьев. Без экскаватора не подступиться.              Он замолчал, глядя на схему, будто пытаясь силой воли найти там лазейку. Техник закончил за него, щёлкнув по следующей точке на карте.              – Шурф пять, – сказал техник, и его голос звучал уже без всякой надежды. – Обозначен у старой трансформаторной будки. Будки нет, на её месте – груда ржавого железа и бетона. Вход… сканирование показало, что он находится прямо под этой грудой. Но даже если её разобрать, скорее всего, сам штрек обрушился. Датчики сейсмологии, которые мы развернули, показывают микросдвиги в том районе – почва нестабильна.              Шесть выходов. Пять – бесполезны. Реджина чувствовала, как последние силы покидают её. Она прислонилась к дверному косяку фургона, чтобы не упасть.              – И шестой? – спросила Свон. Её голос был тихим, но в нём не было дрожи. Была лишь стальная нить вопроса, натянутая до предела.              Уитмен и техник переглянулись. Техник сглотнул и щёлкнул мышью. Изображение на экране сменилось. Вместо чёткой схемы 1982 года появилась другая, ещё более старая, почти готическая графика, выполненная пером и тушью. Надпись в углу гласила: «Survey plan. «Vostochny mine». 1887 г.»              – Шестой шурф, – начал Уитмен медленно, взвешивая каждое слово, – согласно карте восьмидесятых, должен был быть здесь, у подножия восточного скального выступа. Но когда группа вышла на место, они не нашли никакого входа. Только осыпь и заросли. Однако, сверяясь со старыми, дореволюционными картами из архива исторического общества, которые мы запросили параллельно… мы нашли это.              Он указал на пожелтевший чертёж 1887 года. На нём был изображён не аккуратный вентиляционный ход, а нечто, напоминающее зияющую пасть, вгрызающуюся в гору. Рядом пометки: «The structure is wooden and requires constant repair,» «The water flow is weak,» «Gas!»              – Это не шурф восьмидесятых, – тихо сказала блондинка, её глаза бегали по древним надписям. – Это старый, самый первый штрек. Основатели шахты начали копать именно здесь, ещё до постройки основного ствола. Он был заброшен ещё в девятнадцатом веке из-за сложных условий и перенесённых работ. Позднее, в восьмидесятых, его, видимо, расчистили и перепрофилировали в вентиляционный ход, но на бумаге он так и остался…              – …самым опасным местом во всей шахте, – закончил Уитмен. – Группа, посланная туда, подтвердила. Вход есть. Его не засыпали. Он скрыт под нависающим карнизом скалы и завален буреломом, но расчистить его вручную можно. Они сделали это. И заглянули внутрь.              Он снова замолчал, и эта пауза была красноречивее любых слов.              – И? – прошипела Реджина. Она больше не могла терпеть.              – Деревянная крепь почти полностью сгнила, – сказал Уитмен, наконец выдохнув. – Камни сыпятся с потолка при малейшей вибрации. Пол – вязкая глина, смешанная со сточными водами. Воздух… газоанализаторы не показали критического содержания метана, но уровень кислорода ниже нормы, а углекислого газа – повышен. Это ловушка. Даже для наших подготовленных людей с самым современным снаряжением риск смертельного обрушения или удушья оценивается как чрезвычайно высокий. Непроходим.              Последнее слово повисло в воздухе фургона, тяжёлое и окончательное, как приговор.              Но для Реджины Миллс это был не приговор. Это был вызов. И её материнский инстинкт, загнанный в угол, взревел в ответ.                     – Непроходим? – её голос сорвался с тихого шёпота на крик, полный такой неистовой, животной ярости, что техник вздрогнул и откатился на своём стуле. – Что значит «непроходим»? Там мой сын! Вы слышите? МОЙ СЫН! И вы говорите мне о «рисках» и «непроходимо»?! Если есть хоть одна щель, одна дыра – вы должны её использовать! РВИТЕСЬ ТУДА! ЛОМАЙТЕСЬ! ЧТО ВЫ ЖДЁТЕ?!              Её крик оглушительно прозвучал в тесном пространстве фургона. Даже Эмма слегка отпрянула. Уитмен же не дрогнул. Его лицо оставалось каменным, но в глазах вспыхнули искры холодного, профессионального гнева.              – Мисс Миллс, – сказал он, и его голос, пониженный до опасного шёпота, перекрыл её крик. – Я понимаю ваше состояние. Но я не могу и не буду бросать своих людей на верную смерть. Мы не самоубийцы. Наш протокол…              – К ЧЁРТУ ВАШ ПРОТОКОЛ! – завопила Реджина. Слёзы гнева и отчаяния снова хлынули из её глаз. – Каждый протокол стоит мне секунд жизни моего ребёнка! Вы что, не понимаете?! Он там сейчас! С этим маньяком! Пока вы тут изучаете свои бумажки!              – Мы изучаем бумажки, чтобы не устроить ему могилу, вскрыв не ту кровлю! – рявкнул в ответ Уитмен, на секунду сорвавшись. Он тут же взял себя в руки, но напряжение в воздухе достигло точки кипения. – Мы ждём технику. Бульдозер и расчёт горноспасателей уже в пути из района. Они смогут начать планомерную расчистку главного входа, который Грейсон завалил. Это – самый безопасный и предсказуемый путь. На это нужно время. Около двух часов. Может, меньше.              – ДВА ЧАСА?! – истеричный хохот, больше похожий на рыдание, вырвался из груди. – У него нет двух часов! У него, может, нет и двадцати минут! Вы что, совсем…              Она не договорила. Потому что в этот момент заговорила блондинка. Не крикнула. Не прошептала. Просто сказала. Тихо, чётко, перерезая своей интонацией пороховую нить между теми.              – Я пойду.              В фургоне воцарилась мгновенная, оглушительная тишина. Даже гул компьютеров казался приглушённым. Все повернулись к ней: Реджина с широко раскрытыми, полными новой, безумной надежды глазами; техник с немым изумлением; Уитмен – с нарастающим, ледяным неверием.              – Что? – спросил Уитмен, как будто не расслышал.              – Я пойду в этот старый штрек, – повторила. Она стояла прямо, её плечи были расправлены, а взгляд был устремлён не на Уитмена, а куда-то вглубь, будто она уже видела тот тёмный, опасный путь. – Я легче ваших ребят в полной экипировке. У меня опыт работы в сложных условиях. Я не буду тащить с собой полтонны снаряжения, только самое необходимое. Фонарь, верёвку, баллон с воздухом на крайний случай. Я проскользну. Разведка. Если проход есть, я найду его. Если нет… я вернусь.              Её слова, произнесённые с ледяной, почти безумной уверенностью, повисли в воздухе. И тут Уитмен взорвался. Но не криком. Холодным, презрительным, разъедающим сарказмом.              – Ты пойдёшь? – он фыркнул, и в этом звуке была вся его накопленная за годы профессии неприязнь к самоуверенным дилетантам. – Свон, опомнись. Ты в отставке. Твои лучшие дни, если они у тебя вообще были, остались в том пыльном кабинете в Бостоне, откуда тебя выперли за непрофессионализм и одержимость. Ты не агент FBI. Ты даже не шериф этого захолустья. Ты – гражданское лицо с психологической травмой и манией величия. И я не позволю тебе устроить здесь цирк и создать нам дополнительные проблемы, когда у нас и так их выше крыши.              Каждое слово било точно в цель, в самые больные места. Свон даже не моргнула, но Миллс увидела, как мелькнула тень в её глазах.              – Это не цирк, – парировала, но её голос потерял часть своей стальной уверенности. – Это шанс. Шанс, который вы не хотите использовать.              – Это не шанс, это самоубийство! – отрезал Уитмен. – И я не позволю тебе совершить его на моём объекте. Твоя «помощь» закончилась. Ты передала информацию, за что тебе спасибо. Теперь отойди в сторону и не мешай профессионалам работать. А вы, – он перевёл взгляд на Реджину, и в нём уже не было даже тени сочувствия, только усталое раздражение, – успокойтесь, мисс Миллс. И найдите в себе силы ждать. Всё, что можно сделать, делается.              Это было последней каплей. Но ярость Миллс уже перешла в нечто иное – в холодную, ясную решимость. Она увидела, как от слов Уитмена сгорбились плечи Эммы, как потухла та самая искра в её глазах. И это её взбесило ещё больше.              Не говоря ни слова, Миллс резко шагнула вперёд, встала между блондинкой и Уитменом, и схватила ту за руку. Её хватка была железной.              – Пойдём, – сказала она низким, хриплым голосом, в котором не было места для возражений.              Эмма попыталась вырвать руку, но та держала крепко. Она потянула её к выходу из фургона. Уитмен хотел что-то сказать, но Мэр бросила на него такой взгляд – полный не материнской боли, а чистой, неразбавленной политической ярости, – что он на секунду замер.              Она вытащила Свон из фургона в дождь. Резкий порыв ветра ударил им в лица, смешанный с колючей водяной пылью, вырывавшейся из-под колёс стоящей неподалёку техники. Миллс не отпускала её руку, таща за собой, будто ведя непослушного ребёнка, прочь от света, от голосов, от этого удушливого фургона с его смертными приговорами.              – Куда? Дай руку! – попыталась снова вырваться, спотыкаясь о мокрый щебень. Но хватка была стальной, а её лицо, освещённое сбоку резким светом прожектора, было неподвижной маской, с которой стекали потоки дождя, смешанные со слезами ярости.              Оттащила её в тень, в узкий промежуток между чёрным брюхом фургона и штабелем старых, прогнивших шпал, от которых пахло смолой и тлением. Шум операции – голоса, гул генераторов, треск раций – здесь приглушился, уступив место вою ветра и монотонному стуку капель по металлической крыше. Они остались одни, в серебристой завесе дождя, падавшего сквозь перекрещенные лучи прожекторов.              Реджина наконец отпустила её руку, но тут же встала прямо перед ней, блокируя путь назад.              – Что ты делаешь? – прошипела Свон, потирая запястье. Боль была ничтожной, но она помогала вернуть ощущение реальности, от которой её только что оторвали. – Он прав, я не могу просто так… это не моё дело в том смысле, что у меня нет полномочий… но я могу сделать это осторожно. Незаметно. Разведка. Я не полезу на рожон.              – Осторожно? – фыркнула, и в этом звуке не было ничего, кроме горького презрения. Не к Эмме, а к самому слову. – Ты слышала, что он сказал? Деревянная крепь сгнила. Камни сыплются. Воздуха нет. Это не разведка, Свон, это русская рулетка с пятью патронами в барабане! И ты хочешь играть в неё «осторожно»?              – У меня был опыт, – настаивала та, но её голос звучал глухо, теряясь в шуме дождя. – В департаменте я… мы работали в подобных условиях. Я знаю, как двигаться. Я не буду ничего трогать лишний раз. Просто посмотрю, есть ли проход. Если нет – сразу вернусь. Это даст тебе ответ. Хотя бы это.              – Ответ? – голос сорвался на крик, но тут же снова упал до опасного, хриплого шёпота. Она шагнула вперёд, заставив Эмму отступить спиной к холодной, мокрой стене фургона. – Мне не нужен твой «ответ»! Мне нужен мой сын! Живой и целый! А твой «осторожный» поход может закончиться тем, что ты обрушишь последний проходимый кусок этой чёртовой норы на свою же голову! И что тогда? Тогда у Генри не будет ни шанса, ни «ответа»! Только тонны бетона сверху и два часа ожидания до прибытия их драгоценного бульдозера!              – А что мы можем сделать иначе? – в голосе Эммы прорвалось отчаяние. – Сидеть и ждать? Я видела его лицо, Уитмена! Он не сдвинется с места. Его протокол для него важнее жизни одного ребёнка. И он, чёрт возьми, по-своему прав! Я не могу осуждать его за это. Но я могу сделать то, чего не могут они. Я могу рискнуть, потому что мне нечего терять!                     Последние слова прозвучали с такой горечью, что Мэр на мгновение замерла. Но лишь на мгновение. Боль и страх внутри неё были слишком велики, чтобы оставить место для чужой боли.              – Тебе нечего терять? – она прошипела, и её глаза в полутьме горели фосфоресцирующим, нездоровым блеском, как у раненого хищника, загнанного в самый тёмный угол логова. – А у меня есть! У меня есть всё, что только можно потерять в этом мире! И я не позволю тебе, с твоими демонами и твоим позёрским, истеричным желанием искупить какую-то мифическую вину, пойти и похоронить последний шанс моего мальчика под завалом вместе со своим желанием сыграть в героиню! Потому что ты не будешь осторожна! Ты не способна на осторожность сейчас! Потому что люди вроде тебя, с твоими ранами, не умеют быть осторожными! Вы бросаетесь в самое пекло сломя голову, очертя голову, чтобы доказать себе и всем вокруг, что вы ещё что-то стоите, что вы можете быть полезны, что вы можете быть героями! А в итоге, знаешь что происходит в итоге? Гибнут невинные! Те, кого вы якобы пытались спасти!              Каждое слово било, как отточенный клинок, как раскалённый гвоздь, вбиваемый прямо в незащищённую плоть сознания Эммы. Она отпрянула, будто от мощного удара в солнечное сплетение, её спина с глухим, болезненным стуком ударилась о холодную стенку фургона. Воздух с силой, со свистом вырвался из её лёгких.              – Это не… это не про героизм, – пробормотала она, глядя куда-то в сторону, в мокрую темноту за штабелем шпал, и её голос дрогнул, предательски выдав ту внутреннюю, сокрушительную дрожь, которую она отчаянно, всеми силами пыталась скрыть за маской решимости.              – Не врать мне! Не врать себе! – крикнула Миллс, и на этот раз её голос громыхнул, как взрыв, раскатившийся под низкими тучами, перекрыв вой ветра, шум дождя и даже далёкий гул генераторов. Она снова шагнула вперёд, стремительно, агрессивно, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она чувствовала прерывистое, горячее дыхание на своей коже, видела каждую пору на её побледневшем лице. Дождь с её длинных, намокших ресниц тяжёлыми, холодными каплями падал прямо на бледные, напряжённые щёки Эммы. – Я вижу тебя насквозь, Свон! Я вижу это! Ты хочешь туда, в эту дыру, не потому что там Генри. Не только из-за него. Ты хочешь туда, потому что там опасно! Потому что там можно сгореть, исчезнуть, раствориться! Потому что это в миллион раз проще, чем жить с тем, что осталось снаружи! С воспоминаниями, которые жгут! С пустотой, которая душит! С чувством вины, которое жрёт тебя изнутри, как червь, и от которого нет спасения! Это бегство! Грязное, трусливое, самоубийственное бегство в шахту, где тебя ждёт быстрая, тёмная смерть, а не спасение! И ты пытаешься прикрыть это своё бегство благородными намерениями, прицепиться к моему горю, чтобы оправдать свой порыв к самоуничтожению!              Лесничая молчала. Её дыхание стало прерывистым, неровным, хриплым. Грудь вздымалась резкими, короткими, судорожными движениями, будто ей не хватало воздуха, хотя вокруг его было предостаточно – холодного, влажного, наполненного запахом дождя и страха. Глаза, широко раскрытые, с расширенными до предела зрачками, смотрели куда-то сквозь женщину, сквозь стену фургона, сквозь время и пространство – в далёкое, проклятое прошлое, в ту самую непроглядную, ледяную тьму, о которой только что, с такой жестокой точностью, говорила Реджина. Тьму, из которой нет возврата. Тьму, которая забрала всё.              – Но я не могу просто… – начала она снова, и голос её был уже пустым, механическим, лишённым всякой эмоциональной окраски, словно она читала вслух инструкцию по эксплуатации сложного и опасного механизма. – Сидеть и смотреть… пока он…              – МОЖЕШЬ! – рявкнула Мэр, и её руки, сжатые в тугой, дрожащий от невыносимого напряжения кулаки, поднялись на уровень груди, будто она собиралась ударить или схватить ту за плечи и встряхнуть до хруста костей. Внезапный, сокрушительный прилив ярости, долго копившейся под спудом всепоглощающего страха, полной беспомощности и леденящего душу ужаса, вырвался наружу, сметая все преграды разума, такта, элементарной человеческой ответственности. – Ты ДОЛЖНА сидеть и смотреть! Должна! Потому что я не позволю! Я не позволю тебе повторить то, что случилось тогда! Я не отдам тебе право снова всё испортить, всё разрушить своим слепым, безумным порывом!              Она сделала ещё шаг, вплотную, почти прижимая к фургону. Её крик стал сиплым, звериным, каждое слово вылетало, как ядовитая пуля:              – Твоя жена, Камилла… твоя маленькая дочь… они погибли не потому, что был плохой план или не хватило людей. Они погибли потому, что ТЫ! Потому что ты, как одержимая, как сумасшедшая, ворвалась без раздумий, без оглядки, без малейшей осторожности! Ты рванула на помощь, как героиня из дешёвого боевика, не оценив риски, не дождавшись подкрепления, не проверив обстановку! И твой героизм, твоя ярость, твоё желание спасти их любой ценой – оно их и убило! И теперь ты хочешь сделать то же самое с моим сыном? Ты хочешь ворваться туда, в эту гробницу, со своим показным отчаянием и своей потребностью в искуплении, и похоронить его, как похоронила их? Не позволю! Слышишь? НИКОГДА!              Воздух вокруг них, казалось, застыл, сгустился, превратился в вязкую, тягучую субстанцию, в которой невозможно дышать. Даже дождь замедлил свой бег, редкие, тяжёлые капли повисли в свете прожекторов, сверкая, как застывшие слёзы, как осколки разбитого хрусталя. Словно сама вселенная прислушалась к этим словам, к этому жестокому, беспощадному, убийственному выверту наизнанку самой страшной правды, и замерла в немом, шокированном ужасе, затаив дыхание.              Эмма застыла. Буквально. Каждая мышца её тела напряглась до предела, сковалась внезапным, пронизывающим до костей холодом, будто её вытащили из пекла адреналина и ярости и окунули в жидкий, безвоздушный азот. Цвет, и без того неяркий под налётом усталости и напряжения, полностью сбежал с её лица, оставив после себя мертвенную, восковую, почти зеленоватую бледность, от которой становилось физически не по себе, как от вида трупа. Её губы, чуть приоткрытые, чтобы вдохнуть воздух, который не шёл, слегка дрожали мельчайшей, неконтролируемой дрожью, но не издавали ни звука. А глаза… Боже, глаза. Глаза, секунду назад ещё наполненные спором, отчаянием, внутренней борьбой и даже искрой той самой ярости, стали пустыми. Совершенно, абсолютно пустыми. Стеклянными, мёртвыми, невидящими, как у большой, дорогой фарфоровой куклы, которую кто-то со злостью швырнул в тёмный угол и забыл. Она смотрела на любимую, но словно не виде́ла её, не узнавала, не воспринимала. Видела что-то другое. Что-то, спрятанное глубоко внутри, в самых охраняемых, самых больных, самых запретных, самых кровавых уголках памяти, куда никогда не ступала нога постороннего, куда даже она сама боялась заглядывать. И вот теперь туда, в это святилище боли, ворвалась брюнетка со своим материнским горем, превращённым в оружие, и растоптала всё, не оставив ни камня на камне.              Миллс, произнеся ЭТО, выкрикнув самую страшную, самую запретную, самую жестокую правду, которую только можно было вытащить из арсенала боли и швырнуть в лицо, тут же, в ту же миллисекунду, осознала, что наделала. Это осознание пришло не через разум, не через понимание – оно пришло всем телом, всей душой, волной леденящего, тошнотворного, всесокрушающего ужаса, который подкосил её колени, вырвал из груди воздух и заставил сердце остановиться на долгий, мучительный момент. Вся её ярость, всё её отчаяние, вся её безумная, истеричная сила исчезли, испарились, уступив место чудовищной, всепоглощающей панике чистого, беспримесного раскаяния. Её рука, та самая, что только что сжималась в кулак, готовая ударить, сама потянулась к блондинке, инстинктивно, чтобы прикоснуться, остановить, забрать слова назад, вобрать их в себя, уничтожить. Но она замерла в сантиметре от мокрого плеча, не решаясь коснуться, словно боялась обжечься, разбить это хрупкое, уже давшее трещины стекло, в которое превратился человек перед ней, или заразиться той ледяной смертью, что исходила от неё теперь.              – Эмма… – её голос стал хриплым, сдавленным, полным слюны, слёз и собственной, выворачивающей наизнанку тошноты. Он был тише шёпота, но в нём звучал такой испуг, такая животная мольба о прощении, что это было страшнее любого крика. – Прости… я… я не… я не это имела в виду… Я не хотела… я не думала… Я просто… я в панике, я с ума схожу, он там, а я тут, и я ничего не могу сделать, и я… я видела, как ты смотришь на эту шахту, и мне стало страшно, я испугалась за него, я…              Она задыхалась, слова путались, наворачивались друг на друга, беспомощные, жалкие, совершенно неадекватные тому чудовищному обвинению, что только что прозвучало. Пыталась объяснить, оправдать, но каждое новое слово лишь глубже забивало гвоздь, лишь сильнее раскрывало ту пропасть, что она сама же и вырыла между ними.              – …это не правда, не вся правда, я знаю, что ты не виновата, что там были и другие факторы, я… прости, пожалуйста, просто прости, я не имела права, я… Эмма, посмотри на меня, пожалуйста…              Но блондинка не слышала. Она не слышала ничего. Слова, её вопли, её мольбы – всё это отскакивало от той непроницаемой, абсолютной стены, что мгновенно выросла вокруг неё, отгородив её от мира, от настоящего, от этой женщины, от её боли и её раскаяния. Она медленно, очень медленно, с болезненной, почти церемониальной плавностью, отвела взгляд от Реджины. Её глаза, всё ещё пустые, мёртвые, скользнули по мокрой, покрытой стекающими каплями стене фургона, по тёмным, мокрым, скользким брусьям штабеля шпал, по серебристым, бесконечным, монотонным нитям дождя, протянутым между свинцовым небом и грязной, беспокойной землёй. В них не было ничего. Ни гнева, ни боли, ни упрёка, ни удивления, ни даже намёка на слёзы. Была лишь абсолютная, всепоглощающая, зияющая, как открытая могила, пустота. Пустота человека, которого только что ткнули обнажённым, дымящимся нервом прямо в самую страшную, незаживающую, вечно кровоточащую, гноящуюся рану. И вместо того чтобы закричать, разорвать на части, убить – этот человек просто… отключился. Отсоединился. Ушёл вглубь себя, в то единственное место, где не было этой боли, потому что там не было вообще ничего.              Она отшатнулась. Не резко, не порывисто, не так, как отшатываются от удара. Плавно, грациозно, отстранённо, как во сне, как в замедленной съёмке, как призрак, отплывающий от берега реальности. Её плечо, скользнув по мокрому, холодному металлу, коснулось стены фургона, и она оттолкнулась от неё, сделав первый шаг назад. Потом ещё один. Не поворачиваясь спиной. Не сводя с Мэра этого пустого, ничего не выражающего взгляда. Просто отступая. Отдаляясь. Уходя прочь. Прочь от Реджины, от этих слов, от этого места, от этой правды, от самой себя, от всего, что могло причинять боль.              – Эмма, подожди, пожалуйста… – голос срывался, в нём звучала настоящая, животная мольба. Она сделала шаг навстречу, но та тут же отступила ещё дальше, выходя из тени в полосу света между фургоном и штабелем. Дождь заливал её лицо, но она даже не моргнула.              И тогда блондинка повернулась. Просто развернулась на каблуках, спиной и пошла. Не побежала сразу. Сначала просто быстрым, механическим шагом, но с каждым мгновением её походка ускорялась. Она шла не к фургону, а мимо него, прямо к центру освещённой площадки, где у открытого борта другого транспортника стояли несколько агентов в тактическом снаряжении и разгружали ящики со снаряжением.              Брюнетка, парализованная шоком и раскаянием, секунду просто смотрела ей вслед. Потом инстинкт прорвался сквозь оцепенение.              – Эмма! Стой!              Но было уже поздно.              Та подошла к группе агентов. Они что-то обсуждали, один из них держал в руках карту. Они даже не сразу заметили её приближение, пока она не оказалась прямо среди них. Её движения были резкими, точными, лишёнными всяких лишних жестов. Она не сказала ни слова. Её взгляд упал на небольшой чёрный алюминиевый кейс, стоявший на краю борта транспортника. На нём красовалась стандартная маркировка FBI и пиктограмма баллона с воздухом.              Пока один из агентов, молодой парень с удивлённым лицом, открывал рот, чтобы что-то спросить, Свон схватила кейс. Её пальцы сомкнулись на ручке с такой силой, что костяшки побелели. Она развернулась и рванула с места, направившись к тёмному провалу в склоне холма метрах в пятидесяти от них – к тому самому расчищенному входу в шестой шурф, отмеченному теперь мигающим оранжевым сигнальным фонарём.              – Эй! – крикнул молодой агент. – Это снаряжение спасателей! Стой!              Но девушка уже бежала. Её ноги скользили по мокрой траве и грязи, но она держала равновесие с неестественной, почти машинной грацией. Она не оглядывалась. Она просто мчалась вперёд, к этой чёрной дыре, впитывавшей в себя свет прожекторов, словно к единственному месту во вселенной, где можно было спрятаться от только что произнесённых слов.              – Остановите её! – раздался уже другой, более старший голос. – Свон! Стой, чёрт возьми!              Из фургона выскочил Уитмен. Его лицо, увидевшее бегущую к шахте фигуру с кейсом в руке, исказилось гримасой чистейшего неверия и ярости.              – БЛОКИРУЙТЕ ВХОД! – заревел он, но агенты вокруг были слишком застигнуты врасплох. Двое бросились вдогонку, но Эмма уже была у самого входа.              Реджина тоже бросилась бежать. Её ноги подкашивались, сердце бешено колотилось, в ушах стоял оглушительный гул. «Нет, нет, нет, нет…» – стучало в такт её шагам. Она видела, как блондинка, не замедляя хода, подскочила к тёмному отверстию. Свет фонаря на входе мелькнул, освещая на секунду обветренные, поросшие мхом деревянные подпорки и зияющую темноту за ними.              – ЭММА, НЕЛЬЗЯ! – закричала Мэр, и её крик был полон такого отчаяния, что даже агенты, бежавшие следом, на мгновение замедлили шаг.              Лесничая на пороге обернулась. Всего на долю секунды. Её лицо, освещённое снизу оранжевым светом фонаря, было всё так же пустым, безжизненным. Но в глазах, поймавших взгляд брюнетки, мелькнула последняя искра – не упрёка, не прощения. Просто осознания. Осознания выбора. И решения.              Потом она развернулась и шагнула в темноту. Её силуэт растворился в чёрном зеве шурфа, словно вода в сухой земле.              – СВОН! – заорал Уитмен, подбегая к самому входу. Он заглянул внутрь, но там была только непроглядная тьма и запах сырой земли, гнили и старого страха. – Сумасшедшая… – прошептал он, отступая. Он обернулся, его взгляд упал на Мэра, которая замерла в нескольких метрах от входа, дрожа всем телом. В его глазах не было теперь ничего, кроме холодного, беспощадного осуждения. – Довольны, мисс Миллс? Она только что похоронила себя заживо. И, вполне возможно, похоронила любые шансы вашего сына вместе с собой. Потому что теперь я должен буду отдать приказ никого больше туда не пускать. Чтобы не устраивать ещё одно театрализованное самоубийство.              Та не ответила. Она не могла. Она смотрела на этот чёрный, молчаливый вход, поглотивший Эмму Свон. И всё, что она чувствовала, – это пустота внутри и гулкое, всепоглощающее эхо собственных слов, прозвучавших в тишине её души:              «…как тогда,когда погибли твои жена и дети…»              А из тёмного чрева шахты навстречу дождю и ветру тянуло лишь запахом сырой глины и вековой пыли. Безмолвным приговором.