Nuestro mundo es cruel, pero al mismo tiempo tan hermoso.

      

Глава 34. Рокировка

      

      Воздух, покинувший лёгкие Эммы Свон на пороге шурфа, оказался последним глотком того мира, что остался позади. Мира, где лился дождь, где метался в отчаянии крик её имени, где жёлтые пятна фар пробивали пелену тумана. Плотная, влажная тьма приняла её без сопротивления, поглотила с лёгкостью каменного чрева, принявшего очередную жертву. Дверь в реальность захлопнулась с глухим, окончательным стуком, и наступила тишина. Но не тишина покоя – а тишина гробницы, тяжёлая, давящая, наполненная шёпотом собственного страха и гулом крови в ушах.              Первый вдох ударил по сознанию, как удар тупым предметом. Воздух пах. Пах сырой, спрессованной веками глиной, сладковатой плесенью, въедливой ржавчиной от древних крепей и чем-то ещё – пылью забвения, мельчайшими частицами распада, которые веками копились в этой каменной утробе. Звук её собственных шагов, осторожных, пробных, отдался от стен узкого тоннеля странным, приглушённым эхом, будто пространство не хотело отпускать этот шум, впитывало его в свою каменную плоть.              Она замерла, упёршись спиной в шершавую, мокрую поверхность стены. Глаза, широко раскрытые, ничего не видели. Абсолютная, математическая темнота. Не та, что бывает в безлунную ночь в лесу – там всегда есть отблеск, отсвет, силуэт. Здесь не было ничего. Только чёрная, бархатная, осязаемая пустота, обволакивающая со всех сторон. В ушах ещё стоял звон – остатки криков, рёва двигателей, воя ветра. Он медленно стихал, уступая место новым звукам: собственному, слишком громкому дыханию, стуку сердца где-то в горле и… каплям. Одиночным, тяжёлым, с долгими паузами. Они падали где-то впереди, и каждый плюхающийся звук отдавался в тишине, как удар маленького молоточка по наковальне вечности.              Рука, дрожа от напряжения и холода (а холод здесь был особый, сырой, проникающий в кости), нащупала на поясе тактический фонарь. Большой палец нашёл кнопку. Щелчок прозвучал оглушительно. И мир родился заново.              Мысль о Генри, одном и напуганном где-то в этих каменных кишках, была острее любого страха. Она была его единственным шансом. И она только что сожгла за собой все мосты.              На полу у её ног она поставила алюминиевый кейс, захваченный у агентов. Защёлки открылись с громкими щелчками, нарушив гробовую тишину. Внутри на чёрном поролоне лежало снаряжение, среди которого её взгляд сразу нашёл компактный баллон со сжатым воздухом и маской. Спасательный круг.              Она вытащила его, оставив кейс приоткрытым. Заветный баллон весил в руках как надежда – хрупкая и тяжёлая одновременно. Прикрыв фонарь ладонью, она оглянулась на едва видный прямоугольник входа, теперь казавшийся крошечным и бесконечно далёким пятном серого света. Потом взяла кусок мелового маркера из кармана и начертила на ближайшей деревянной стойке стрелку, направленную наружу, и схематичное изображение баллона. Вот твой шанс, малыш. Если я не вернусь... если ты сможешь добраться сюда...                     Аккуратно, почти с благоговением, она поставила баллон у основания стойки, в хорошо заметном месте. Теперь, совершив этот одновременно разумный и отчаянный акт, её собственные шансы упали почти до нуля. Но ощущение было странным – не страхом, а почти холодным облегчением. Теперь можно было думать только о движении вперёд.              Прикрыла рот и нос согнутой в локте рукой, пытаясь отфильтровать едкую пыль. Фонарь, зажатый в другой руке, она направила вперёд. Луч скользил по неровному полу, покрытому слоем скользкой глины, камней и непонятного мусора – осколками древесины, клочьями паутины, чем-то, похожим на кости мелких животных.              Штрек был узким, не больше метра в ширину и двух в высоту. Деревянные крепи временами скрипели и постанывали под тяжестью нависающей породы, и с потолка то и дело осыпались мелкие камешки и комья земли, плюхаясь в грязь с мягкими, зловещими звуками. Эмма двигалась, пригнувшись, ступая с невероятной осторожностью, проверяя каждый сантиметр пути прежде, чем перенести на него вес. Её слух, обострённый до предела, ловил малейшие звуки: капли воды, падающие вдалеке, скрежет камня о камень, тихий свист ветра где-то в глубине. Но не было ни голосов, ни шагов.              Каждые несколько метров она останавливалась, гасила фонарь и слушала, растворяясь в абсолютной, вселенской темноте. В такие моменты её охватывало первобытное чувство – будто она уже мертва и лежит в каменном гробу. Тьма была настолько полной, что казалось материальной, давящей на кожу, заливающей уши и рот. Но адреналин и ярость, глухая, тлеющая где-то на дне души после слов Реджины, гнали её дальше. Она не позволила этим словам прорасти сейчас. Затолкала их в дальний угол сознания, под тяжёлый, холодный камень текущей задачи. Была только шахта. Только путь. Только Генри.              Через несколько десятков метров штрек начал расширяться и наклоняться вниз. Воздух стал ещё гуще, тяжелее. В нём появился новый запах – резкий, химический, отдающий озоном и статикой. Она зажмурилась, пытаясь понять. И тогда её луч выхватил обрывки проводов, свисающих со свода. Потом – куски разорванной, почерневшей изоляции. И наконец – ржавый, покосившийся металлический ящик, когда-то, видимо, бывший распределительным щитом.              Здесь была электрика. Старая, заброшенная, но явно использовавшаяся уже после того, как шахту покинули законные хозяева. Сердце её забилось чаще. Она была на правильном пути. Грейсон обустраивался.              Обошла ящик, и луч фонаря упёрся в развилку. Штрек расходился на два: левый, более узкий и низкий, уходил под ещё более крутым углом вниз, а правый, чуть шире, вёл, судя по всему, горизонтально. На развилке, на глинистой земле, виднелись следы. Не свежие, но и не вековой давности. Отпечатки подошв – мужских, крупных, с глубоким протектором. И рядом... её дыхание перехватило. Рядом, чуть в стороне, был другой отпечаток. Меньше. Чёткий след кроссовка. Детский.              Генри.              Эмма присела на корточки, почти не дыша, рассматривая следы. Крупные ботинки шли из глубины левого штрека и возвращались обратно. Детский след шёл только в одну сторону – вглубь левой галереи. Его обладателя несли? Или вели?              Она подняла голову, вслушиваясь в тишину левого прохода. Оттуда тянуло более сильным, неприятным запахом – затхлостью, сыростью и... чем-то ещё. Сладковатым, тошнотворным. Запахом разложения, но не животного. Почти химическим.              Правый проход пах лишь пылью и ржавчиной.              Решение было очевидным и ужасным. Левый проход вёл вниз, в самое сердце этого каменного ада. Туда, куда, скорее всего, и утащили Генри. Но именно поэтому он был и самым опасным. Галерея была низкой, её свод трещал по швам, а с крутого спуска местами уже сошли оползни грязи и мелкого камня.              «Твоя жена, Камилла... твоя маленькая дочь... они погибли потому, что ТЫ!»              Слова прозвучали в голове снова, на этот раз не как удар, а как холодное, безэмоциональное напоминание. Уитмен был прав. Реджина была права в одном – слепая ярость ведёт в могилу. Осторожность. Оценка рисков. Она не имела права на ошибку. Не сейчас. Не здесь.              Она заставила себя сделать шаг в правый проход, отложив ярость и отчаяние, как хирург откладывает скальпель, чтобы не резать вслепую. Этот ход был короче. Через двадцать метров он упирался в завал – обрушившуюся крепь и тонны земли. Но не это было важно. На стенах здесь, в свете фонаря, она увидела следы другого рода. Не царапины от инструментов, а аккуратные, сделанные краской или маркером, пометки. Стрелки. Цифры. И рядом с ними – странные, геометрические символы, похожие на чертежи. Один из них привлёк её внимание: схематичное изображение шахты, где главный ствол был обозначен крестом, а от него расходились тонкие линии. Одна из линий, та, что соответствовала их положению, была обведена жирным кругом. А у развилки, где она сейчас стояла, стояла маленькая, аккуратная надпись: «Наблюдение. Сектор 3-B.»              Сердце Свон упало. Это не было логовом отшельника. Это был укреплённый пункт. Позиция. Грейсон не просто прятался здесь. Он контролировал пространство. Эти пометки означали, что он знал о других ходах, о возможных путях проникновения. И сектор 3-B, судя по всему, был местом, откуда он вёл наблюдение. Возможно, за самим входом.              Она резко обернулась, инстинктивно прижимаясь к стене и приглушая свет фонаря. Её взгляд метнулся обратно, к развилке, в темноту левого прохода. Если он здесь, если он наблюдает... то её появление не могло остаться незамеченным. Тишина казалась теперь не пустотой, а напряжённым, зловещим ожиданием. Каждый скрип дерева, каждый шорох осыпающейся земли звучал как предупреждение.              Медленно, сантиметр за сантиметром, вернулась к развилке. Теперь она знала больше. Левый проход вёл к его логову. Но он же мог быть и ловушкой. Прямой штурм был бы безумием. Нужен был другой путь. Обход. Но карт у неё не было, только инстинкты и отчаянная надежда.              И тогда её луч выхватил из левого прохода нечто, что она не заметила раньше. На стене, примерно в пяти метрах от развилки, на уровне её плеча, виднелась узкая, почти незаметная щель между деревянными балками. Не естественная трещина, а что-то вроде люка или лаза, грубо замаскированного под часть крепи. Рядом на глине был ещё один, почти стёртый детский след. Но направленный не вглубь тоннеля, а к этой щели.              Сердце заколотилось с новой силой. Возможно, это был не основной ход. Возможно, это было что-то ещё – тайник, укрытие, или... путь наверх? Если Грейсон устроил здесь наблюдательный пункт, то должны быть и пути для скрытого перемещения.              Не раздумывая больше, Эмма протиснулась к щели. Балки были сырыми и скользкими. Она просунула руку с фонарём внутрь. Луч осветил узкий, почти вертикальный лаз, уходящий вверх. Стены его были не из дерева, а из дикого камня, местами укреплённого кирпичной кладкой. Это была не часть шахтной крепи, а что-то древнее, возможно, естественная расщелина или старый дренажный канал, который позже использовали шахтёры. Из него тянуло сквозняком – слабым, но ощутимым. Свежим, почти холодным воздухом, смешанным с тем же химическим запахом.              Это был её шанс. Обойти основной ход. Попытаться зайти с фланга или сверху.              Начала карабкаться вверх. Камни были мокрыми и ненадёжными, но её пальцы, сильные и цепкие, находили малейшие выступы. Каждый мускул тела был напряжён до предела, каждый нерв кричал об опасности. Снизу доносился лишь далёкий, приглушённый шум её собственных движений, эхом отражающийся в каменной трубе.              Лаз оказался недлинным, метров семь. Вверху он выводил в небольшое, круглое помещение, напоминающее колодец или основание вентиляционной шахты. Здесь было чуть светлее – тусклый, серый свет пробивался сверху через решётку, заросшую мхом и паутиной. Воздух был чище, но тот самый химический запах здесь был сильнее, почти удушающе сладкий. Эмма увидела источник – в углу валялись пустые пластиковые канистры с едкими предупреждающими знаками. Растворители. Дезинфектанты. То, что использовали в лабораториях или... в моргах.              А ещё она увидела провода. Десятки тонких, цветных проводов, аккуратно протянутых вдоль стен и уходящих в небольшие отверстия в каменной кладке. Они сходились в центральную точку на полу, где стоял небольшой, современный на вид пластиковый ящик с мигающими зелёными и красными светодиодами. Импровизированный коммутатор или блок питания.              Это было не просто укрытие. Это была база.              И тут её взгляд упал на противоположную стену. Там, в нише, почти скрытая тенями, стояла узкая, складная походная кровать. На ней, свёрнутый в небрежный комок, лежал спальный мешок. А рядом, на ящике из-под патронов, стояла алюминиевая кружка и тарелка с остатками какой-то липкой, тёмной массы. Консервы.              Но не это заставило её кровь застыть в жилах.              Рядом с кроватью, прислонённая к стене, стояла длинная, узкая сумка для переноски оружия. Распахнутая. Рядом на полу валялись пустые обоймы и несколько гильз.              Грейсон был здесь. Где-то рядом.              Она затаила дыхание, гася фонарь. Свет с решётки был тусклым, но глаза постепенно привыкали. Она прислушалась. Сквозь тонкую каменную перегородку слева доносился... шум. Негромкий, монотонный. Похожий на шипение рации или статику. Потом – щелчок. И голос. Низкий, спокойный, без эмоций. Он произносил не слова, а цифры. «...дистанция двести двадцать. поправка ветра два градуса влево. цель статична.» Галерея была не просто низкой – она была угнетающей. Свод давил на психику, заставляя инстинктивно пригибаться, хотя до него ещё оставалось сантиметров тридцать. Воздух здесь был ещё гуще, едкий запах пробивался сквозь ткань рукава, которым она прикрывала рот и нос. Она двигалась не шагами, а ползком, почти на корточках, ставя ногу с носка, перенося вес с невероятной осторожностью. Луч фонаря, направленный вниз, выхватывал лишь пол и нижнюю часть стен. Всё остальное тонуло во мраке.              Голоса становились чётче. Мужской бормотал что-то бессвязное, обрывки фраз: «…структура… чистота образца… фиксация важна… перо совы не терпит суеты…» Слова были безумны, но произносились с сосредоточенной, педантичной серьёзностью учёного, комментирующего эксперимент. Потом – снова тот сдавленный звук. Шорох.              Она почти не дышала, продвигаясь вперёд. Ещё несколько метров. И ещё. И тогда в конце галереи, упёршись лучом, она увидела дверь. Не настоящую дверь, а грубо сколоченный из толстых, почерневших досок щит, вставленный в каменный проём. Он был притворён, но не закрыт. Из-под него и через щели в досках просачивался свет. Не белый, не электрический. Тёплый, дрожащий, неровный. Свет пламени. Керосинки или факела.              Звуки доносились теперь оттуда, из-за этой двери. Бормотание.              Она подползла вплотную. Ухо к холодной, шершавой древесине. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук услышат по ту сторону. Она заставила себя сделать три глубоких, беззвучных вдоха, пытаясь унять дрожь в руках. Потом, движением, отточенным до автоматизма, она взяла фонарь в левую руку, прикрыв его полностью, а правой, медленно-медленно, надавила на край деревянного щита.              Дверь подалась беззвучно, на хорошо смазанных, что было странно, петлях. Щель расширилась на сантиметр. Потом на два. Эмма прильнула к ней глазом.              Пространство, открывшееся перед ней, на секунду выбило из колеи. Оно было не просто большим – оно было огромным, соборным. Высокий, теряющийся в темноте потолок, массивные, покрытые вековой копотью и плесенью колонны, уходящие ввысь. Это была не штольня, а какая-то подземная зала, возможно, машинный зал старой шахты или естественная пещера, которую когда-то приспособили под нужды. Воздух здесь пах иначе: поверх сырости и плесени лежали запахи машинного масла, окислившегося металла и… страха. Того самого, острого, животного страха, который висит в воздухе, как туман.              В центре этого мрачного пространства, на голом каменном полу, стоял керосиновый фонарь. Не новый походный, а старый, тяжёлый, с чёрным, закопчённым стеклом. Его пламя, защищённое от сквозняков, горело ровно, отбрасывая на стены и колонны гигантские, пляшущие тени. Эти тени жили своей собственной, уродливой жизнью, растягиваясь, сжимаясь, сливаясь в чудовищные силуэты.              Прямо напротив входа, в нескольких шагах от фонаря, стоял он.              Мужчина. Высокий, но сутулый, будто годы провёл, согнувшись в тесных проходах. Его фигура была облачена во что-то тёмное, грубое, поношенное – толстую куртку из грубой ткани, рабочие брюки, заправленные в тяжёлые, грязные ботинки. Но взгляд, скользнув по одежде, сразу цеплялся за лицо. И за то, что он держал в руке.              Лицо было лицом старого человека, но не доброго деда. Густая, спутанная, седая борода, в которой, казалось, застряли куски земли и паутина. Волосы, такие же седые и растрёпанные, падали на лоб, почти скрывая его. Но из-под этих нависших прядей и кустов бороды смотрели глаза. Они были светлыми, почти бесцветными в этом свете, и в них не было ничего. Ни безумия, ни ярости, ни страха. Была лишь пустота, холодная и острая, как лезвие бритвы, заточённое на наблюдение, на оценку, на расчёт. Это был взгляд не человека, а хищной птицы или старого, голодного волка, высматривающего добычу в метели.              Это был Уолтер Грейсон. Но не тот тихий, незаметный работник питомника, каким он представлялся миру. Это была его истинная сущность, его квинтэссенция, выселенная из солнечного света и человеческого общества в этот каменный склеп. Существо, которое время и его собственные извращённые наклонности вытесали из плоти и кости, оставив лишь функциональную, страшную оболочку.              В его правой руке, опущенной вдоль тела, был зажат не лом, не палка. Это было ружьё. Длинное, старое, но ухоженное. Двустволка с прикладом из тёмного дерева. Он держал его легко, почти небрежно, но его большой палец лежал на скобе курков, а указательный – возле спускового крючка. Это была не угроза в жесте – это была готовность, ставшая естественным продолжением его тела.              А у массивной, покрытой чёрными разводами и бархатистым мхом колонны, справа от него и чуть позади, сидел Генри.              Эмма едва сдержала стон, который рвался из горла. Мальчик съёжился, обхватив колени руками, прижавшись спиной к холодному камню, будто пытаясь в него влиться. Он выглядел обычно. Грейсон не двигался. Он стоял, как изваяние, лицом к двери. И когда он заговорил, у Эммы не осталось сомнений – он ждал. Ждал именно её.              – Я знал, что ты придёшь, Свон. – Его голос прозвучал в каменной тишине неожиданно гулко и… спокойно. Совершенно спокойно, без тени напряжения или триумфа. – Слишком упряма, чтобы слушать разумных людей. Слишком одержима своими призраками.              Он слегка, почти незаметно, повернул голову в сторону Генри, не отводя своего пустого взгляда от двери.              – Он сказал мне. Думал, что это хитрость. Что если он упомянет тебя, я… испугаюсь? Отвлекусь? – В его голосе прозвучала слабая, сухая искорка чего-то, что могло бы быть усмешкой. – Наивный ребёнок. Он не понимает, что ты – часть плана. Неотъемлемая часть. Ты прервала подготовку. Но финальный акт требует манифеста. Требует… завершения круга.              Холодная, чистая ярость, острая как бритва, поднялась из самого нутра Эммы, сжигая остатки страха и неуверенности.              Медленно, стараясь не создавать лишнего шума, она проскользнула в дверной проём. Движение было плавным, кошачьим. Она выпрямилась во весь рост в тени, отбрасываемой дверным косяком. Её светлые волосы упали на плечи. Фонарь она прижала к бедру, гася свет. Теперь единственным источником освещения был тот самый керосиновый фонарь в центре, и он освещал её лишь частично, делая фигуру размытой, неясной, но оттого, возможно, более угрожающей. Она стояла, не двигаясь, её поза говорила о готовности к действию, к прыжку, к атаке. Каждый нерв был натянут.              – Отпусти его, Грейсон, – её голос прозвучал хрипло, срываясь от напряжения, но в нём была стальная твёрдость, заглушавшая бешеную канонаду сердца. – Он не имеет к этому отношения. Это между тобой и мной.              Грейсон медленно, с почти театральной неспешностью, поднял ружьё. Он не стал вскидывать его к плечу, не направил на неё. Вместо этого он слегка развернул стволы. В сторону Генри.              – Между нами? – переспросил он, и в его бесцветных глазах что-то мелькнуло – не эмоция, а скорее холодное интеллектуальное любопытство. – Ошибаешься. Он теперь – центральный элемент процесса. Финальный акт. Ты прервала представление в питомнике. Испортила подготовку. Но здесь, в святилище… здесь спектакль будет доведён до логического завершения. Для архива. Для вечности.              Эмма не отвечала. Её разум работал с бешеной скоростью, оценивая расстояние, углы, риски. Её правая рука медленно, плавно, чтобы не спровоцировать резкого движения, двинулась к поясу. Пальцы, холодные и влажные, нашли знакомую, ребристую рукоять пистолета. Большой палец нащупал предохранительную скобу кобуры, надавил. Тихий щелчок расстегивания прозвучал в тишине, как выстрел. Взгляд её не отрывался от Грейсона, но периферией зрения она видела, как Генри замер, его дыхание остановилось. Мальчик видел её движение.              – Не делай глупостей, Свон, – сказал Грейсон. Его голос не изменился, но в нём появилась новая нота – лёгкая, металлическая, как звон тонкой стальной проволоки. Это было предупреждение, лишённое эмоций, но оттого более весомое. Его палец лежал на спусковом крючке. Стволы ружья по-прежнему были развёрнуты в сторону колонны, за которой сидел Генри. – Взгляни. Оцени. Расстояние. Угол. Его положение.              Он сделал едва заметное движение стволами, как будто указывая.              – Ты, возможно, и попадёшь в меня. Возможно. Но даже если твоя пуля найдёт цель, даже в момент смерти, мой палец дёрнется. Дробь… – он слегка качнул ружьём, – …дробь разлетится веером. В таком пространстве, с таким зарядом… Он не выживет. Ты пришла сюда, чтобы спасти его? Или чтобы своими руками подписать ему смертный приговор? Ты пришла его спасать или хоронить?              Он не кричал, не угрожал. Он констатировал. И в этой констатации была леденящая душу правда. Свон видела это. Расстояние было слишком велико для гарантированного точного выстрела из пистолета в полумраке. Угол был ужасен – Генри сидел почти за колонной, но не полностью; веер дроби накроет и его, и пространство вокруг. Рикошет от каменного пола или колонны мог быть смертельным. Грейсон держал все козыри. Он превратил спасение в невозможное уравнение, где любое её действие вело к гибели мальчика.              Медленно, давая ему видеть каждое движение, она вытащила пистолет из кобуры. Не поднимала его. Держала у бедра, стволом вниз. Холодный металл был тяжёл и реален. Её взгляд метнулся к Генри. Их глаза встретились. В глазах мальчика теперь бушевала настоящая буря. Страх, конечно. Но не только. Было понимание. Понимание дилеммы, в которую она поставлена. Понимание цены. И в этом понимании – что-то недетское, горькое и мужественное. Он слабо, почти незаметно, но очень отчётливо, покачал головой. – Нет. Не ради меня.              Грейсон уловил этот безмолвный диалог. Уголки его рта, скрытые бородой, дрогнули в чём-то, что могло быть принято за улыбку.              – Умный мальчик, – произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то вроде одобрения. — Он видит истину. Понимает логику ситуации. В отличие от тебя, Свон. Ты всё ещё цепляешься за призраки правил, чести, долга. Здесь нет правил. Нет чести. Есть только процедура. Моя процедура. И она близится к завершению.              И тогда он двинулся. Не в сторону Эммы, не для атаки. Он сделал один, чёткий шаг вперёд. В сторону Генри. Расстояние между дулами ружья и сжавшейся фигуркой мальчика сократилось до критического, до полутора метров. Его тень от фонаря, и без того огромная, налилась ещё большей плотностью, поползла по колонне, почти поглотив мальчика, словно чёрная, бесформенная тварь готовилась его съесть.              – Положи оружие на пол, – сказал Грейсон, и его голос приобрёл окончательную, не терпящую возражений интонацию. – Аккуратно. И отойди к стене. К той, что за тобой. Если ты сделаешь ещё одно движение, которое мне не понравится… я начну с него. Не убью. Не сразу. Начну с ног. Ступней. Чтобы ты слышала. Чтобы ты поняла раз и навсегда, какая здесь игра. В какой мир ты залезла.              Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Воздух в подземной зале сгустился до предела, наполнившись невыносимым, электрическим напряжением. Казалось, ещё мгновение – и он вспыхнет синим пламенем от искры одного неверного взгляда. Свет фонаря, казалось, дрожал сильнее, отчего тени на стенах задвигались в каком-то безумном, хаотическом танце, вакханалии ужаса. Эмма стояла, сжимая рукоять пистолета так, что пальцы немели. Её разум, этот хорошо отлаженный механизм, лихорадочно, со скрежетом шестерён, перебирал варианты, искал выход, лазейку, малейшую слабину в этой смертельной конструкции. А перед ней, освещённая неровным светом пламени, застыла живая, дышащая картина её самого страшного кошмара: седой, похожий на древнего демиурга или горного духа мужчина с ружьём, целящимся в ребёнка; и сам ребёнок, прижавшийся к каменной колонне, с глазами, в которых читался уже не просто страх, а тихий, леденящий, абсолютный ужас перед неизбежным. И она сама – застывшая на пороге между светом и тьмой, со смертью в руке и с каменной глыбой безысходности, придавившей сердце.              Эмма медленно, не отрывая взгляда от сумасшедших глаз Грейсона, опустилась на корточки. Холодный камень пола просачивался сквозь ткань брюк. Рука, сжимавшая пистолет, разжалась. Оружие с глухим стуком упало в грязь.              – Хорошая девочка, – проворчал Грейсон. Его глаза сверкнули торжеством, лишённым тепла. – А теперь ноги. Сядь, вытяни.              Она послушно опустилась на пол, вытянув ноги. Грейсон, не опуская ружья, левой рукой достал из кармана грязной куртки свёрток прочной верёвки. Он бросил его к её ногам.              – Свяжи. Туго. На щиколотках. Я проверю.              Она взяла верёвку. Пальцы, онемевшие от напряжения, плохо слушались. Намотала грубую пеньку на лодыжки, затянула узел, потом ещё один для верности. Сердце стучало где-то в ушах, но в голове царила странная, ледяная пустота. Выиграть время. Только время.              – Достаточно, – буркнул Грейсон, сделав шаг ближе и ткнув носком ботинка в её работу. Узел держал. Он кивнул, и на его лице появилось выражение, от которого кровь в жилах Эммы похолодела окончательно. Это было не просто торжество. Это было наслаждение. Чистое, без примесей, удовольствие от абсолютного контроля.              Он вдруг рассмеялся. Звук был сухим, хриплым, как скрип ржавых петель, и абсолютно лишённым веселья.              – Ха! Сработало. Идеально сработало, – прошипел он, его взгляд скользнул с Эммы на бледное лицо Генри. – Всё это представление… этот пафос с угрозами мальчику. Ты думала, я всерьёз? Что он мне нужен? Нет. Хотя… экспонат выдающийся. Но не главный.              Он повернулся к Свон полностью, и в его бесцветных глазах вспыхнул огонь настоящей, безумной одержимости.              – Объект – ты, Свон. Ты сама. Я ведь понимаю. Понимаю, что отсюда, после всего этого, мне уже не выбраться. ФБР, полиция… весь этот шум. Они засыпят входы, перекопают всё. Или я сдохну от голода в этой дыре. Но уйти в никуда в одиночку… скучно. Пусто. А так – я возьму с собой кого-то. Тебя. Ты идеальна. Ты всё это начала. Ты принесла сюда свой старый ужас, свой навязчивый свет правды. И ты же его и завершишь. Но сначала… сначала я покрасуюсь. Покажу тебя во всей… красе. Превращу в экспонат, достойный моего архива. Твоё тело, твоё лицо в последнем крике… это будет лучше любого детского сердца.              Он говорил это с таким спокойным, почти научным интересом, что у той похолодело внутри. Это было хуже любой ярости. Это была методичная констатация её судьбы.              Затем Грейсон повернул голову к Генри. Мальчик всё так же сидел, прижавшись к колонне, его глаза метались от связанной Эммы к безумцу с ружьём.              – Мальчик, – резко сказал Грейсон. – Твой выход. Там, за той колонной, – он кивнул вглубь залы, где во тьме угадывался ещё один проход, – есть ход. Ведёт наверх. Не главный, тот завален. Этот… он выведет тебя наружу. Можешь идти дорогой своей спасительницы. До самого конца.              Он произнёс последние слова с ядовитой издёвкой. Потом шагнул к Эмме, спиной к Генри, полностью сосредоточившись на ней. Он подошёл вплотную, и запах его – пот, грязь, металл и безумие – ударил ей в лицо. Он навис над ней.              И в этот момент мальчик вскочил.              Это было стремительное, отчаянное движение. Его лицо исказилось не страхом, а яростью.              – Нет! – его голос, хриплый от напряжения, прозвучал громко и чётко в каменном зале. – Я не пойду! Без неё!              Грейсон замер на полшага. Медленно, очень медленно, он стал поворачиваться к мальчику. Его спина напряглась. Вся его поза выразила такую концентрацию внезапной, холодной ярости, что воздух, казалось, затрещал.              – Что? – прошипел он.              Но блондинка была быстрее. Взгляд её встретился с взглядом Генри. В его глазах она увидела не детский порыв, а решимость. И это было хуже всего. Нет, малыш. Нет.              – Генри, беги! – крикнула она, и её голос сорвался, полный отчаянной мольбы. – Немедленно! Ты слышишь меня? ТЫ НУЖЕН МАМЕ ЖИВЫМ! БЕГИ!              Последние слова прозвучали как приказ, как заклинание. Генри вздрогнул. Его взгляд на мигу затуманился – борьба между ужасом, долгом и этим криком из самого сердца. И в его глазах что-то дрогнуло, переломилось. Он понял. Понял цену своего героизма. Он метнул последний взгляд на Эмму – полный боли, вины и прощания – и рванул с места.              – Беги! – взревел Грейсон, и его спокойствие исчезло без следа. Его лицо исказила первобытная, бешеная злоба. Он резко развернулся, как будто хотел броситься в погоню, но остановился. Его взгляд, горящий ненавистью, вернулся к Эмме. В его глазах она была виновата во всём. В срыве его плана, в бегстве «экспоната», в крахе его последнего «финального акта».              – Ты… – прохрипел он.              И ударил.              Не кулаком. Прикладом ружья. Короткий, страшный, размашистый удар сбоку, в висок.              Мир для Эммы взорвался в белое, беззвучное ничто. Острая, ослепляющая боль пронзила череп, смешалась с звоном в ушах. Она не упала, её тело лишь дёрнулось и осело, голова тяжело упала на грудь. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Но сознание, закалённое ударами судьбы, не отключилось полностью. Оно плавало где-то на дне, в тумане боли и гуле.              Она услышала, как вдалеке, эхом, затихают шаги Генри. Жив. Уходит. Почти в безопасности.              И в этот момент в ней что-то щёлкнуло. Острая, режущая боль от удара отступила на второй план, её сменило странное, ледяное спокойствие. Если Генри почти спасён… то ей терять больше нечего. Страх за него, этот сжимающий горло ком, растворился. Осталась только она. И он. Грейсон, хрипло дыша, подошёл к ней. Он ткнул её ногой в бок.              – Вставай, стерва. Вста-вай!              Она не реагировала. Сидела, свесив голову. Тогда он схватил её за плечо, грубо рванул на себя и с силой надавил ей на спину, заставляя встать на колени. Колени больно ударились о камень. Она едва удержала равновесие.              – Так-то лучше, – прошипел он. – На коленях. Как и положено.              И он начал бить. Не кулаком. Опять прикладом. Короткие, жёсткие удары по спине, между лопаток. Каждый удар отдавался глухим стуком, заставлял её тело содрогнуться. Боль была острой, разливаясь по спине горячими волнами. Но странное дело – она её почти не чувствовала. Вернее, чувствовала, но как что-то отдалённое, происходящее не с ней.              Её мысли унеслись прочь. Прочь из этого каменного ада, прочь от боли, от запаха безумия и крови. Они улетели в тёплый, солнечный день (хотя, казалось, такого никогда и не было). К Реджине. К её лицу – не тому, искажённому гримасой ярости и боли у шахты, а другому. Такому, каким оно могло бы быть. Строгим, собранным, с идеально подведёнными глазами, но с тёплой, спрятанной глубоко улыбкой в уголках губ. Она думала о её руках. Сильных, умелых руках политика, которые могли бы быть такими нежными. Она думала о её голосе, низком и властном, который мог бы звучать тихо и ласково. Любит ли она меня? – пронеслось в её помутневшем сознании странной, неуместной мыслью. Неважно. Я люблю её. И это осознание, это простое, ясное чувство в самом сердце хаоса, стало её щитом. Каждый удар по спине лишь сильнее вбивал в неё эту мысль, делал её твёрже, реальнее боли. Реджина. Я любила тебя. Может быть, ты никогда и не узнаешь. Но это было. Это есть.              Грейсон, видя её безмолвие, её отсутствующее выражение лица, ещё больше взбесился. Он перестал бить. Схватил её за длинные светлые волосы, уже слипшиеся от крови и пота, и рванул на себя, заставив запрокинуть голову. Боль от вырываемых волос была острой, яркой, но и она прошла сквозь тот странный защитный барьер.              – Смотри на меня! – зарычал он ей в лицо. – Смотри, как ты проиграла!              Она посмотрела. Её глаза, затуманенные болью, встретились с его безумными. И в них он не увидел ни страха, ни мольбы. Он увидел пустоту. И что-то ещё. Что-то вроде… сожаления? Презрения? Это окончательно вывело его из себя.              – Всё, – прохрипел он. – Хватит. Пойдём. Я покажу тебе твой последний зал.              Он, не отпуская её волос, потащил её по каменному полу. Верёвка на ногах заставляла её спотыкаться, падать на колени, но он тащил её дальше, волоком, как мешок. Она не сопротивлялась. Её тело было разбитым сосудом, в котором ещё теплилась лишь одна мысль, одно чувство. Её волокли через залу, мимо пляшущих теней от фонаря, к тому тёмному проходу в глубине, куда он посылал Генри, но повернули не туда, а в другую, почти незаметную щель в стене.              Он втолкнул её туда первой. Она упала на сырую землю в маленькой, тесной каморке. Пахло здесь ещё сильнее – формалином, химикатами и смертью. Прежде чем она успела что-либо разглядеть, он ввалился следом, захлопнув за собой какую-то тяжёлую заслонку. Темнота стала абсолютной.              Его тяжёлое дыхание было единственным звуком. Потом щёлкнула зажигалка, и вспыхнуло пламя свечи, вставленной в ржавый подсвечник на грубо сколоченном столе. Свет осветил ужас.              Это была не комната. Это была коллекция.              Видение комнаты, в которую её втащили, проникло в сознание Эммы сквозь густой туман боли, шока и странной, отстранённой прострации. Она не сопротивлялась, когда он волоком притащил её тело по каменному полу и с глухим стуком закинул на твёрдую поверхность стола. Холод, исходивший от стола, просочился сквозь ткань куртки и брюк, смешавшись с внутренней дрожью. Руки и ноги автоматически зафиксировались – тяжёлые, холодные металлические манжеты с цепями захлопнулись на её запястьях и лодыжках с сухим, безжалостным щелчком, чуть свободно. Она лежала на спине, уставившись в терявшийся в темноте потолок, и не пыталась дёрнуться. Мысли плыли медленно, вязко, как в сиропе. Генри ушёл... Реджина... Это было единственным якорем в нарастающем хаосе ощущений.              Затем Грейсон отошёл. Его шаги зазвучали по каменному полу, удаляясь куда-то вправо. Свон медленно, с трудом повернула голову на бок, следуя за ним взглядом, который был затуманен и плохо фокусировался.              Свет одинокой свечи, воткнутой в бутылку на краю стола, был скуп и коварен. Он не освещал, а лишь намекал на формы, создавая глубокие, зыбкие тени, которые двигались и жили своей собственной жизнью. Комната была не квадратной, а неправильной формы, словно выдолбленной в толще скалы. Стены были не оштукатурены – это были грубые, неровные каменные глыбы, покрытые тёмными, влажными подтёками, блестевшими в отблесках пламени. В некоторых местах на камнях росла странная, белёсая плесень, образующая пугающие узоры, похожие на окаменевшие паутины или нервные системы неведомых существ. Воздух был спёртым, густым, тяжёлым для дыхания. И он был наполнен запахами. Их было слишком много, и все они были ужасны: острый, режущий обоняние формалин; сладковатая, тошнотворная вонь разложения, смешанная с запахом старой крови; затхлость стоячей воды и каменной пыли; и ещё что-то химическое, кислое, отдающее лекарствами и антисептиками.              Но центром этого каменного ада, его алтарём, был стол, на котором она лежала. Эмма скользнула по нему взглядом. Он был массивным, собранным, казалось, из старых металлических балок и толстой деревянной столешницы, покрытой не тканью, а просмолённым брезентом, некогда, видимо, чёрным, а теперь выцветшим до грязно-серого цвета. Брезент был притянут к углам стола широкими, потрепанными кожаными ремнями.              Рядом с её зафиксированной правой рукой, на отдельном металлическом подносе, лежали инструменты. Они были аккуратно разложены на стерильной салфетке, уже давно утратившей свою стерильность и покрытой бурыми разводами. Здесь не было ничего лишнего, только предметы строгого назначения, и каждый из них блестел зловеще в тусклом свете. Длинные, тонкие скальпели с рукоятями из чёрной резины. Кривые хирургические ножницы. Зажимы различных размеров, их губки напоминали зубы хищных насекомых. Металлические крючки с острыми загнутыми концами. Пинцеты. Тонкие, длинные иглы. И среди этого медицинского арсенала лежали предметы, от которых веяло откровенным садизмом: тяжёлый кожаный ремень с массивной пряжкой, несколько коротких, заострённых с одного конца металлических стержней, похожих на гвозди для бетона, и увесистый каменный молоток с рукоятью, обмотанной изолентой. Все эти предметы, даже те, что должны были быть стерильными, были испачканы. На лезвии одного из скальпелей виднелась свежая, ещё не успевшая потемнеть алая плёнка.              Эмма медленно перевела взгляд дальше. Стол был лишь частью ужаса. Правая стена комнаты, куда отошёл Грейсон, представляла собой настоящее нагромождение кошмара. Там стоял огромный, ржавый металлический шкаф, когда-то, видимо, бывший частью какого-то промышленного или лабораторного оборудования. Его дверцы давно сорваны. Внутри, на полках, в жутком, но, вероятно, понятном только ему порядке, лежали и стояли предметы, от вида которых сжималось сердце.              На верхней полке, слева, лежала электрическая дрель. Не новая, а старинная, тяжёлая модель синего цвета. В её патроне было зажато длинное, тонкое сверло с острым спиральным наконечником. От дрели тянулись шланги – резиновые и прозрачные пластиковые, соединённые с какими-то ржавыми вентилями и баллонами. Рядом с дрелью валялись дополнительные насадки – более толстые сверла, фрезы странной формы.              Центральные полки были отданы под стекло. Десятки стеклянных предметов, покрытых толстым слоем пыли, но явно используемых. Большая стеклянная колба, накрытая стеклянным же куполом, внутри которой в мутной желтоватой жидкости плавало что-то бесформенное, похожее на бледный, разбухший орган. Рядом – ряды пробирок, закреплённых в деревянных держателях, некоторые пустые, некоторые с остатками жидкостей разных оттенков: мутно-жёлтого, коричневого, зловеще-зелёного. Стеклянные пипетки, воронки, мерные цилиндры. И банки. Стеклянные банки разного размера, от маленьких до огромных, в несколько литров. Некоторые были пусты, в других что-то было, но свет не позволял разглядеть.              Нижние полки шкафа были заняты чем-то ещё более пугающим. Аккуратно уложенные стопки пластиковых пакетов с красной жидкостью. Они были похожи на пакеты для крови, используемые в донорских центрах, но выглядели старыми, пыльными. Жидкость внутри была тёмно-красной, почти чёрной. Рядом лежали резиновые жгуты, системы для переливания с иглами, пустые флаконы от лекарств с потёршимися этикетками.              А за шкафом, в глубине, в кромешной темноте, угадывались очертания ещё чего-то – возможно, старой, ржавой тележки или части какого-то станка. И повсюду, на всех поверхностях, лежал толстый слой пыли, смешанной с каменной крошкой, но на некоторых предметах, как на том подносе с инструментами, пыль была счищена, следы пальцев виднелись отчётливо.              Вдоль левой стены, в тени, стояли грубо сколоченные деревянные полки. На них рядами, как книги в библиотеке, стояли стеклянные сосуды побольше. Цилиндрические банки с закручивающимися металлическими крышками. И в каждой из них, в прозрачной консервирующей жидкости, парили образцы. Не сразу можно было понять, что это, но мозг, отказываясь верить, всё-таки складывал картинку. Это были органы. Аккуратно извлечённые, зафиксированные. Сердца, лёгкие, почки. Некоторые – явно детские, маленькие, с аккуратными швами. На каждой банке была этикетка с аккуратным, каллиграфическим почерком. Свет был слишком слаб, чтобы прочесть, но Эмма знала, что там написано. Имена. Даты.              Это была не просто комната. Это был склеп. Лаборатория безумия. Музей смерти, куратором которого был тихий работник питомника с татуировкой крыла на запястье.              Шаги Грейсона, тяжёлые и размеренные, словно отбивающие последние секунды её свободы, вернулись из мрака. Он подошёл не к ней, а к тому самому чудовищному ржавому шкафу, который занимал часть стены. Его силуэт, корявый и сутулый, заслонил часть жуткой экспозиции банок и склянок, превратив их в смутные, зловещие тени. В тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием свечи и её собственным учащённым, но поверхностным дыханием, каждый звук был оглушительно ясен.              Эмма услышала, как он что-то передвигает на полках – не грубо, а с методичной аккуратностью. Звякнуло стекло о стекло – сухой, хрустальный звук, отдавшийся эхом в каменном мешке. Потом раздался более глухой стук – дерева или тяжёлого пластика. Он что-то достал. Затем послышалось бульканье и тихий плеск льющейся жидкости, густой, не как вода. Звук был мерзким, органичным, за ним последовал металлический лязг и скрежет – он, видимо, откручивал или закручивал какую-то крышку, передвигал металлический предмет.                     А потом его шаги направились обратно к столу. Он прошёл мимо неё, и Эмма, лежащая в неестественной позе с зафиксированными конечностями, увидела его со стороны. Он поставил на небольшой деревянный табурет, служивший приставным столиком, что-то металлическое, что при слабом свете она с трудом опознала как штатив – треногу с регулируемой высотой и крюком наверху. Он щёлкнул фиксатором, устанавливая нужную высоту с практичной бесстрастностью.              Затем он повернулся к столу, встав в изножье, прямо напротив её закреплённых ног. Так, что теперь она видела его силуэт, чётко вырисовывающийся на фоне мрачной, неровной каменной стены. Он казался выше в этой позе, более грозным, тень от его фигуры растянулась по потолку, сливаясь с другими тёмными пятнами.              Он не смотрел на неё. Его внимание было сосредоточено на его собственных руках. Медленно, с каким-то почти ритуальным спокойствием, он начал закатывать рукава своей грубой, тёмной куртки из толстой ткани, испачканной в земле, ржавчине и неопознанных тёмных пятнах. Сперва правый рукав, потом левый. Ткань, скрипя, поддавалась, обнажая тонкие, но жилистые предплечья. Кожа на них была бледной, почти восковой, покрытой редкими седыми волосками и сетью синих вен. На этой коже виднелись старые шрамы – тонкие, белые линии, короткие и длинные, некоторые параллельные, как будто от тренировочных разрезов. И пятна – тёмные, возможно, химические ожоги или въевшаяся грязь.              И тут свет свечи, колеблясь от его движений, упал на его левое предплечье, чуть ниже сгиба локтя. И там, на этой бледной, исчерченной карте, Эмма увидела это.              Татуировку.              Она не была яркой или новой. Краски выцвели, линии слегка расплылись со временем, впитавшись в кожу, став её частью. Но изображение было чётким, выполненным с поразительным для такой работы мастерством. Это было крыло. Одно-единственное крыло. Не парное, не часть пары, а одинокое, оторванное. Оно было стилизованным, но с тщательной прорисовкой каждого пера – длинных маховых, более коротких кроющих. Перья были изображены с такой анатомической точностью, что казалось, будто они вот-вот затрепещут. Крыло было расправлено, но не в полёте, а скорее в момент замирания, последнего взмаха перед падением или, наоборот, перед тем, как поднять тяжёлое тело. Оно не походило на крыло ангела с религиозных фресок – в нём была хищная, резкая грация. Скорее, крыло ястреба, коршуна или… совы. «Перо совы для архива». Фраза из его записей вспыхнула в её памяти с новой, леденящей силой.              Грейсон закончил закатывать рукава. Он на мгновение посмотрел на свою татуировку, как будто проверяя её наличие, подтверждая свою сущность. Потом его бесцветные, словно вымытые глаза медленно поднялись и встретились с её взглядом. В них не было ни злобы, ни торжества. Было лишь холодное, абсолютное сосредоточение. Он был в своей стихии. Приступил к работе.              Он отвернулся и протянул руку к металлическому подносу с инструментами, лежавшему рядом с её правой рукой. Но его пальцы прошли мимо блестящих скальпелей и щипцов. Они нащупали и взяли не режущий инструмент.              Сначала он взял длинный резиновый жгут – тёмный, потёртый, эластичный. Без лишних слов, его движения были плавными и уверенными, он накинул жгут на её левую руку, чуть выше локтя, там, где куртка уже была закатана ранее, когда он тащил её. Его пальцы, сильные и цепкие, потянули концы жгута. Резина впилась в кожу с болезненным, тугим давлением. Боль была острой, внезапной, реальной. Это не было тупой болью от ударов – это было целенаправленное, медицинское сдавливание, перекрывающее кровоток. Эта боль, физиологичная и неоспоримая, выдернула Эмму из коварных объятий прострации, шока и отрешённости. Она молчала, пытаясь освободить руку, но манжеты лишь глухо звякнули, удерживая её на месте. Мир вокруг на секунду прояснился, стал жёстким, слишком реальным, наполненным болью и нависшей угрозой.              Грейсон проигнорировал её реакцию. Его внимание было приковано к её руке. Он взял комок ваты из металлической банки, стоявшей на подносе, и щипцами смочил её из небольшого пузырька со спиртом. Резкий, знакомый запах ударил в нос. Затем он протёр сгиб её локтя, вену, которая теперь набухла под давлением жгута, выступив синеватым шнуром под кожей. Прикосновение было холодным, влажным, профессиональным. В нём не было лишней жестокости, никакого садистского удовольствия от причинения боли. Была лишь точность. Та же точность, с которой он, вероятно, препарировал своих жертв. Это отсутствие эмоций, эта чисто техническая сосредоточенность были в тысячу раз страшнее любой ярости.              Затем он взял систему для внутривенного вливания. Это был не стандартный больничный набор. Пластиковый пакет, который он принёс от шкафа, был мутным, непрозрачным, и жидкость внутри него была не прозрачной и не соломенного цвета физраствора. Она была густого, тёмно-красного, почти чёрного цвета. Как старая, застоявшаяся кровь, но слишком тёмная, почти как вишнёвое варенье. В ней плавали какие-то мелкие, более тёмные частицы. Он ловко, привычным движением подвесил этот зловещий пакет на крюк штатива. Пакет закачался, и тяжёлая жидкость внутри колыхнулась. Потом он взял конец системы с капельницей и иглой, выпустил воздух, нажав на камеру-дозатор. По тонкой прозрачной трубке побежала струйка той же тёмно-красной жидкости, сначала пузырьки воздуха, а потом сплошная алая нить, которая, достигнув конца, начала капать на каменный пол с тихими, мерными ударами. Кап. Кап. Кап.              И вот тогда он взял иглу. Но и это была не обычная тонкая игла для капельницы. Она была короче, но толще, с более широким каналом, и крепилась она не к мягкой трубке, а к короткому, жёсткому пластиковому переходнику. Игла блестела зловеще. Он держал её между большим и указательным пальцами, точно, как художник держит кисть перед решающим мазком.              Его глаза в тусклом, дрожащем свете свечи сузились, став щёлочками чистого сосредоточения. В них не было ничего человеческого. Ни страсти, ни ненависти, ни даже простого любопытства. Было лишь холодное, аналитическое внимание, подобное вниманию часовщика, берущегося за тончайший механизм, который нужно разобрать, не повредив. Он поднёс остриё иглы к её перетянутой жгутом вене, к тому месту, которое только что протёр спиртом. Кончик иглы коснулся кожи – холодное, точечное давление.              В этот миг время для Эммы замедлилось до ползания. Она видела каждую морщину на его лице, освещённом снизу, каждую пору на его коже, каждый седой волосок в бороде. Видела, как капля той тёмной жидкости повисла на кончике иглы, готовая упасть. Слышала собственное сердце, бьющееся где-то в горле, в висках, отчаянным, аритмичным грохотом, заглушающим всё. Чувствовала тугое жжение жгута на руке и леденящий холод металла манжет на запястьях и лодыжках. Запахи – формалина, крови, спирта, его немытого тела – слились в один сплошной, удушающий фон.              Её разум, за секунду до этого ещё цеплявшийся за туманные образы Генри и Реджины, теперь был чистым, как отточенный клинок. Весь её мир сузился до этой иглы, этого пакета с неведомой субстанцией, этого человека с крылом на руке. Она поняла, что это не просто инъекция. Это начало чего-то. Часть его «процедуры». Возможно, консервант. Или наркотик, чтобы она не сопротивлялась дальнейшему. Или что-то гораздо, гораздо худшее. Он собирался ввести ей в кровь часть этого ада, эту выдержку из своего архива смерти.              Инстинкт самосохранения, загнанный глубоко внутрь шоком и отчаянием, рванулся наружу с неистовой силой. Она не могла дёрнуться. Не могла вырваться. Но она могла сделать одно. Она напрягла все мышцы шеи, спины, прикованной к столу, и резко, с силой, дёрнула голову вперёд, насколько позволяло положение. Не чтобы ударить его – расстояние было слишком велико. Чтобы сделать хоть что-то. Чтобы нарушить его сосредоточенность.              Игла ещё не начала входить. Остриё было у кожи. Но её рывок заставил его руку дрогнуть. Игла пошла не прямо, под правильным углом в вену, а слегка вбок, прочертив на коже короткую, неглубокую царапину, из которой тут же выступила капелька её собственной, ярко-алой крови, контрастирующей с тёмной жидкостью на игле.              – Тише, – прошипел он, и в его голосе впервые прозвучало раздражение – холодное, металлическое. – Не мешай процессу. Это только усугубит твоё положение.              ***              Ощущение времени для Реджины Миллс исказилось до неузнаваемости. Оно не текло – оно капало. Каждая секунда, отмеряемая неумолимым тиканьем её собственного сердца в ушах, была тяжёлой, вязкой, наполненной леденящим ужасом и беспомощным наблюдением. Она стояла в нескольких метрах от эпицентра активности FBI, под не прекращавшимся ни на секунду ледяным ливнем, и чувствовала себя призраком в своём собственном кошмаре.              Прожекторы, подключённые к грохочущим генераторам, резали ночь ослепительными белыми лезвиями, превращая территорию перед шахтой в сюрреалистичную съёмочную площадку. Чёрные и тёмно-серые силуэты агентов в тактической экипировке двигались с методичной, пугающей эффективностью. Они не бегали. Они разворачивались. Словно части огромного, бездушного механизма. Одни натягивали жёлтую ленту с чёрными буквами «FBI — CRIME SCENE», очерчивая периметр, который для Реджины был границей ада. Другие устанавливали переносные антенны, щёлкая переключателями на невразумительном оборудовании. Третьи, с планшетами в руках, совещались под большими тактическими зонтами, их лица были освещены холодным синим светом экранов.              Она видела всё это. Видела, как агент Уитмен, высокий и сутулый, отдавал короткие, отрывистые приказы, его голос терялся в шуме дождя и генераторов. Она видела, как группа из двух человек в полном снаряжении с тепловизорами медленно, сантиметр за сантиметром, сканировала склон холма, заросший кустарником. Она видела, как к чёрному фургону с антеннами подъехал ещё один автомобиль, и из него вынесли ящики – с оборудованием, с инструментами, с чем-то, что должно было помочь.              Но для неё, для её материнской души, разорванной в клочья, всё это выглядело не как спасательная операция. Это выглядело как… процедура. Холодная, отстранённая, бюрократическая процедура. Они не рвались вперёд. Они не пытались штурмовать эту чёрную дыру, в которую исчезли её сын и Эмма. Они изучали. Они оценивали. Они координировались. Каждый их взгляд на карту, каждый щелчок рации, каждый замеренный шаг по грязи казался ей бесконечно медленным, непозволительно рациональным в ситуации, где каждая доля секунды была пыткой.              «Почему они не идут? – стучало в её висках, сливаясь с каплями дождя на лице. – У них есть всё. Оружие, броня, люди. Почему они стоят здесь? Почему они смотрят в эти чёртовы экраны?»              Она хотела кричать, рваться вперёд, снести эту жёлтую ленту и самой броситься в чёрный зев шурфа, вслед за Эммой. Но её тело, измождённое страхом, холодом и предыдущей истерикой, казалось, было налито свинцом. Ноги не слушались. Она могла только стоять и смотреть. Её пальцы, спрятанные в карманах промокшего насквозь бархатного пальто, сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони, причиняя острую, ясную боль – единственное, что удерживало её от полного распада.              Взгляд её непрестанно возвращался к тому месту, где исчезла та. К тому тёмному, зияющему отверстию в склоне, отмеченному теперь мигающим оранжевым фонарём. Оно казалось живым. Оно дышало тьмой и поглощало свет прожекторов, не отражая ничего. Оттуда не доносилось ни звука. Ни выстрела, ни крика. Только тишина, более громкая, чем любой шум. Эта тишина была хуже всего. В ней её воображение рисовало самые чудовищные картины, одна страшнее другой.              Агенты, казалось, совсем забыли о её существовании. Она была призраком на краю их оперативного поля, неодушевлённым объектом, «матерью заложника», частью обстановки. Раз или два кто-то из них бросал на неё быстрый, оценивающий взгляд – не сочувствующий, а скорее осторожный, как на потенциальную проблему, которая может помешать работе. Это ранило почти так же сильно, как молчание шахты.              Прошло десять минут. Пятнадцать. Для Реджины это была вечность, проведённая в аду ожидания. Она начала замечать странную вещь. Активность вокруг фургона с антеннами усилилась. Агенты, работавшие с планшетами, стали чаще подходить к Уитмену, что-то показывая. Их лица, обычно непроницаемые, выражали напряжение. Уитмен сам подходил к фургону, заглядывал внутрь, где светились мониторы, и возвращался с ещё более озабоченным видом. По рациям, доносившимся обрывками, зазвучали тревожные ноты: «…аномалия в данных…», «…перепроверьте восточный сектор…», «…сейсмодатчики зафиксировали…».              Сердце Реджины ёкнуло. Что-то происходит. Под землёй.              Именно в этот момент, когда её нервы были натянуты до предела и готовы лопнуть, это и случилось.              Со стороны того самого холма, где находился шурф, раздался звук. Не громкий выстрел или крик. Низкий, глухой, протяжный грохот, больше похожий на тяжёлый вздох самой земли. Он не был оглушительным, но он был глубинным, почвенным, таким, от которого содрогнулся не воздух, а, казалось, сама почва под ногами.              БУУУУМММ…              Это был звук обвала. Каменного обвала где-то в недрах. Звук тонн земли и камня, сдвигающихся, оседающих, захлопывающих проход.              Все действия вокруг замерли на долю секунды. Даже гул генераторов на миг показался тише. Агенты, сканировавшие склон, резко присели, насторожившись. Уитмен выскочил из фургона, его лицо в свете прожекторов стало каменным.              А Реджина… Мэр почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног в самом буквальном смысле. Её колени подкосились. Не от страха – от окончательного, бесповоротного понимания. Этот звук… он означал конец. Он означал, что последний доступный путь, тот, куда ушла Эмма, чтобы найти Генри, теперь завален. Он означал, что её сын, её мальчик, её Генри… заживо погребён в этом каменном гробу вместе с безумцем. И Эмма… Свон, которая бросилась за ним в самое пекло… тоже там.              Всё, на что она инстинктивно цеплялась последние полчаса – призрачная надежда на то, что Эмма что-то сможет, что агенты вот-вот начнут действовать, – рухнуло вместе с этим подземным гулом. Оглушительная, всепоглощающая волна горя и отчаяния, которую она сдерживала из последних сил, прорвала плотину.              Она не упала. Она осела. Медленно, как подкошенное дерево, опустилась на мокрую, грязную землю, на колени. Бархатное пальто мгновенно впитало ледяную воду и грязь, но она не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего, кроме чёрной, бездонной пустоты, разверзшейся внутри. Её тело согнулось пополам, руки бессильно упали на колени. Из горла, стиснутого невыразимой мукой, не вырвался крик. Вырвался стон. Долгий, хриплый, раздирающий стон, который тут же превратился в беззвучные, судорожные рыдания. Её плечи тряслись, слёзы, горячие и бесконечные, смешивались с дождём и стекали по лицу, смывая последние следы косметики и достоинства. Она плакала так, как не плакала никогда в жизни – тихо, безнадёжно, с полным осознанием катастрофы. Её мир, выстроенный с таким трудом, рухнул окончательно. Генри был потерян. Эмма… Эмма, которую она только что осыпала такими жестокими словами, была потеряна вместе с ним. И теперь она осталась одна. Совершенно одна в этом ледяном аду, под проливным дождём, в окружении бездушных машин и людей, выполняющих свою работу.              Агенты на мгновение отвлеклись на неё. Один из молодых, стоявших ближе, сделал нерешительный шаг в её сторону, но Уитмен резким жестом остановил его. Его взгляд был жёстким. Сейчас не время утешать гражданских. Сейчас время работать. Он что-то крикнул в рацию, и группа у фургона засуетилась ещё сильнее.              Реджина не видела этого. Она утонула в своём горе. Она смотрела сквозь слёзы на тот чёрный вход, теперь, наверное, навсегда запечатанный, и видела в нём могилу. Могилу своего сына. Могилу своей… Эммы. Это слово, пришедшее само собой, вызвало новую, ещё более горькую волну рыданий. Прости… прости меня… я не хотела…              Именно в этот момент, когда её отчаяние достигло дна, из облака пыли и мелких камешков, которые ещё витали в воздухе на месте предполагаемого обвала, метрах в двадцати правее от основного входа в шурф, зашевелилась тень.              Сначала это было просто движение – смутное, неясное, в клубах оседающей пыли. Потом силуэт стал чётче. Невысокий, худощавый. Он появился не из основного шурфа, а из какой-то расщелины в склоне, из-под нависающего карниза камней, который, казалось, вот-вот рухнет.              Тень пошатывалась, спотыкалась. Она выбралась из пыльного облака и на мгновение замерла, ослеплённая ярким светом прожекторов.              Миллс, всё ещё согнувшись в рыданиях, вначале не увидела. Её мир был замкнут в кругу её собственной агонии.              Но агенты увидели.                     – Движение! На склоне! – крикнул кто-то.              Полдюжины фонарей и прицелов немедленно устремились в ту точку. Уитмен резко поднял руку, сигнализируя не стрелять.              Реджина медленно, мучительно медленно, подняла голову. Слёзы застилали взгляд. Она протёрла глаза мокрым, грязным рукавом, не веря тому, что увидела.              Из пыли, спотыкаясь, но на своих ногах, вышел… ребёнок. Мальчик. Его одежда была тёмной и разорванной, лицо и руки покрыты слоем грязи и пыли. Но самое странное – на его лице была надета маска. Не повязка, а именно маска – та самая, от баллона со сжатым воздухом, который Эмма схватила. Прозрачный пластиковый овал с резиновым обтюратором. Она была надета криво, одно стекло было треснувшим. Мальчик дышал через неё, его грудь тяжело вздымалась.              И даже через эту маску, через грязь и расстояние, Реджина узнала его. Узнала по взгляду. По тому, как он стоял. По самой сути его существа.              – Ге… Генри… – её губы прошептали имя беззвучно, будто боясь спугнуть мираж.              А потом мир вокруг неё взорвался.              Она вскочила. Не встала – именно вскочила, с силой, которой, казалось, у неё не могло быть. Её ноги, только что подкошенные, теперь понесли её вперёд, разбрасывая комья грязи. Она не видела агентов, не видела лент, не слышала окриков. Она видела только его. Своего сына. Живого.              – ГЕНРИ!              Её крик, полный такого неистового, животного облегчения и радости, что он перекрыл вой ветра и гул техники, прорвался сквозь дождь. Она мчалась по грязи, спотыкаясь, падая на одно колено, снова поднимаясь.              Генри, услышав её крик, рванул с лица маску. Она упала в грязь. Его лицо, бледное и испуганное, исказилось гримасой, и он тоже бросился вперёд, навстречу.              Они столкнулись посередине, в луже, под ослепительным светом прожекторов. Мэр обхватила его так сильно, что, казалось, хотела вдавить его в себя, сделать частью своего тела навсегда, чтобы больше никогда не отпускать. Её руки дрожали, бегая по его спине, голове, лицу, проверяя, цел ли он, реальный ли он. Она плакала, но теперь это были слёзы другого рода – бурные, истеричные, смешанные со смехом, с бормотанием бессвязных слов: «Мой мальчик… мой мальчик… ты жив… ты здесь…»              Генри обнял её в ответ, вцепившись в её промокшее пальто, и зарыдал. Детские, сдавленные всхлипы, в которых выплеснулись все ужасы последних часов. Он не мог говорить, только повторял сквозь слёзы: «Мама… Мама…»              Вокруг них мгновенно сформировалось кольцо. Агенты, держа оружие наготове, но уже опуская его, смотрели на эту сцену с ошеломлением и настороженностью. Уитмен быстро подошёл, его взгляд скользил по мальчику, по маске в грязи, по направлению, откуда он появился.              – Медики! Сюда! – скомандовал он, и двое людей в форме с красными крестами на рукавах бросились вперёд с носилками и сумками.              Но Реджина не отпускала сына. Она прижимала его к себе, закрывая своим телом, как будто боялась, что его снова отнимут. Только когда медики осторожно, но настойчиво попытались освободить Генри для осмотра, она немного ослабила хватку, но не выпустила его руку из своей.              – Откуда ты? Как ты выбрался? – быстро, на грани истерики, спрашивала она, гладя его грязные волосы. – Ты ранен? С тобой всё в порядке? Где… — её голос дрогнул, – …где Эмма?              Тот, всё ещё плача, попытался что-то сказать, но слова путались. Он показал рукой в сторону склона, в сторону того места, откуда он появился, в сторону завала.              – Там… там она… она осталась… он её… – он снова разрыдался.              Реджина почувствовала, как новая, ледяная волна прокатилась по её спине, но теперь она была смешана с яростью. Жив. Генри жив. Значит, не всё потеряно.              Уитмен присел на корточки рядом с ними, стараясь говорить спокойно, но его голос был напряжённым.              – Мальчик, Генри, послушай меня. Ты можешь сказать, что там произошло? Кто «он»? Где сейчас женщина, Эмма Свон?              Подросток, всхлипывая, кивнул. Его речь была прерывистой, запутанной, но общая картина проступала.              – Он… дядя Уолтер… из питомника… он взял меня… в шахту… там комната… страшная… Эмма пришла… она спасла меня… она сказала бежать… а он… он её… – мальчик снова замолчал, его глаза наполнились ужасом при воспоминании. – Она осталась там. Дверь… она закрылась… потом был грохот…              – Обвал, – тихо сказал Уитмен, поднимаясь. Его лицо стало мрачным. Он посмотрел на склон, затем на своих людей. – Мы должны попытаться пробиться. Немедленно. Этот новый выход… возможно, он ещё проходим.                     Он отдал приказ, и агенты снова пришли в движение, но теперь с новой, лихорадочной энергией. Направление сместилось – к той расщелине, из которой появился Генри.              Реджина же, не отпуская руки сына, смотрела туда, куда показывал Генри. Туда, где осталась Эмма. Где, возможно, шла борьба. Или уже всё кончено. Но теперь, когда Генри был с ней, её отчаяние сменилось чем-то иным. Холодной, стальной решимостью. И новой, острой, режущей болью – не только от страха за Эмму, но и от стыда за свои слова. И от понимания, что эта женщина, которую она так жестоко оскорбила, отдала всё, чтобы её сын мог стоять здесь, живой, в её объятиях.              Всё остальное – гул генераторов, отрывистые команды, метания агентов вокруг носилок, на которые уложили Генри, щупающего его пульс, снующие фигуры медиков в ярких жилетах – всё это растворилось, стало фоновым шумом, мерцанием на периферии. Рука Генри, маленькая, грязная, зажатая в её ладонях, была единственной реальностью. Её тёплость, её пульсация у основания большого пальца – неоспоримое доказательство жизни. Она смотрела на его лицо, бледное под слоем земли, на его веки, которые медленно опускались от изнеможения и шока, и чувствовала, как какая-то часть её собственной души, самая тёмная и разорванная, начинает медленно, мучительно затягиваться. Сын. Жив. Спасён.              Но эта благодать, это всепоглощающее облегчение, было отравленным. Оно текло по её жилам не чистым светом, а смешанным с густой, чёрной, липкой смолой другого чувства. И смола эта поднималась из самого нутра, заполняя грудную клетку, сдавливая горло тисками новой, более сложной агонии.              Она подняла глаза от лица Генри. Её взгляд, остекленевший от слёз, но теперь уже ясный, пронзительный, устремился туда, куда показывал мальчик. Туда, где чёрный зев расщелины в скале поглощал свет прожекторов, словно насмехаясь. Туда, откуда доносились теперь не крики, а методичный, деловой шум начала новой операции – попытки проникнуть, расчистить, добраться.              Туда, где осталась она.              Эмма.              Имя вспыхнуло в сознании не как имя врага, предателя или вестницы беды. Оно вспыхнуло как раскалённое клеймо, которое прожигало плоть воспоминаний. Не те воспоминания, что были час назад – полные ярости, обвинений, боли. А другие. Всплывшие сейчас, странные, тихие, неуместные. Как её взгляд, иногда, за кружкой кофе в мэрии – не мэра, а просто женщины, уставшей и острой. Как её руки, уверенные и сильные, когда она вела «Жук» по разбитой дороге, спасая их от чего-то, чего Реджина тогда ещё не понимала. Как её голос, низкий и хриплый, говоривший ей «держись». И этот поцелуй. Жестокий, отчаянный, не поцелуй вовсе, а акт насильственного возвращения к реальности. Прикосновение холодных, шершавых от ветра губ, в котором не было ни капли нежности, но была вся сила мира, вся ярость жизни, направленная против её распада.              И тогда, сквозь шум в ушах, сквозь спазмы в горле, Миллс осознала это со всей чудовищной, неопровержимой ясностью.              Она любит её.              Это не было красивым чувством. Не было романтичным или возвышенным. Это было дикое, искажённое, израненное чувство, выросшее не на солнце, а в самом сердце урагана, среди обломков её прежней жизни. Оно было сродни тому, как можно любить скалу, о которую разбиваются волны – за её несокрушимость, за её молчаливую, опасную силу. Или как можно любить лезвие, которое режет, но и защищает. Она любила её ярость, её одержимость, её непоколебимую, самоубийственную решимость, с которой та шла в самое пекло, не оглядываясь. Любила её раны, её тихий, всепоглощающий ужас, который она видела в её глазах на секунду перед тем, как… перед тем как сказать те слова. Те самые слова, которые Реджина выкрикнула, чтобы ранить, чтобы убить, чтобы оттолкнуть.              «…как тогда, когда погибли твои жена и дети…»              Каждое слово теперь возвращалось к ней, отягощённое новым, страшным смыслом. Она не просто ударила по больному месту. Она взяла самое святое, самое запретное горе этого человека, этот вечно кровоточащий кратер в его душе, и швырнула ему в лицо, как осколок стекла. Чтобы остановить. Чтобы заставить остаться. Из страха. Из эгоизма. Из своей собственной, всепоглощающей боли.              И это сработало. Остановило. Заставило остаться – но не здесь, с ней, а там, в этой чёрной дыре. Потому что после таких слов не остаётся места среди живых. После таких слов можно бежать только в одно место – навстречу собственной гибели, как к единственному возможному искуплению.              Любовь, которую она сейчас осознала, была отравлена с самого корня. Она была замешана на вине, такой всеобъемлющей, такой тяжёлой, что под её грузом сгибались кости. На стыде, который жёг кожу. На отчаянном, безумном желании всё отмотать назад, вернуть эти слова, стереть их из памяти Эммы, из своего собственного прошлого. Но время текло только в одну сторону. Слова были сказаны. Свон услышала их. И ушла.              Агенты копошились у расщелины, кричали что-то о страховках, тросах, кислородных баллонах. Уитмен снова подошёл к ней, что-то говорил о том, что они делают всё возможное, что нужно отвезти Генри в больницу для осмотра. Его голос доносился как из-за толстого стекла.              Реджина кивала, не слыша. Её взгляд был прикован к тому чёрному пятну на склоне. Внутри неё бушевала тихая, беззвучная буря. Любовь и вина сплелись в тугой, болезненный узел, который душил её изнутри. Она любила женщину, которая, возможно, в эту самую секунду умирала в каменной могиле. И именно она, своими собственными руками, своим ядовитым языком, могла стать той последней каплей, что толкнула её на этот путь.              Что делать? Этот вопрос висел в воздухе, бессмысленный и огромный.              Бежать туда, к агентам, рваться вперёд, разгребать камни голыми руками? Она была бесполезна. Её бархатные сапоги, её пальто, её дрожащие руки – всё это было символом её полной неадекватности этому миру тьмы и стали, в который ушла Эмма.              Кричать её имя? Молиться? Мольбы застряли в горле, превратившись в ком жгучей боли.              Просто ждать? Каждая секунда ожидания была теперь новой пыткой, но пыткой иного рода – не от неизвестности за сына, а от знания. Знания, что там, внизу, происходит что-то невообразимое. И что она, Реджина Миллс, холодная, расчётливая мэр, железная леди Сторибрука, стоит здесь, на краю, с сердцем, разорванным на две части: одна часть сжимала руку спасённого сына, другая – безумно, отчаянно тянулась в чёрную пустоту, к той, которая осталась внизу. К той, которую она любила таким уродливым, грешным, невыносимым образом. И не знала, абсолютно не знала, что с этим делать. Как дышать с таким грузом. Как жить дальше, если оттуда не вернётся ничто. Или ещё страшнее – как встретить её взгляд, если она всё-таки вернётся, неся на себе шрамы не только от Грейсона, но и от жестокости.              Она стояла, застывшая статуя посреди хаоса, сжимая руку сына как талисман против одного кошмара и чувствуя, как другой, новый кошмар, только что рождённый в её душе, раскрывает свои ледяные объятия. Дождь лил на неё, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только эту внутреннюю бурю: слепящую, всепоглощающую любовь и кромешную, беспросветную вину, которые сплелись воедино в один немой, отчаянный крик, запертый у неё внутри.