Непостоянная константа

                    Пустые коридоры замка, подсвеченные дрожащим огнём масляных фонарей, похожи на запутанный лабиринт, и Микаса тщетно пытается унять дрожь — иррациональный страх остаться здесь навсегда, в полном одиночестве, заставляет сердце сжиматься быстрее. А может, она дрожит от принятого решения, пытается себя убедить, что поступает правильно. Если бы не капитан Леви, сегодня она потеряла бы Эрена навсегда. Стоит об этом подумать, и внутри всё стынет: перед глазами до сих пор распахнутая зубастая пасть и тело, кажущееся хрупким, крохотным, на огромном языке. К постоянному присутствию смерти за спиной можно привыкнуть, единственное, что приводит в неконтролируемый ужас — мысль о том, что даже Эрен может умереть. Микаса умеет быть благодарной. Пусть и понимает, что её благодарность сейчас никому не нужна.       Стиснув зубы, она останавливается у двери, коротко выдыхает и заносит кулак. Глухой стук звучит похоронным набатом.       — Микаса?       Тонкие брови капитана вздрагивают в намёке на удивление. Он явно успел принять душ: волосы влажно блестят, но белоснежный шейный платок лежит идеальными складками на рубашке, словно прирос к шее. Микаса упирается в него взглядом, незаметно сглатывает — во рту сухо, горло царапает собственный страх.       — Я пришла сказать вам спасибо.       — Не за что, — равнодушно бросает капитан, разом теряя к ней интерес. Отворачивается, идёт к столу, и Микаса наконец переводит дух. Начало положено.       Комната небольшая, тёплая. Слева придвинутая к стене застеленная кровать без единой складки на покрывале, справа — стол с одинокой бутылкой и стаканом, аккуратно сложенные бумаги. Посередине узкое окно, за которым разлита чернильная темнота глубокой ночи.       — Что-то ещё? — равнодушно бросает капитан, не поворачиваясь.       — Да, — твёрдо кивает Микаса и, противореча решимости в голосе, прикусывает щёку. — Я хочу вас поблагодарить. За то, что спасли Эрена.       — В этом нет необходимости.       Вино льётся в стакан, наполняя безжизненный воздух лёгким ароматом переспевших ягод. Микаса глубоко вдыхает его, невольно думает: где-то продолжается настоящая жизнь и людям не приходится рисковать собой. Где-то можно просто выращивать виноград, радоваться солнечным дням и не думать о смерти.       — Поблагодарить не на словах. — Последнее слово она произносит практически шепотом, едва различимо за оглушительным стуком сердца. Капитан медленно оборачивается, его взгляд скользит по ней ледяным сквозняком, кожа моментально покрывается колючими мурашками.       — Микаса?..       Он смотрит, как тонкие пальцы с силой впиваются в верхнюю пуговицу рубашки, дёргают, принимаются за вторую. На третьей оказывается рядом, стискивает запястье железной хваткой.       — Не стоит.       Глаза в глаза, предельно серьёзно. С одной стороны стальная решимость, с другой — холодная настороженность, подёрнутая ледяной коркой.       — Я этого хочу, — цедит Микаса, выворачивая руку и вновь принимаясь за пуговицы.       — Разве?       — Да. — Микаса кивает, подгоняя собственную смелость.       — А если узнает Эрен? — лёгкий сарказм прорывается сквозь равнодушие.       — Не узнает. — Микаса вытаскивает рубашку из брюк, руки повисают безжизненными плетьми. Капитан по-прежнему не двигается, его глаза смотрят прямо, даже не пытаются спуститься вниз. Ещё немного, и она сбежит с позором, под кожей на скулах уже начинает разливаться тепло.                     Леви невольно восхищает её упрямство, лёгкий интерес разлетается по венам. Он давно привык к чужому вниманию, воспринимает как должное попытки забраться в постель как от мужчин, так и от женщин. Порой соглашается, чаще — отказывается, слишком много грязи ради нескольких минут удовольствия. Микаса явно не из числа его поклонниц, только слепой не увидит её собачей преданности Эрену. Слепой или сам Эрен. Тем страннее видеть её перед собой, слышать дикое в своей нелепости предложение.       Лишь недавно сердце, которое Леви всегда считал просто жизненно важным органом, вдруг стало больше в размерах, согрелось теплом чужого взгляда. Сегодня он потух навсегда, и единственное прикосновение, которое он смог себе позволить — снять шеврон с безжизненного тела. А потом равнодушно отдать приказ сбросить его в числе других в пасти титанов. Леви давно потерял способность скорбеть по погибшим, но сегодня впервые за долгое время ощутил боль, сжигающую изнутри. От неё нет спасения, проще принять и смириться.       Леви смотрит на то, как тает уверенность в глазах Микасы, в то время как его растёт, отчаянная, подпитанная необходимостью забыться. Он тянется к её руке, в раскрытую ладонь бьётся лихорадочный пульс, когда пальцы обвивают запястье с неожиданной мягкостью. От лёгкого прикосновения она отчётливо вздрагивает, моргает испуганно.       — Передумала?       — Нет, — мотает головой Микаса, — только… — Она мучительно краснеет, смотрит на свечу, стоящую на столе: — Вы не могли бы погасить свет?       Леви отпускает её, подходит к столу, а она наконец получает возможность вдохнуть. Сердце колотится пойманной в силки птицей, отчаянно разбивается о грудную клетку. Желудок противно крутит. Мгновение, комната погружается в темноту, ещё одно — рука ложится на затылок, тянет к себе. Щёку опаляет неожиданно горячее дыхание, жесткие губы медленно оттягивают нижнюю, кончик языка проходится по ней, увлажняя.       Микаса вновь начинает задыхаться, лёгкие печёт от нехватки воздуха. Второе касание к верхней губе, и рука на затылке спускается ниже, поглаживает шейные позвонки, в то время как вторая тянет за талию, сминая рубашку на спине. Микаса опускает ладони на твёрдую грудь, робко тянется выше, шевелит губами, отвечая на первый в своей жизни поцелуй. Кончики пальцев проходятся по гладкому шёлку платка, подцепляют узел, скользят по горячей шее. Ладонь на спине приходит в движение, поглаживает, накрывает лопатку. В ушах непрерывно шумит, голова кружится от нехватки воздуха — Микаса дышит через раз, прерывисто выдыхает, когда чувствует прикосновение чужого языка к своему.       На вкус она, как мёд акации, прогретый на солнце. Леви целует снова и снова, пьёт её глубокими жадными глотками, зарождающееся желание проносится теплом по телу. Рубашка летит на пол, шейный платок соскальзывает вниз, пока нетерпеливые пальцы слой за слоем разматывают перетягивающие грудь бинты. Хочется ощутить её всю, сразу, и, когда в ладонь ложится грудь, пряча целиком, Леви шумно, прерывисто выдыхает, тянет волосы на затылке, припадает к шее, легко прикусывая, втягивая влажными поцелуями кожу. Микаса обжигающе горячая, но в какой-то момент ему становится невероятно мало этого тепла. Необходимость стать ближе взрывается вспышкой в голове: она слишком медлительная. Леви возвращается к губам, целует нетерпеливо, спешно расстёгивает пуговицы, рывком стаскивает рубашку, и срывается, когда острые соски царапают грудь. Обнимает крепко, обеими руками, и её короткие ногти от неожиданности с силой впиваются в плечи.       Микаса послушно отступает к кровати, дышит дробно, часто. Адреналин взведён на максимум, внутри всё крутит, ноет новой, отчётливой сладостью. Она сама тянется за поцелуем, зарывается в волосы, блудливой кошкой трётся об него, не зная, что именно хочет получить. Томление внизу живота нарастает, пульсирует между ног, и когда брючный ремень звенит пряжкой, Микаса падает на кровать, вытягивает ноги. Высокие сапоги с глухим стуком падают на пол, следом — брюки и бельё. Привыкшие к темноте глаза различают сухопарую фигуру у кровати. Движения стремительные, резкие, размываются. Микаса закрывает глаза, руки впиваются в шерстяную, жесткую ткань покрывала, сжимаются в кулаки. Её начинает бить озноб, замешанный на страхе и предвкушении. Отступать поздно — мелькает запоздалая, абсолютно несвоевременная мысль. Когда её накрывает чужое обнажённое тело, паника прыгает прямо в горло, но её тут же душат влажные губы, язык, проникающий так глубоко, что кажется — коснётся глотки.       Его руки везде: скользят по рёбрам, мнут ягодицы, сжимают груди. Микаса смущается от слишком смелых, требовательных прикосновений. Давит в себе желание закрыться, оттолкнуть. Пытается расслабиться, поймать ощущение полёта и с присвистом выдыхает, чувствуя прикосновение пальцев прямо между ног. Выдыхает снова, когда мышцы внизу живота поджимаются от неожиданно острого удовольствия, которое дарит поглаживание мозолистого пальца.       Леви гладит клитор, задевая влажные складки, облизывает сосок широким языком. Она отзывчивая, податливая, такая, как нужно, такая, как ему хочется. Откликается на каждое движение, гладит спину, давит на поясницу, явно подгоняя. Он не любит прелюдии, никогда не любил, и сейчас её желание не затягивать перекликается с его собственным. Палец ныряет внутрь, Леви прихватывает мочку уха. От первого, едва различимого стона в паху болезненно тянет. Колено ложится между сведённых ног, они расходятся от лёгкого толчка, и он тут же ложится между, вытягивается на руках, ловит блестящий взгляд. Помогает себе одной рукой, шипит, когда головка раздвигает половые губы, и плавным движением входит до конца. Микаса коротко вскрикивает, дышит часто-часто, жалобно. Леви хмурится, выталкивает сдавленно:       — Зачем?..       — Я так решила, — шепчет Микаса, и блестящий взгляд прячется под сомкнутыми веками.       Внутри она узкая, такая узкая, что хочется кричать от наслаждения. Хочется скользить в ней, горячей, без перерыва. Леви тянет носом воздух, в котором густой запах возбуждения мешается с тонким, едва уловимым — крови. Заставляет себя не двигаться, хотя в поясницу словно воткнули нож, каждая мышца мелко подрагивает. Склоняется к ней, безошибочно находит одинокую слезинку на правом виске, стирает её большим пальцем. Коротко целует. От напряжения хочется выть, пот выступает на лбу и висках, Леви дрожит. Целует снова, вовлекает в неторопливое движение губ. В перерывах между поцелуями слышит тихое:       — Продолжайте.       Внутрь словно песка насыпали, малейшее движение растирает его в крохотные частички, и Микаса чувствует каждую. Терпимо, почти не больно. Дыхание шумит над ухом, сжигает кожу на шее. Микаса цепляется за напряжённые запястья по обе стороны от неё, не двигается, пытаясь привыкнуть к чужому присутствию глубоко внутри. Влажные глухие шлепки, с которыми соприкасаются их тела, заставляют краснеть, хотя казалось, смущаться она уже разучилась. Слишком интимным выходит звук, когда смешивается с их дыханием. Толчки становятся грубее, чаще, и Микаса шире разводит ноги, чтобы хоть немного уменьшить трение, но Леви вдруг приподнимает её за поясницу и закидывает одну ногу себе за спину, оказываясь глубже. Микаса тихо, болезненно стонет, содрогаясь от каждого толчка, когда он резко выходит из неё, и на живот плещет горячим, склизким.       Леви падает на кровать рядом с ней, несколько секунд не двигается, только громко дышит. Потом встаёт, подходит к столу, шумит выдвигаемым ящиком. Возвращается и тщательно, слишком тщательно вытирает её живот. Микаса отводит глаза, когда его рука опускается на пах. Хочется бежать отсюда без оглядки, но она словно приросла к кровати. Приходится сделать усилие, чтобы сесть: внутри саднит, будто углей напихали. Почему-то появляется желание заплакать. Сдавленно выдыхая, Микаса опускает ноги на пол, пытается отыскать в груде одежды бельё. Всё это время Леви молчит, просто сидит на краю кровати, тяжело облокотившись о колени. Светлая ткань в его руках выделяется ярким пятном в темноте. В том же молчании она одевается, натягивает сапоги и подхватывает бинты. Запахивает рубашку, долго возится с пуговицами, путаясь. Несколькими нервными движениями пытается привести в порядок волосы. И испуганной мышкой выскальзывает из комнаты.       Едва за ней закрывается дверь, как Леви цедит приглушённое проклятие и стискивает голову в ладонях. Злость на Микасу и её поступок клокочет в груди. Он всю жизнь избегал девственниц, наслышался о проблемах, которые это может принести. Кто мог подумать, что она осталась невинной? Когда Леви проходил обучение, друг с другом спали все, кому не лень. Знали, что потом могут не успеть. После первого же задания понял – умереть можно в любой момент. Между ним и остальными всегда стояли несколько рядов заслонов, сегодня Микаса с лёгкостью снесла один. Леви поднимается, берёт бутылку и делает длинный глоток прямо из горлышка.       Микаса стремительно проносится по коридорам, боясь встретить кого-нибудь по пути. Влетает в общую душевую, с лихорадочным остервенением сбрасывает одежду и вздрагивает от прикосновений первых капель успевшей остыть воды. Чужой запах въелся в кожу, она пропиталась им насквозь: сухим, терпким. С отчаянием водит мочалкой по телу и никак, никак не может от него избавиться. Первый всхлип прорывается сквозь стиснутое спазмом горло. В какой-то момент Микаса перестаёт понимать, что плачет, перестаёт ощущать холод, просто водит, водит мочалкой, глядя прямо перед собой в размытую слезами стену.       На утро Микаса смотрит прямо, не пряча глаза, и Леви это нравится. Ему нет дела до её переживаний, но лишних проблем, если она что-то себе надумает, хотелось бы избежать. Голова забита другими вещами, в них нет места девчонке, решившей поиграть в никому не нужное благородство.       Она не собирается думать о том, что произошло. И даже почти не думает, лишь иногда, встречая капитана в обеденном зале, невольно провожает взглядом. Сердце и душа принадлежат Эрену, и это самая естественная в мире вещь. Микаса обязана Эрену не только жизнью: она бы никогда не стала той, кем является, если бы не он. У Эрена есть особенность, которой он сам не придаёт значения — он умеет воодушевлять. Вытаскивать наружу скрытое, вселять уверенность в своих силах, даже если сам в них толком не верит. Микаса зарывается носом в шарф, прячет тревогу: если сердце и душа отданы Эрену, каким образом тело попало в чужие руки? Чем она думала, когда пришла к капитану? И почему теперь, цепляясь взглядом за него, не может избавиться от воспоминаний? Почему при звуке холодного равнодушного голоса сердце сжимается, и стыд накрывает удушливой волной? Она помнит слишком много из того, что стоило бы забыть. Понимает, что это ничего не значит, ничего не меняет и никогда не изменит, и всё же, глядя на то, как шевелятся его губы, отдающие распоряжения, чувствует их мягкую влажность слишком отчётливо.       Четыре дня она пытается вернуть утерянное равновесие. Постоянно приходит к Эрену, запертому в клетке, и постоянно испытывает вину за то, что почему-то считает предательством. Даже если самому Эрену плевать на её личную жизнь.       — Что ты об этом думаешь, Микаса?       Саша толкает в плечо, выдёргивая из мыслей. Микаса хмурится, поворачивает к ней голову и ожидает продолжения.       — Ты где была? — фыркает Саша, хрустя огурцом. — Я думала, ты уже будешь обивать порог капитана Леви или командующего.       — Ты о чём? — противный холодок пробегает по спине. О чём вообще речь?       — Эрена отправляют в столицу. Скорее всего, чтобы казнить. А командующего Эрвина и капитана Леви вызывают на допрос, возможно, их тоже ждёт трибунал. Командующего уж точно могут разжаловать. Об этом уже час говорят, неужели ты не слышала?       Саша таращит глаза, недоверчиво качает головой, а Микаса пытается заглушить шум в ушах и растущую панику. Эрена казнят. Казнят. Казнят. За что?! И почему никто не хочет попытаться это остановить? Почему никто не может этого сделать? Она резко поднимается, опираясь о стол, и обводит притихших друзей решительным взглядом.       — Я поговорю с капитаном, может, он объяснит, что происходит.       — Если захочет с тобой разговаривать, — хмыкает Жан, складывая руки на груди. — Не думаю, что офицерам нравится происходящее, но они явно не станут откровенничать с новобранцами.       — Посмотрим, — цедит Микаса.       Снова вечер, снова коридор, снова тишина, но в этот раз нет и капли страха, напротив, от злости и желания сделать хоть что-то она почти бежит. Стучит, едва оказавшись перед дверью, с трудом заставляет себя ждать, а не снести её с ноги.       — Опять ты, — констатирует Леви, глядя сквозь неё.       — Почему вы не хотите ничего сделать? Почему позволяете забрать Эрена? — Микаса атакует с порога, делает шаг навстречу. Взгляд капитана стекленеет, и без того тонкие губы сжимаются в едва различимую линию.       — Ты забываешься.       — Он — наша надежда, надежда на спасение человечества! А вы бросаете его, как кость, королю, чтобы прикрыть свои задницы?!       Рывок, и Микаса оказывается прижата к стене внутри комнаты. Дверь с грохотом захлопывается, а сердце, подпрыгнувшее в горло, стучит в чужое предплечье. У Леви даже дыхание не сбилось, а Микаса хватает воздух широко раскрытым ртом.       — Ты забываешься, — повторяет он, почти касаясь кончиком носа её носа. — Обсуждать и осуждать решения руководства ты не имеешь права.       — Вам плевать на Эрена, так? — хрипло цедит Микаса, впиваясь стальным взглядом прямо в ледяные глаза.       — Мне плевать на всех, кто представляет угрозу для человечества. — Леви удивляется — почему вообще что-то ей отвечает? План, который поможет не только сохранить жизнь Эрену, но и спасти Эрвина от обвинений, почти готов. Упрямая девчонка, не смогла потерпеть до завтра, когда всё станет ясно.       — Знали бы те, кто вами восхищается, что на самом деле в вас нет и капли благородства, — ядовито выплёвывает Микаса, стараясь держать руки прямо, не вцепляться в сжимающее горло предплечье, не показывать, как начинает печь лёгкие.       — Мой долг — защищать этот мир, а игры в благородство оставь другим.       Видимо, заметив, как натужно покраснело её лицо, Леви ослабевает хватку, чтобы в следующую секунду крепко сжать её шею и встряхнуть, заставляя затылок больно впечататься в стену. Микаса приглушённо, зло шипит, возвращает яростный взгляд, презрительно кривит губы. Желание разбить надменное лицо проносится по нервам, и руки сами сжимаются в кулаки. Ей никогда не победить капитана в рукопашном бою, хотя по силе они практически равны — не хватает опыта. И всё же хочется встряхнуть его, заставить услышать, причинить боль, хоть немного равную той, что сейчас испытывает она. Хотя бы физическую. Не думая, Микаса делает выпад и впивается в его пах, крепко удерживая. Капитан щурит глаза, пальцы на шее смыкаются сильнее, и Микаса повторяет его движение. На ощупь он мягкий, маленький, ничего общего с каменной твёрдостью, что безжалостно таранила несколько дней назад.       — Это не самый благородный приём, не находишь? — спокойно спрашивает Леви. — Думаешь, если оторвёшь мне яйца, сможешь спасти Йегера?       — Нет, — усмехается Микаса, болезненно морщась — на шее наверняка останутся следы. — Может, без ваших стальных яиц вы начнёте думать о других, не только о себе. Хотя, — она перебирает пальцами мошонку, — не такие уж они и стальные.       Рука на шее вздрагивает. Чуть заметно, но покрасневшая, натёртая кожа ощущает эту лёгкую дрожь.       — Убирайся отсюда, пока я не велел запереть тебя на гауптвахте за неподчинение офицеру, — вопреки словам, он продолжает крепко удерживать её, прижимая к стене. Вторая ладонь опускается рядом с её виском, и Микаса думает: одно движение, и он попросту задушит обеими руками. Даже если она и в самом деле всё ему оторвёт.       — Я ничего не нарушаю, — тихо отвечает Микаса и снова, на пробу, перекатывает мошонку между пальцев. Лишь ненадолго ослабить его контроль и на самом деле бежать отсюда без оглядки. Чем она снова думала, когда пришла? К кому вообще пришла за ответами? Лучше бы спросила капитана Ханджи.       — Для начала, ты нарушаешь мои личные границы, — с обманчивой леностью тянет Леви. Микаса не прекращает движений, заворожённо наблюдая, как медленно расширяются его зрачки, а радужка темнеет.       — В прошлый раз вы не возражали, — шепчет, пьянея от собственной смелости. В широко раскрытую ладонь бьётся пульс, там дёргает, медленно увеличиваясь в размерах, обманчивая мягкость.       — Ты либо слишком храбрая, что навряд ли, либо глупая. Я придерживаюсь второго варианта.       Тяжёлый взгляд падает на приоткрытые губы, и Микаса невольно облизывает их, разом пересохшие. Сердце, и без того стремительно колотящееся, сходит с ума окончательно, в ушах тонко, протяжно звенит, то ли от начавшейся гипервентиляции, то ли от адреналина. Большой палец очерчивает подбородок, Микасе кажется, что она чувствует каждую шероховатость на мозолистой поверхности. Она пытается сглотнуть, но вязкая слюна растекается по рту, не достигая горла. Как во сне, её свободная рука тянется к его щеке, но замирает в миллиметре от кожи, перехваченная его ладонью. В запястье больно впиваются пальцы, костяшки саднит от резкого удара о каменную стену высоко над головой. Микаса сдавленно выдыхает, чувствует чужое дыхание на своём лице, хотя капитан по-прежнему не двигается. Запоздало понимает: он едва сдерживается, дышит тяжело, сохраняя последние крохи хрупкого самоконтроля. Возможно, всё ещё думает — не проще ли убить. В её ладони уже знакомая твёрдость, и рука скользит по ней, по всей длине сквозь брюки, странно нетерпеливая.       Микаса всё ещё зла на него, хотя сейчас с трудом вспоминает причину. И уж точно не планировала повторять тот единственный раз, но в то же время хочет снова ощутить его губы на своих, почувствовать жар, сладкое томление, которое уже напоминает о себе слабыми импульсами внизу живота. Хочет дать выход этой отчаянной злости, и знает, что он злится не меньше, и прежде всего, пожалуй, на себя. Это видно по ярости, прорывающейся сквозь темноту зрачка. По тому, как лихорадочно взгляд скользит по её лицу, снова и снова падая на губы. Наконец их взгляды пересекаются, одинаково горячие, упрямые. Они держатся друг за друга, как за якорь, позволяющий оставаться на месте, не двигаться, только путать дыхание.       Губы покалывает, сердце замирает, когда Леви делает первое движение навстречу, впиваясь жёстко, стукаясь зубами и проталкивая язык глубоко в рот. Хватка на шее ослабевает, пальцы путаются в волосах, когда он притягивает её голову к себе, крепко сжимая начинающее неметь запястье, переплетая их пальцы. Микаса отпускает его, обхватывает торс, мнёт рубашку на пояснице, когда его тело вдавливается в неё. Кровь вдруг становится невыносимо горячей, ядовитой кислотой несётся по венам, собираясь между ног. Дикое желание — почувствовать его всего и сразу, лишает последних остатков благоразумия. Бежать уже поздно.       Леви отпускает её голову, не отрываясь от губ, тянется к дверной ручке, на ощупь скользит по ней вниз и поворачивает ключ. Сухой щелчок, его руки ложатся на ягодицы и отрывают от пола. Микаса тут же обвивает его ногами, пропускает руки подмышками, выгибает шею, подставляя под поцелуи. Со слабым выдохом падает на кровать и сдавленно мычит в его рот, вслепую шаря по рубашке, выдёргивая её из брюк. Он заводит руку за спину, стаскивает её через голову, не расстёгивая, ломкими выдохами обжигает ключицы, ловко справляется с пуговицами, сдирает рубашку с Микасы, рывками обнажая плечи, предплечья. Она привстаёт, помогает вытащить из-под спины, и тут же тянется к его губам.       Потом, будет думать потом, сожалеть тоже — потом. Яростная необходимость выплеснуть злость и страх за судьбу Эрена, разочарование в командовании, потребность всё исправить мешаются в жгучий коктейль желания. Микасе хочется снова испытать боль, физическую, настоящую, чтобы забыться. Леви хочется подмять под себя эту зарвавшуюся девчонку и показать, кто тут главный. Он выпутывает её из бинтов, несколько раз те обвивают запястье, приходится раздражённо дёргать. Накрывает губами сосок, втягивает в себя и прикусывает самую верхушку, заставляя её выгнуться навстречу и ахнуть от неожиданности. Вжимается в лобок, трётся с силой, от которой под плотно сомкнутыми веками полыхает кровавым заревом. С трудом заставляет себя оторваться от неё, садится, стаскивает длинные форменные сапоги, запускает пальцы под брюки и бельё, и Микаса поднимает бёдра, помогая. Спешно, не глядя на неё, он раздевается сам, и снова возвращается, шарит по уже знакомым изгибам, ведёт по пояснице, устраивая её под собой.       Запоздало в голове мелькает мысль о том, что это её второй раз. Леви раздражённо, нетерпеливо цокает про себя, накрывая пушистый лобок и мягко проталкивая палец внутрь. От пульсирующей влажности, смыкающейся вокруг него, хочется застонать. Он шумно выдыхает через нос, сводит напряженные брови, добавляя второй палец, безотрывно следит за тем, как меняется выражение её лица, как дрожат яркие, зацелованные губы. К чёрту! На этот раз она точно знала, на что идёт. И всё же Леви заставляет себя не спешить, входит так медленно, что пот начинает струиться по спине, а тело — мелко подрагивать.       Микаса невольно застывает, напрягается, словно хочет вытолкнуть его. Боли нет, но тянущее ощущение чужого присутствия не позволяет расслабиться. С тихим полу-вздохом, полу-стоном Леви входит до конца, перехватывает её запястья одной рукой, заводит за голову, медленно скользит обратно. И проваливается в удивлённый взгляд, подёрнутый лёгкой дымкой. Оттягивает нижнюю губу, обманчиво ласково, нежно. Плавно входит обратно, заводит руку под спину, впивается в плечо. Тени от свечи, горящей на столе, пляшут на его лице, заостряя черты. Микаса смотрит, не переставая — слишком сосредоточенный взгляд, болезненное отчаяние в уголках тонких губ. Его ресницы дрожат, когда веки плотно смыкаются, скрывая эмоции.       Хочется стонать от разочарования — Микаса не этого ждала, не того, что это вдруг начнёт становится слишком настоящим. Без темноты, милостиво скрывающей лица, она наконец отчётливо понимает, что именно происходит. Что происходит между ней и капитаном Леви. Его обнажённое тело, каждая натренированная мышца под кожей, излом бровей, пряди, падающие на лицо — этого слишком много. Как много нюансов и в медленных толчках, в её глубине, которая вдруг становится чувствительной, откликающейся на его движения. Ей необходимо что-то большее, но как это большее получить — Микаса не понимает. Просто в какой-то момент становится мало настолько, что хочется плакать.       — Быстрее, — не думая, она шепчет с болезненной мольбой, добавляет прерывисто: — Пожалуйста…       Леви распахивает глаза, смотрит недоверчиво, словно проверяя — не послышалось ли? Тонкая улыбка кривит губы — она и тут хочет командовать?.. Он отпускает её запястья, второй рукой ныряет под спину, крепко удерживает за плечи и грубо толкается, заставляя голову упереться в подушку, выгнуть шею. Микаса несдержанно ахает, вгоняет ногти в его лопатки. Новый толчок, и короткий горловой стон заставляет смутиться собственной несдержанности. А потом она не может думать ни о чём, кроме потребности чувствовать его быстрее, чаще, сильнее.       — Быстрее, — выталкивает между стонами, сцепляя ноги в замок на его спине, — быстрее, быстрее, быстрее…       В ушах звенит, из горла рвутся громкие звуки, явно ей не принадлежащие. Ладонь ложится на её губы, в ухо громовым дыханием:       — Тише, Микаса… тише…       Плевать. Ей сейчас на всё плевать, кроме того, что внизу живота тугая пружина скрутилась с такой силой, что ещё виток — и её просто разорвёт изнутри. Когда она, наконец, ослабевает, Микасу выгибает, дрожь отдачи бьёт по каждой клетке, ослепляя, лишая возможности видеть, слышать, только чувствовать. Она тяжело дышит, с трудом разлепляя плотно сомкнутые веки. Смотрит в самодовольное лицо напротив, хочет сказать хоть слово, но во рту сухо, язык не слушается. Не давая отдышаться, Леви продолжает двигаться, выскальзывает из неё в последний момент. Микаса во все глаза смотрит на него, на часто поднимающуюся грудь, на напряженные мышцы шеи, на губы, кривящиеся в беззвучном стоне, и признаёт, что сейчас он выглядит как никогда завораживающе. Как никогда беззащитно.       Когда Микаса возвращается в казарму после душа, там уже все спят. Она тихо раздевается, ныряет под одеяло и выдыхает. Против воли хочется улыбаться, в голове блаженная пустота, тело расслабленно ноет. На утро Саша удивлённо ахает, смотрит со страхом и тычет пальцем в её шею.       — Микаса, он что, хотел тебя задушить?       — Да, — Микаса спешно заматывает шарф. — Всё-таки спрашивать что-то у капитана Леви было с самого начала плохой идеей.