Непостоянная константа

                    Когда отнимать чужую жизнь для тебя так же естественно, как пить, душа постепенно черствеет, покрывается коркой. Микаса чувствует, как постепенно отключаются эмоции, одна за другой. Видит то же самое в глазах друзей и невольно косится на безучастного капитана, одиноко сидящего за столом. Насколько пусто внутри у него? Осталось ли там вообще хоть что-то человеческое? Нет, она не хочет заглядывать в его душу, там наверняка полно демонов, которые запросто поглотят и не подавятся. И всё же невольно начинает смотреть чаще. А ещё не может не восхищаться капитаном на поле боя. Стремительная, безжалостная машина для убийств, которая не выдыхается и всегда готова к битве. Пугает, что выражение его лица практически никогда не меняется, будь то обсуждение тактики нападения, безэмоциональная площадная брань на новобранцев или взмах клинков, рассекающих шею титана.       Микаса знает: он может быть другим. Чуть более человечным, чуть более нормальным. Когда она позволяет себе вспоминать, внизу живота собирается тяжесть, и приходится теребить обтрёпанный кончик выцветшего шарфа, чтобы прийти в чувство. Потому что ей хочется ещё. Именно этой запретной, на самой грани, страсти.       Она всё ещё вспоминает нападение на Трост, чувствует липкую кровь на тщательно вымытой коже. Видит закрывшиеся глаза, слышит крики. Микасе не страшно, она понимает: всё не зря. Наверное. Не позволяет себе сомневаться и всё же не может заставить себя остаться в казарме, слушать тихие всхлипы и приглушённые разговоры: когда спадает воодушевление, приходит боль. Сначала Микаса хватает клинки и выходит во двор, взлетает на крышу, махнув рукой стоящим на посту. Но быстро понимает, что отчаяние, скрутившее внутренности, не побороть в одиночку. Сперва раздумывает позвать кого-то из друзей, но быстро останавливает себя — все устали, хотя наверняка нашлась бы пара горячих голов, решивших выпустить пар. Ноги сами ведут к двери, за которой находится человек, который знает единственный действенный способ помочь.       Капитан открывает не сразу. Не задаёт вопросов, впускает молча, так же молча возвращается к столу и садится за бумаги, которые разбирал до этого. Микаса вытягивает голову, замечая карту стены Мария, переступает с ноги на ногу, ожидая, что он заговорит. Когда тишина становится слишком неловкой, зло выдыхает и начинает раздеваться. Капитан не шевелится, даже не смотрит в её сторону, будто забыл. Микаса складывает одежду аккуратной стопкой на полу у кровати, забирается под одеяло и смотрит на четко очерченный профиль.       У Леви длинный тонкий нос и заострённый подбородок. Идеально ровная спина, слишком изящные для воина пальцы. Он весь изящный, хрупкий, а внутри — стальной скелет, покрытый железными мышцами. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, шейный платок растекся белоснежной лужицей по столу. Тихий шелест бумаги, потрескивание свечного фитиля, сухой терпкий запах на подушке постепенно обволакивают, заставляя веки тяжелеть. Глаза закрываются, и последнее, что видит Микаса — перебор длинных пальцев, вращающих перьевую ручку.       Леви устало трёт глаза, откладывает карту, испещрённую пометками, в сторону, выпрямляет спину и потягивается. Широко зевает, рассеянно думает, что утром надо занести всё Эрвину, поднимается, на ходу расстёгивая рубашку, и озадаченно хмурится, замечая тёмные волосы, разметавшиеся по его подушке. Он напрочь забыл о Микасе и сейчас банально не знает, что с ней делать. Самым правильным будет разбудить и выгнать нахер, чтобы забыла сюда дорогу. Но потом понимает причину, по которой она сейчас здесь. Леви помнит себя в её возрасте. Не говорит об этом, да, но и не может забыть. Когда максимализм и вера в себя и собственные силы разбиваются о реальность, лица погибших друзей впечатываются, навечно выжигаются на подкорке, а сука-память напоминает о тепле, которое больше не с кем разделить. Когда собирать останки тех, с кем ещё утром пил чай, становится обыденностью, и ты невольно начинаешь приглядываться к окружению, подмечая особенные детали, по которым потом можно будет опознать. Леви смотрит на спящую, закатывает глаза и качает головой: упрямая девчонка, которая завтра услышит от него всё, что заслужила услышать за свою выходку.       Он гасит свечу, осторожно ложится рядом, отворачивается спиной, чтобы удобно устроиться на единственной подушке, половина которой занята чужой головой. От Микасы пахнет мылом, а ещё она горячая, как печка. Мерное дыхание шевелит волосы на его затылке, и Леви пытается вспомнить, когда в последний раз засыпал с кем-то в одной постели. Лениво перебирает в памяти все случайные и не очень интрижки и постепенно проваливается в сон.       Проснувшись, Микаса не спешит открыть глаза. Тело отекло — всю ночь проспала на одном боку, и всё равно она чувствует себя отдохнувшей. Рядом кто-то тихо дышит, груди касается чужое тепло. Может, Саша забралась к ней после очередного кошмара? Порой она так делает, и Микаса не видит смысла отказывать: у каждого свои страхи и способы с ними бороться. Например, она пришла вчера… Стоп. Глаза распахиваются, упираются прямо в плечо, со страхом поднимаются выше, к короткому тёмному ёжику на затылке. Микаса чувствует его вытянутое под одеялом тело каждым миллиметром обнажённой кожи, и волосы становятся дыбом, когда понимает, что он тоже полностью обнажён. Прийти ночью, под покровом темноты и собственной смелости — одно. Проснуться на рассвете в одной постели — совершенно другое. За окном только начинает сереть небо, со двора доносятся тихие голоса, сменяется караул. Значит, сейчас четыре. Мозг лихорадочно соображает, и Микаса тщетно пытается успокоить громко стучащее сердце, задерживает дыхание, приподнимаясь на локте и думая о том, как вылезти из кровати, не потревожив капитана. Она лежит у стены, чтобы встать, придётся через него переступить. Микаса выпрямляет руку, одеяло сползает к талии, и прохладный сквозняк покрывает кожу мурашками, заставляет соски съёжиться. Хочется нырнуть обратно, в теплоту кровати, но вместо этого она осторожно подползает к его ногам, спасительная спинка кровати уже близко, когда короткое: «Стоять!» заставляет буквально застыть на месте.       — Далеко собралась? — Леви перекатывается на спину, занимая большую часть кровати и вынуждая вжаться в холодную стену. Под оценивающим взглядом Микаса краснеет и стремительно тянет к себе одеяло, прижимает к груди, тем самым невольно обнажая его по пояс. Смотрит на выпирающую тазовую косточку, краснеет сильнее и поднимает глаза.       — Я задал вопрос, — холодно напоминает капитан, закидывая руку за голову.       — Я… я пришла, чтобы… — Микаса мнётся. Глупая, надо же быть такой глупой! И это она была лучшей в учебке?       — Я не спрашиваю, зачем ты пришла, — скучающе тянет Леви, словно уже устал от этого разговора. — Я спрашиваю, далеко ли ты собралась.       — К себе. — Микасе наконец удаётся взять себя в руки. Поймать каплю привычной злости на капитана, причин для которой у неё всегда множество. — Отвернитесь.       — Зачем?       — Мне надо одеться.       — И?.. — Леви приподнимает бровь.       Раздражённо выдохнув, Микаса отбрасывает одеяло, перебирается через его ноги, предварительно как следует на них надавив. Наклоняется, чтобы подобрать одежду и слышит отчётливый выдох. Решил её унизить? Не на ту напал. Она не поворачивается, одевается нарочито медленно, долго заправляет рубашку в брюки, расправляя складки на ягодицах, и только тогда смотрит на него через плечо, принимая отстранённый вид. Он по-прежнему лежит, не шевелясь, только глаза превратились в два уголька, а одеяло откровенно топорщится.       — Решила проверить границы моего терпения? — тянет Леви. Мышцы на руках напряжены, он готов к стремительному прыжку в любой момент.       — Ваша кровать гораздо удобнее тех, что в казарме. — Микаса медленно отступает к двери, не сводя настороженный взгляд с капитана. — Спасибо, что разрешили ею воспользоваться.       К её удивлению, он вдруг ухмыляется одним уголком губ и почти с восхищением бросает:       — Наглая сучка!       Микаса выскакивает в коридор, не думая, что кто-то может её увидеть — в это время в замке все спят. Чувствует себя так, словно только что избежала смерти. От лёгкости в груди хочется хохотать — редкое, бесценное чувство.       И оно угасает к утру. Когда во дворе раскладывают завернутые в мешки тела, и командующий сверяет имена. Особенно жутко смотреть на маленькие свёртки и думать, что совсем скоро их придётся отдать близким. Микаса ищет взглядом Эрена, застывшего на другом конце двора, переглядывается с Армином, стискивает зубы. А вечером без раздумий идёт по знакомому маршруту. На этот раз капитан не ждёт, пока она уснёт. Они раздеваются одновременно, не отводя глаз, и одновременно тянутся, сплетаясь ногами на кровати.       Тяжело дыша, Леви смотрит в потолок, думая, что её становится слишком много в его жизни, и что запрет на то, чтобы сближаться с кем-то, не зря написан кровью. Микаса поворачивает голову, смотрит пристально, долго, а потом шепчет:       — Можно я ещё немного полежу?       Он и не думал сразу прогонять. Решение уйти, как и решение остаться — только за ней. И всё же эта простая просьба стирает очередную грань между ними, когда Леви медленно кивает. Микаса отворачивается, смотрит в потолок, не пытаясь прикрыть наготу, и он открыто рассматривает, машинально запоминая россыпь из трёх родинок на левой груди, тонкий шрам на плече, пятно слишком светлой кожи у пупка. Тянется к нему, обводит контур кончиком указательного пальца. Её мышцы резко сокращаются, вздрагивают от прикосновения. Леви медленно поднимает её правую руку и большим пальцем гладит кожу чуть выше запястья, на которой темнеет то ли татуировка, то ли печать: три меча, заключённые в круг.       — Не знаю, что обозначает эта метка, — тихо, серьёзно говорит Микаса. — Мама передала мне её перед смертью.       Леви кивает, просто для того, чтобы как-то отреагировать. На самом деле ему бесконечно плевать на то, как именно появился этот знак. Зато не плевать на то, как удобно ложится её грудь в ладонь. Не плевать на то, что сейчас он чувствует стук её сердца.       После суда над Эреном о корпусе разведчиков будто забывают на время. Короткая передышка, которой все пользуются в своё удовольствие: Криста пропадает где-то с Имир, Саша, Жан и Конни совершают набеги в деревенский трактир, Армин постоянно в библиотеке, а Эрен попал в руки Ханджи, которая с маниакальным смехом исследует открывшиеся у него способности титана. Микаса распоряжается своим временем просто: днём тренировки, ночью — постель капитана. Она не желает признавать, что между ними что-то есть. Что-то, уже вышедшее за все рамки. Просто приходит, зная, что не встретит отказа. Её собственная непостоянная константа в постоянно меняющемся мире.       Внизу шумно, душно и громко. Заскучавшие разведчики громко хохочут, стуча кружками о столы. Начальство не против, главное, чтобы не перепились. Микаса с трудом высиживает положенные два часа, чтобы не вызывать подозрений. Потом неслышно выскальзывает из-за стола, пока никто не заметил. Наверху привычно тихо, только хлопает о стекло огонь в фонарях, подхваченный ветром из открытого где-то окна. Микаса сворачивает в нужный коридор и почти утыкается носом в Ханджи.       — Заблудилась? — улыбается она, поигрывая бровями. Очки закреплены на лбу, и без них Ханджи выглядит… почти обычной.       — Нет, — спокойно отвечает Микаса, хотя в голове бьётся тысяча оправданий, одно нелепее другого. Надежда на то, что Ханджи удовлетворит ответ, умирает моментально.       — Держи, — в руку ложится небольшой кожаный мешочек, наполненный чем-то сухим, шершаво перекатывающимся под пальцами.       — Что это?       — Как давно ты с ним спишь? — вопросом на вопрос отвечает Ханджи.       Микаса упрямо молчит, хотя смотрит с вызовом, стискивая пальцы на нагревающейся выделанной коже.       — Если бы каждый раз, когда мужчина вытаскивает свой член, была гарантия, что ты не забеременеешь, у нас бы не было столько покалеченных девушек, — спокойно произносит Ханджи, игнорируя собственный вопрос. — Леви, конечно, аккуратный, но не настолько. Завари и постоянно пей.       — Как давно вы знаете? — на удивление спокойно спрашивает Микаса.       — Достаточно давно, просто не знала, кто именно. — Ханджи усмехается. — И я бы посоветовала тебе вести себя тише, а то узнаю не только я. — Она подмигивает и поясняет: — Моя комната за стенкой.       Микаса краснеет, выдавливает тихое «ох-х» и смотрит себе под ноги, проклиная собственную несдержанность. Впрочем, видимо, капитан достаточно доверяет Ханджи, раз так спокойно ведёт себя у неё под носом. Когда открывается дверь, Микаса стремительно просачивается внутрь и выпаливает:       — Ханджи всё знает!       Леви пожимает плечами и равнодушно интересуется:       — Тебя это волнует?       — Конечно, волнует, — тут же отвечает Микаса, начиная злиться, что ему, кажется, плевать. Запоздало приходит страх от осознания того, как их связь может выглядеть в чужих глазах. Не то, чтобы на войне было место нравственным постулатам, и едва ли кто-то будет кричать о разнице в возрасте. Капитана уж точно никто не обвинит в совращении. Однако возможная реакция друзей заставляет внутренности поджиматься.       — Тогда уходи. — Леви отходит к окну, засовывает руки в карманы. Через минуту, не меньше, смотрит через плечо, бросает: — Ты ещё здесь?       — Зачем вам это? — севшим, непослушным голосом спрашивает Микаса, ненавидя себя за слабость, удерживающую на месте. Вот он — шанс всё закончить, так почему она не может им воспользоваться?       — Зачем мне это «что»? — Он снова смотрит в окно, и спокойное лицо отражается в идеально чистом стекле.       — Вы знаете, что я имею в виду.       — А зачем это тебе?       — Мне? — Микаса теряется. И правда, зачем? Необходимость чувствовать себя нужной? Но это не так, она ему не нужна, а он не нужен ей. Желание забыться? Тоже мимо — вместо этого она только и может, что постоянно думать о нём. Влечение? Однозначно, но разве этого достаточно, чтобы рисковать репутацией? Микасу осеняет: острый страх, прогулка по лезвию, адреналиновый всплеск, как там, за стенами. С ним ей кажется, что смерть ходит близко и каждый раз отступает в последний момент. С ним она чувствует себя почти всемогущей и вместе с тем уязвимой, словно он держит её жизнь в своих руках. С ним она умирает и возрождается снова и снова.       — Если мы покончили с выяснением отношений, — спокойно произносит Леви, поворачиваясь, — раздевайся.       Микаса вздрагивает от приказного тона, хмурится, сжимая кулаки, и вспоминает о мешочке, который всё ещё держит в руках.       — Ханджи дала мне это, — она приподнимает его двумя пальцами. — Чтобы не забеременеть.       — Я в ней не сомневался, — хмыкает Леви. — Хочешь спуститься на кухню за кипятком?       — Значит, вы с самого начала знали, что можно?.. Но тогда почему не сказали мне?       — А должен был?       Подавившись воздухом, Микаса растерянно моргает, не находясь с ответом. Смотрит, как он неспешно снимает серую майку с длинными рукавами, складывает и аккуратно вешает на стул. В этой неторопливости есть что-то завораживающее, но вместе с тем приходит мысль, что всё это — дежурное, привычное. Почти обыденное для него.       — Ты так и будешь стоять? — раздражение дребезжит в низком тембре. Леви подходит почти вплотную, смотрит в упор. Его взгляд гипнотизирует своей прозрачностью, сухая терпкость окутывает, заполняет собой лёгкие. Микаса чувствует себя пойманным в силки зверем, и это чувство ей не нравится. Она привыкла быть охотником, не жертвой. Леви — тоже. Пытаться установить над ним главенство бесполезно, он никогда не позволяет перехватить инициативу. Но взвинченные до предела нервы диктуют свои условия, и Микаса первой тянется к нему. Уверенно целует, наполняя комнату неторопливыми влажными звуками. Роняет мешочек на пол, отбрасывает в сторону ногой и гладит литую грудь, спускаясь к пояснице. Поднимает руки, позволяя снять такую же серую майку, непрерывно целует шею, пока он разматывает бинты.       — Лучше бы ты носила корсет, — шепчет Леви, коротко прикусывая шею над ключицей. — И юбку. Это было бы гораздо удобнее.       — Вам нравится такая одежда? — Микаса прикрывает глаза, перебирает короткий ёжик на затылке, путается в длинных прядях выше.       — Очень. — Леви жарко дышит прямо в ухо, вбирает мочку в рот, облизывает и тянется к губам. Грубо целует, подталкивая к кровати, пока Микаса расстёгивает ему брюки. Она покорно делает несколько шагов, резко разворачивает его и толкает назад. Раздевает, переступает через свои брюки и садится сверху, заводя его запястья за голову. Леви не говорит ни слова, смотрит выжидающе, свесив ноги на пол. Не шевелится, приподнимает тонкую бровь в немом: «Ну?..».       Член плотно прижат к животу, Микаса чувствует пульсацию, бьющую прямо между ног. Неторопливо скользит снизу-вверх, глядя в глаза — с этого ракурса капитан выглядит иначе, совсем по-новому. Снова двигается, просовывает ступни ему под колени для устойчивости, придавливая запястья к матрасу всем своим весом. Не подозревала, что это может быть так приятно: скользить по его длине, дразнить, не спеша. Микаса опускает руку вниз, приподнимается и впервые берёт его в ладонь, несмело, осторожно, словно боится сломать. Гладкий, твёрдый, влажный от её смазки — она ведёт по нему, и вдруг глаза Леви закатываются. Повторив движение, Микаса чуть крепче сжимает ладонь. Когда он несдержанно выдыхает, усиливает хват, повторяя ритм его толчков, когда он почти на пределе.       Рот Леви открывается шире, глаза окончательно скрываются под веками, на шее проступает, отчётливо пульсируя, вена. Микаса сама полыхает. Кожа искрится, наэлектризованная, лёгкие печёт. Она окончательно отпускает его напряженные запястья, выпрямляется и направляет его в себя. Опускается медленно, сразу до конца, и за собственным тихим стоном слышит другой — низкий, длинный. От этого звука под диафрагмой сладко сосёт, от обычно молчаливого капитана она слышит его впервые. Начинает двигаться, сперва неловко, постепенно выбирая необходимый угол, прислушиваясь к себе. Снова стонет несдержанно, когда тело пронзает первая вспышка. До красных пятен на коже упирается в его плечи, плавно раскачиваясь. Ловит взгляд — сталь, замутнённая дыханием.       Ладони Леви ложатся на спину, мнут кожу, впиваются в ягодицы. Хватит. Достаточно потакал её желаниям. Он тянет Микасу на себя, перехватывает одной рукой поперёк спины, фиксирует, не давая пошевелиться, и, упираясь пятками в пол, резко, рвано толкается, сопровождая движение громким, увесистым шлепком. Она коротко, звонко вскрикивает, утыкается носом в его шею, вспоминая предупреждение Ханджи. К финалу Леви всегда груб, несдержан, а сейчас словно сорвался наконец с цепи: с силой насаживает, перемежая удары с поглаживаниями. Микаса теряется в ощущениях, от вспышек боли до наслаждения и обратно. Стоны превращаются в мычание, пальцы впиваются в окаменевшие плечи, царапают. Хочется ответить ему тем же: отрезвляющей болью на самом краю перед общим падением. Сквозь грохот сердца и штормовой ветер дыхания она слышит тихие, на грани, стоны. Рывком Леви переворачивает Микасу на спину, впивается в плечо зубами, с силой присасывает, зажимая ей рот ладонью. Выходит и вдавливается в неё — она чувствует каждое движение его руки, скользящей по животу. Приглушённое мычание ещё звучит в ушах, когда Микаса обнимает его, ловя отголоски дрожи в раскрытые ладони.       Леви не спешит отстраняться. Лежит, распределив вес на колени, несколько раз судорожно выдыхает, сглатывает и приподнимается на локтях. Микаса осторожно убирает тонкие влажные пряди, упавшие на глаза, смотрит, смотрит, будто душу выворачивает, чтобы добраться до самого дна. Этот взгляд слишком серьёзный, глубокий и говорящий, чтобы можно было долго его терпеть. Поэтому Леви тянется к губам, размазывает её вкус, сплетается языком. А потом они долго лежат рядом, соприкасаясь плечами, усиленно делая вид, что ничего необычного не произошло. Что только что очередная грань не растворилась, исчезая без следа.       Проходит ещё два дня, во время которых Микаса живёт, как обычно, ровно до того момента, как не заметит невысокую фигуру капитана. Внутри моментально сбиваются настройки, нервы натягиваются и дрожат. Эрену сейчас не нужна её помощь, он в безопасности, и Микаса не замечает, как забота о нём отступает на второй план. Она готова сорваться по первому зову, проблема лишь в том, что никто не зовёт. У неё есть друзья и человек, за которого готова отдать жизнь, не раздумывая. Но только рядом с капитаном Леви Микаса не чувствует, что она одна. Возможно, дело именно в стремлении доказать друг другу, что они не вместе. Негласное соперничество, что они установили между собой, оставаясь наедине, превращается в постоянную борьбу, из которой оба выходят проигравшими.       Леви не хочет ничего анализировать. Привязанность — непозволительная, недоступная роскошь, которой нет места в его жизни. Но каждый раз, когда они выходят за стену, в одном он может быть уверен — Микаса из тех, кто всегда возвращается. И ему отчаянно хочется, чтобы это так и осталось константой.       — Тебе не кажется, что это уже слишком? — спрашивает как-то после совещания Эрвин. Леви стоит, прислонившись к стене, одной ногой опирается о неё, тщательно рассматривает идеально ровные ногти. Нехотя отрывает от них взгляд.       — Вы о чём?       — Не о чём, а о ком. — Эрвин сцепляет пальцы в замок перед собой, облокачивается о стол и тяжело вздыхает: ему самому неприятен этот разговор. — Не думал, что кто-то скажет, будто ты пользуешься служебным положением?       Бровь Леви едва заметно поднимается в вежливом интересе, руки сходятся на груди.       — Ханджи сказала? — Когда Эрвин кивает, Леви закатывает глаза. — Я бы так не поступил, вы отлично это знаете. Никто не заставляет её приходить.       — Не боишься, что она в тебя влюбится?       Леви иронично фыркает, качает головой. Вспоминает глаза, которыми Микаса смотрит на Эрена, и отчего-то под рёбрами оседает вязкая горечь.       — Дело твоё, конечно, — тянет Эрвин, отводя глаза, — но мне кажется, лучше с этим не затягивать.       — А когда у нас получалось хоть что-то затягивать? — верхняя губа Леви дрожит, приподнимается, обнажая зубы. Он зло цокает и стремительно выходит.       Весь этот разговор правильный до ломоты в костях. Не привязывайся. Не открывайся. Принимай смерть с честью. Хорони друзей с каменным лицом. Сколько их ещё впереди, свежих могил? Когда он пополнит их ряды? Когда их пополнит Микаса? Леви резко останавливается посреди двора, задирает голову, щурясь на солнце до рези в глазах. Слишком яркое, отчётливое видение растерзанного тела, бледного пятна вокруг пупка и нелепой татуировки-метки на оторванной руке. Он зло выдыхает через нос. Дерьмо.       За спиной что-то грохочет, Леви стремительно оборачивается и бросает в побледневшего новобранца, уронившего УПМ, бешеный взгляд. Медленно подходит, смотрит сверху-вниз, как тот ползает по земле, рывком поднимает за шкирку и шипит срывающимся от злости голосом:       — Хочешь, блять, быстро сдохнуть? Могу устроить и без выхода за стену.       — Ка-капитан Леви, — у парня сереет лицо, а зелёные глаза от страха становятся совсем светлыми, — про-просите, я…       — Капитан Леви! — кричит знакомый до крохотной интонации голос. — Разрешите обратиться!       Пальцы разжимаются, новобранец хватает УПМ в охапку и бросается со двора. Крутанувшись на пятках, Леви смотрит на Микасу, пронзает взглядом и дёргает плечом.       — Позже, Аккерман.       Эрвин прав, с этим пора заканчивать. Вечером приходит распоряжение от главнокомандующего: через два дня Разведкорпус отправляется в 57-ю экспедицию за стену. Леви стоит рядом с Эрвином, провожая застывшим взглядом выезжающий отряд. И заставляет себя не повернуть голову, когда Микаса проезжает мимо. Впрочем, она слишком поглощена разговором с Эреном, чтобы смотреть в его сторону.